Глава 13
На третий день пути лес расступился, и впереди встали горы.
Вонн увидел их из окошка и сначала не понял, что это. Тёмная стена до неба, а поверху — белое. Не облака: облака двигались, а это стояло.
— Снег, — сказал Дерек, глядя на его лицо, и все засмеялись.
Вонн засмеялся с ними. Снега он не видел никогда — в их краях зимой дожди, а не это.
— У нас лёд денег стоит, — сказал он, не отрываясь от окна. — Мать порошок покупает, в погребе делает. А тут оно лежит. Само. И никому не надо.
— А порошок тот знаешь из чего? — Дерек усмехнулся. — Не из снега. Из того, что мы внизу бьём. Рога, железы. Алхимики берут, не торгуясь. Внизу главное — головы не портить.
Вонн обернулся. Порошок из погреба — и твари из подземелья. Он полтора года смотрел, как мать сыплет щепотку в ведро, и не знал, что сыплет.
Снова отвернулся к окошку. Смотрел на белое, пока дорога не повернула, и думал, что ещё год назад не знал, что чего-то не видел.
На привале он не сел.
Остальные разошлись — Дерек с Салисой к поляне, Фарес к своей мишени, кучер к лошадям. Вонн отошёл к краю, где трава была ровнее, встал, как ставил себя каждый свой день полтора года, — и начал.
Первое движение. Второе. Дыхание. Третье.
Он не думал, что на него смотрят. Он вообще ни о чём не думал — схема шла сама, тело знало её лучше головы. К середине, как всегда, ноги и спина налились. Голова была ясная — тому он научился. Но тело к концу гудело, как после чурок, и он не понимал, почему: схема не такая уж длинная.
Закончил. Выдохнул. Открыл глаза.
Маркус стоял в трёх шагах и смотрел. Не в первый раз — он видел это каждый привал. Сегодня подошёл.
— Точно делаешь, — сказал он. — Как будто с рождения.
Вонн не знал, что ответить, и промолчал.
Дерек с поляны видел, что Маркус подошёл, — и не стал мешать. Парень из посёлка казался ему теперь не таким простым, и лезть наперёд он не хотел. Понадобится — поможет. Пока — смотрит.
— Только вторая половина тебя выматывает. Вижу. — Маркус подошёл ближе. — Это физическая очистка, да? Она для всех одна, не только для вашего брата. Мне её тоже давали.
Вонн смотрел на него — и вдруг понял.
Три дня. Три дня он ехал в одной карете с четырьмя людьми, которые всё это проходили. Которых учили. У которых были наставники. Три дня — и ни разу не подумал спросить.
Он полтора года считал, что Призыватель идёт своей дорогой. Что его книга — про него, а их дело — про них. Морниса он спрашивать не думал: тот гонял брёвна и подтягивания, а не схемы из книг, и в университете со Слабым не был. И оказалось, что первая ступень у всех одна, и он бился в неё один, когда рядом сидел человек, который знал.
Он ругал себя — молча, но крепко. Потом опустил голову — не от стыда, а как опускают, когда готовы слушать.
— Покажи, — сказал он.
Маркус снял броню. Не спеша, как снимают каждый день: ремни, нагрудник, наплечники — на траву. Остался в рубахе, и без брони оказался не таким огромным, просто крепким.
Встал. Первая стойка.
Вонн просиял, потому что это была она — та самая, со схемы. Круг в круге, человек в центре.
Маркус пошёл. Первое, второе, третье. Вонн следил и не верил: тот делал всё то же, что он, — но вдвое быстрее. И там, где Вонн к середине сбавлял, Маркус шёл ровно, как идут по знакомой дороге. Закончил, встал, выдохнул один раз — и стоял, будто ничего не делал.
— Как? — спросил Вонн.
Маркус засмеялся.
— Обычная ошибка. Не ты первый. — Он постучал себя по груди. — Дышишь отдельно, двигаешься отдельно. А надо вместе. Тело просит воздуха, когда напрягается. Не дашь — мышцы горят. Горят — это не беда, это работа. Не бойся.
И стал показывать. Не всю схему — по кускам. Здесь вдох. Здесь выдох. Здесь задержать — на вдохе. Здесь — на выдохе. Вонн смотрел и чувствовал, как внутри что-то складывается: дыхание из книги, движения из книги, — они были у него полтора года, оба, только он делал их по очереди.
Когда Маркус замолчал, он попробовал — двигался медленно, сбивался — и сразу ощутил новое: боль пришла, но не в голову, а в тело.
Маркус увидел по лицу, что Вонна прихватило.
— Нормально. Значит, правильно делаешь. Первый раз всегда больно.
Вонн остановился, тяжело вздохнул, размял суставы и погнал с начала.
Маркус улыбнулся и кивнул. Больше он не нужен — тот уже не слушает, складывает.
— Дальше сам, — сказал он. — Тупому объяснять — время терять. А ты не тупой.
Взял броню, взял щит и пошёл к карете складываться. Скоро обед.
Всё тело покалывало, дыхание сбилось. Он остановился и сел на траву. Нужно было успокоиться.
Он не думал про Маркуса и не думал про обиду — её не было. Он думал про то, что только что услышал.
Техники — не упражнения. Каждая закрывает своё: одна — тело, другая — голову, третья — то, чему он не нашёл слова. Но закрывают они не по очереди. Их можно сложить.
Дыхание и движение. Это Маркус показал. А что, если ментальную и духовную — тоже? Что, если он все полтора года держал три ключа и пробовал каждым отдельно, а замок был один?
Он уже поднимался попробовать, когда услышал:
— Вонн. Когда обед?
Салиса стояла у кареты с учебным мечом в руке — ей ещё было что делать до еды, и она прикидывала, успеет ли.
Он посмотрел на неё, на солнце, на карету, где ждал котелок.
— Отдохни, — сказал он. — Почти всё готово. Только разогреть.
И пошёл к котелку. Замок подождёт.
После обеда Дерек уделил ему ещё немного времени.
Не спарринг — стойки. Как держать. Куда смотреть. Что такое центр тяжести и как он уходит, когда меч начинает двигаться, и как за ним успеть. Вонн слушал и повторял, и выходило по-прежнему плохо, но теперь он хотя бы знал, что именно плохо.
Дерек больше не смеялся. Смотрел внимательно — так, как смотрят на того, кого не до конца поняли.
Оставшиеся дни шли так же: дорога, привал, тренировка, обед, дорога.
Только теперь каждый свободный час Вонн тратил на одно. Он пробовал сделать как Маркус — и сразу понял, что это не «взять одно и добавить другое». Стоило сосредоточиться на дыхании — сбивались движения. Стоило вернуться к движениям — дыхание шло само, как раньше, отдельно.
Значит, не добавить. Значит — учить заново. Ту же схему, с самого начала, но теперь с дыханием внутри неё, а не рядом.
Это его не расстроило. Наоборот. Если бы всё складывалось легко — любой мог бы. А раз тяжело, значит, дорога настоящая.
А вечером ныло всё — ноги, спина, руки до плеч. Он сидел в карете и терпел, и никому не сказал. Признаться, что после одной схемы тело не слушается, — значит снова стать парнем из посёлка. А он только начал быть кем-то ещё.
На четвёртый день горы обступили с обеих сторон.
Такие, что не видно вершин, — только белое уходит вверх и теряется. Зелень поднималась по склонам, поднималась, а потом кончалась, и дальше была одна белая простыня без края. Вонн смотрел, пока не заболела шея.
В последний день он попросился на козлы.
Кучер посмотрел на него, пожал плечами и подвинулся. Ему было непривычно ехать с кем-то рядом — он сам так сказал, — но он был не против.
Они болтали обо всём. Про лошадей, про дорогу, про то, что в горах весной сходит вода и тогда лучше ждать. Вонн смотрел, как кучер держит вожжи — не тянет, а разговаривает с ними, — и как лошади слушают. Попробовать не просил. Не доверил бы, да и не надо.
Просто ехал и смотрел на белое.
К полудню пятого дня дорога вышла из гор на плоское место, и там стоял забор.
Высокий, жердяной, с воротами. За воротами — палатки, костры, люди. Две стоянки: одна ближе, другая дальше, и между ними пусто.
Карета въехала в ворота и остановилась.
Вонн слез с козел и посмотрел туда, где кончались палатки. Там была скала, и в скале — тьма.
Осталось три дня. Только теперь — там.