Глава 15
Если бы не то, что голос из трубки звучал слишком по-настоящему, Линь Чжэся почти решила бы, что сейчас именно она видит сон.
Иначе как объяснить: одну секунду она думала об Чи Яо.
А в следующую секунду приняла от него звонок.
«Линь Чжэся», сказал голос с той стороны, пока она стояла в оцепенении, произнёс её имя ещё раз и добавил: «Слышишь меня?»
«……»
«Если слышишь, ответь хоть слово.»
Линь Чжэся поднялась и села, нажала выключатель источника, и спальня сразу озарилась светом.
Она откинула одеяло и слезла с кровати, сказав в телефон: «Слышу.»
Линь Чжэся взяла телефон, открыла дверь и увидела человека, опиравшегося о дверь лифта.
Чи Яо вышел в спешке: даже пальто не надел, волосы в беспорядке свисали на лоб, от всего его облика будто тянуло холодом; в руке он держал прозрачный зонт, опущенный остриём вниз, с которого капала вода.
Увидев, что она открыла дверь, он чуть шевельнул кончиками пальцев и завершил вызов.
Войдя в квартиру, Линь Чжэся спросила: «Ты одет так легко, тебе не холодно? Будешь горячей воды или чаю?»
«Воды.»
Она повернулась и пошла на кухню, снова спросив: «Почему ты ещё не спишь в такое время?»
Чи Яо: «Пришёл посмотреть, не дрожит ли какой-то трусишка (胆小鬼, дословно «трус», букв. «маленький желчный пузырь» — устойчивое выражение для обозначения пугливого человека; в китайской медицине желчный пузырь связывается с храбростью), спрятавшись под одеялом.»
Как самому этому трусишке, которого только что метко описали, Линь Чжэся на секунду перехватило дыхание.
Она протянула ему стакан с водой: «Хотя ты говоришь правду, не мог бы ты хоть немного сохранить моё лицо?»
Чи Яо взял стакан: «Каким образом?»
Линь Чжэся: «Например, придумай какой-нибудь другой повод, лишь бы не говорить вот так прямо.»
Побелевшие суставы пальцев Чи Яо легли на стеклянный стакан; Линь Чжэся уже была готова получить отказ, но увидела, как он слегка наклонил голову, подумал две секунды: «Тогда переформулировать?»
«Можно.»
Линь Чжэся кивнула и задала вопрос ещё раз: «Чи Яо, почему ты ещё не спишь в такое время?»
Чи Яо произнёс ровным тоном: «Бессонница, не могу уснуть, встал среди ночи прогуляться.»
Линь Чжэся: «……»
Чи Яо спросил: «Что-то не так? Закон запрещает гулять по ночам?»
Линь Чжэся: «Гулять в половине второго ночи, это как-то... натянуто звучит»
Сегодня вечером Чи Яо казался на удивление покладистым.
Он помолчал две секунды и снова придумал объяснение: «Вообще-то я тоже очень трусливый, меня разбудил гром, я ужасно напуган.»
«Этот повод подходит», - Линь Чжэся очень непринуждённо подхватила: «Не бойся, раз уж ты пришёл ко мне, я буду тебя защищать.»
Чи Яо чуть кивнул: «Спасибо.»
Линь Чжэся ответила: «Не за что.»
«Раз уж тебе так страшно», - Линь Чжэся вынесла одеяло из спальни, «может, сегодня ночью поспим в гостиной: я на диване, ты на полу, этот плед тебе.»
Чи Яо, прислонившись к стене, наблюдал за её хлопотами и произнёс безучастным тоном: «У тебя дома правило, что гости не моют посуду, но зато можно укладывать гостей спать на полу; весьма своеобразное гостеприимство.»
Линь Чжэся, расстилавшая подстилку на полу: «……»
«В этом только ты виноват», закончив, она положила подушку. «Я на самом деле очень хотела уступить тебе диван, но ты слишком высокий; из-за своей чрезмерно превосходящей комплекции диван тебе, пожалуй, может оказаться немного не по размеру.»
Чи Яо ещё не успел открыть рот, а она уже поунижала саму себя, лишив его всяких возражений: «А я, я всего лишь коротышка.»
Чи Яо в итоге смог выдать только одно: «Не ожидал от тебя такого самосознания (自知之明, устойчивое выражение «знать себя», «трезво оценивать свои возможности»; восходит к «Дао дэ цзин» Лаоцзы: «знающий других мудр, знающий себя просветлён»).»
Линь Чжэся: «Как и должно быть.»
В гостиной работало отопление, и даже без одеяла не было холодно, но Линь Чжэся всё равно закуталась, свернулась на диване и приготовилась спать.
Чи Яо пока не ложился: сидел, согнув ноги, на ковре, спиной к дивану.
За окном по-прежнему сверкали молнии и гремел гром; время от времени молния ударяла, на миг освещая небосвод.
Возможно, из-за того что в комнате появился ещё один человек, Линь Чжэся вдруг почувствовала, что гром будто отдалился от неё.
Центральный свет в гостиной уже был выключен.
Лишь один слабый маленький светильник ещё горел.
Линь Чжэся лежала с открытыми глазами и в слабом свете видела тонкую шею юноши.
«Чи Яо.» Линь Чжэся окликнула его.
Чи Яо произнёс «мгм», давая понять, что слушает.
Помимо звуков за окном, в комнате оставались лишь их редкие, время от времени переговоры друг с другом.
«Ты чем занимаешься?»
«Сюй Тин написал, отвечаю ему.»
«Он в такое время тоже не спит.»
«Мм, у него не всё дома.»
Линь Чжэся напомнила: «Мы тоже не спим.»
Чи Яо сказал: «Это другое.»
Линь Чжэся спросила: «……Чем же другое?»
Чи Яо: «Потому что у меня двойные стандарты.»
«……»
На некоторое время наступила тишина.
Линь Чжэся снова тихо спросила: «Что ты хочешь завтра утром поесть?»
Она добавила: «Я немного проголодалась, завтра утром хочу сяолунбао (小笼包, «маленькие пакетики на пару», традиционное блюдо китайской кухни: небольшие паровые пельмени с бульоном внутри; особенно известны в Шанхае и Цзянсу).»
«Тогда тебе нужно сначала уснуть», - сказал Чи Яо.
«О.»
Линь Чжэся закрыла глаза.
Снаружи гром больше не гремел; с закрытыми глазами она слышала лишь тихий шелест дождя.
Она вспомнила, что в первый раз раскрыла перед Чи Яо свой страх перед грозой очень-очень давно.
Так давно, что она уже не могла точно вспомнить, в каком именно году.
Кажется, это было на второй год после того, как они переехали сюда; той ночью прошла гроза.
В то время Линь Чжэся ещё была «тигрицей», державшей в страхе весь жилой квартал, а Чи Яо всё ещё был её «младшим братом», признанным ею в одностороннем порядке.
В тот день Линь Хэ и Вэй Пин пошли на корпоратив у коллег; поев, они ещё пошли петь караоке в KTV, и когда поехали домой, уже перевалило за полночь; тем временем дождь усилился, и из-за погоды они застряли в пути, а телефоны у обоих разрядились.
Привычка Линь Чжэся бояться грома ни разу не проявилась при Линь Хэ, потому что если в доме был кто-то из близких, ей на самом деле не было так страшно. Поэтому Линь Хэ знала лишь, что дочь не любит грозу, но не знала о её страхе перед громом; она думала, что в такое позднее время дочь, должно быть, уже спит.
Но в ту ночь Линь Чжэся не спала.
Она сжимала телефон, всё тело было напряжено, она снова и снова звонила Линь Хэ.
«Абонент, которому вы звоните, недоступен...»
«Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала...»
«……»
Губы Линь Чжэся побелели; она думала про себя:
Почему не дозвониться до них.
Пусть бы хоть просто взяли трубку.
Ей бы хватило услышать хоть какой-нибудь голос.
Преследовавший её страх был подобен непрестанно прибывающему приливу, почти готовому поглотить её.
В конце концов она и сама не знала, что на неё нашло: не взяв зонта, под дождём присела на корточки у двери Чи Яо; когда он открыл дверь, она была промокшей насквозь с головы до ног.
«Твой старший брат только что вышел», - зуб на зуб не попадая, она придумывала отговорку: «Забыла ключи.»
«……»
Уменьшенная копия Чи Яо встала в дверях и некоторое время смотрела на неё: «Ты выходишь на улицу посреди ночи?»
«А нельзя?» - сказала она, стуча зубами. «Мне просто нравится выходить на улицу посреди ночи.»
В итоге Чи Яо впустил её в квартиру и дал ей нераспакованный комплект одежды и полотенце.
В то время у Линь Чжэся ещё были короткие волосы; надев одежду мальчика, она была похожа на маленького мальчика.
Поначалу Чи Яо думал, что она дрожит, потому что устала и промокла под дождём, но спустя полчаса после того, как зашла в квартиру, Линь Чжэся всё ещё сидела, съёжившись в углу дивана, и тряслась.
Чи Яо, кажется, несколько раз спросил «тебе холодно?», но она никак не реагировала.
Только когда Чи Яо встал прямо перед ней и протянул руку, чтобы проверить её температуру, она пришла в себя.
«В детстве», - Линь Чжэся почувствовала ту каплю тепла, которая прикоснулась к её лбу; это тепло вернуло её обратно; она вдруг не смогла сдержаться и сказала: «Вот так ушёл мой папа.»
«У него на стороне была другая женщина, и ещё... другие дети.»
«Гром гремел очень громко, я долго его просила, он всё равно ушёл.»
Эти несколько фраз всё время были спрятаны глубоко в её сердце.
Она боялась расстраивать Линь Хэ и никогда не говорила об этом.
Этот страх, который она всё время таила и о котором даже Линь Хэ не знала.
С того момента появился ещё один человек, которому это стало известно.
Линь Чжэся закрыла глаза; выходя из воспоминаний, услышала рядом тихое шуршание, это Чи Яо лёг.
Они лежали совсем близко; диван был невысокий, и если бы она опустила руку и чуть сдвинулась к краю, то коснулась бы волос Чи Яо.
Она потянула одеяло повыше, укрылась до самого носа и приглушённым голосом сказала: «Чи Яо, Чи Яо, ты уже спишь?»
«Нет.»
«Я не могу уснуть.»
«……»
«Ты умеешь рассказывать истории?» - снова спросила Линь Чжэся. «Может, если послушаю историю, усну немного быстрее.»
Чи Яо переспросил: «Тебе сколько лет?»
Линь Чжэся невозмутимо ответила: «В этом году три года.»
Попросить рассказать сказку перед сном она сказала просто так, не подумав.
В конце концов, Чи Яо и слова «сказка перед сном» совершенно не вяжутся друг с другом.
Ему больше подошли бы страшные сказки.
Но сегодняшний Чи Яо был на редкость покладистым, таким покладистым, что она не удержалась и позволила себе чрезмерные просьбы.
В темноте гостиная помолчала немного, затем послышался лёгкий звук, и потом Линь Чжэся увидела, как чуть ниже края дивана появился огонёк: Чи Яо разблокировал телефон, сдвинув экран.
«Что слушать будешь?»
«Что угодно, лучше что-нибудь подходящее для девочек.»
Через некоторое время Чи Яо без всякого выражения начал: «Давным-давно жил один кабан.»
Линь Чжэся, свернувшись под одеялом, почувствовала, что немного задыхается: «Ты что-то не, то, не так, по, ни, ма, ешь о девочках!»
Прошло ещё немного времени.
Чи Яо долго листал телефон и нашёл одну историю: «В лесу жили маленькие кролики... тьфу, кролики это хотя бы нормально.»
Ну, это ещё куда ни шло.
История про кроликов вряд ли обернётся чем-то из ряда вон выходящим.
Линь Чжэся замолчала и позволила ему читать дальше.
Когда Чи Яо рассказывал историю, голос его по-прежнему был безэмоциональным; в словах даже угадывалось личное отношение в духе «что это за идиотская история», но поскольку он говорил намного тише, да ещё и под покровом ночи, Линь Чжэся вдруг показалось, что голос рядом звучит даже немного нежно.
«Крольчата вышли собирать морковку. Крольчонок Тутý, на полуслове он остановился, чтобы съязвить: «Это ещё что за имя.»
Линь Чжэся: «Не импровизируй как попало, это разрушает атмосферу истории.»
Чи Яо: «И так уже кролик, ещё и назвать его Тутý?»
Линь Чжэся: «……Тебя это не касается.»
Чи Яо: «Рассказчик здесь я, мне кажется, это неудобно произносить (拗口, букв. «вязнет во рту», то есть труднопроизносимое слово).»
Линь Чжэся, свернувшись под одеялом, не желала с ним спорить и небрежно сказала: «Тогда дай ему другое имя.»
Голос Чи Яо на секунду замолчал, потом продолжил читать безразличным тоном: «Крольчонок Ся-ся вышла из дому с корзинкой и любимым зонтиком из листьев лотоса.»
«……»
«Даже если менять имя», Линь Чжэся захлестнуло волной стыда, «только, не, моё, имя!»
Эта скучная история про сбор моркови оказалась слишком длинной.
По дороге крольчонок встретил сначала чёрного медведя, потом хитрую лису; лиса обманом забрала зонтик из листьев лотоса, а потом испортилась погода и начался дождь.
Когда Линь Чжэся слушала вторую половину истории, она уже чувствовала, что клонит в сон; не дожидаясь конца, она с закрытыми глазами сонно спросила: «……А конец какой?»
Чи Яо пролистнул страницу вниз.
В эти несколько секунд паузы он услышал ровное дыхание Линь Чжэся.
Она заснула, так и не дождавшись конца истории.
Глаза Чи Яо, скрытые за упавшими на лицо прядями волос, осветились экраном; он опёрся на руку и приподнялся, чтобы посмотреть на человека, лежащего на диване.
Волосы у девочки были в беспорядке, растрёпанными рассыпались по дивану; она спала на боку, одна рука была прижата к щеке, другая свисала с края дивана; тонкое запястье почти касалось его волос.
Чи Яо смотрел некоторое время.
Сегодняшняя Линь Чжэся и та Линь Чжэся, что сидела съёжившись у него на диване много лет назад, постепенно совместились в одном образе.
Только помимо той ночной грозы из детства ему пришёл на память ещё один образ.
Это было несколько лет назад, накануне первого дня в средней школе.
Первоначальным побуждением Линь Хэ отправить Линь Чжэся в женскую школу было то, что в жилом квартале та совсем распоясалась.
«Ты девочка», - Линь Хэ разозлилась не на шутку. «Целыми днями гоняться за Хэ Яном, это разве хорошо?»
Тогдашняя Линь Чжэся упрямо вздёрнула подбородок: «Это он первый начал.»
Линь Хэ воскликнула: «А ты ещё и огрызаешься!»
Линь Хэ схватила метлу и хотела её отшлёпать, но Линь Чжэся всегда успевала убежать; и так они нередко разыгрывали по всему двору сцену противостояния матери и дочери.
Линь Чжэся ответила: «Это он первый задирал Чи Яо.»
Линь Хэ спросила: «Тогда можно было поговорить с ним по-человечески, зачем было распускать руки?»
Линь Чжэся с видом, который сама считала невозмутимым, сказала: «В мужском мире проблемы решаются кулаками.»
Линь Хэ рассмеялась от злости и, продолжая гнаться, кричала: «……Иди сюда, не беги, я сейчас тоже буду решать наши с тобой проблемы кулаками, стой, говорю!»
Поначалу Линь Чжэся не видела в женской школе ничего плохого: в конце концов, учиться так учиться, пока дата начала учёбы не начала приближаться всё стремительнее и она не поняла, что все остальные ребята из квартала идут в одну школу; а значит, они смогут ходить туда вместе, возвращаться вместе и даже вместе ходить в ларёк за едой.
Только она одна, совсем одна, в другой школе.
Накануне первого дня учёбы она наконец сломалась и долго-долго плакала перед ним, поникнув: «Я не хочу идти в школу одна, я тоже хочу вместе с вами, я больше никогда не буду драться с Хэ Яном, буду разговаривать с ним по-человечески, ведь можно же?»
Плача, она даже икнула.
В тот вечер Линь Чжэся сказала много всего; среди прочего была такая фраза: «……Чи Яо, можешь стать девочкой и пойти со мной в школу?»
Это был один из немногих случаев, когда она показала ему свою слабость.
Как и со страхом перед грозой: у неё был маленький характер, она очень боялась разлуки между людьми, ей всегда не хватало ощущения безопасности.
Образ из воспоминаний сменился.
Сменился на картину из средней школы: после заполнения анкеты при поступлении учитель попросил его зайти в учительскую, и завуч лет сорока с чем-то заговорил осторожно, с осторожной интонацией: «Первая городская школа и Вторая городская школа, ты случайно не лишнюю черту дописал?»
«Не дописал», - он услышал тогдашний голос самого себя: «Я так и написал: Вторая школа.»
……
Чи Яо отвёл взгляд и посмотрел в телефон.
Увидел, что в истории про маленьких кроликов, собирающих морковку, конец описан буквально в одну строчку: «Когда дождь прошёл, они наконец набрали морковки и радостные отправились домой.»
«В конце дождь кончился и выглянуло солнце», - голос Чи Яо был очень тихим: «Крольчонок увидел радугу. Спокойной ночи, трусишка.»