Глава 10
Пробуждение в этом году прошло без него.
То есть он был — стоял в зале со всеми, как год назад стоял Тамек, и смотрел. Но кристалл трогали другие.
Двоим выпал Посредственный, троим Слабый. Значительных не было, и старейшина с чтецом вели своё ровно, без заминок, как ведут привычное. Гости из университетов — на этот раз трое — смотрели и записывали.
Вонн стоял у стены и ловил себя на том, что считает. Год назад он поднялся по трём ступеням, положил ладони, и весь зал ахнул. Сегодня никто не ахал. Пятеро с даром, никого особенного, обычный год.
И он стоял среди тех, кто смотрит.
Год. Он честно посчитал: год.
Пятьдесят с чем-то дней, которые мать ему дала. На каждом — схема от начала до конца, дыхание, перерывы. Всё, как в книге. Всё, как надо.
И ничего.
Тело слушалось — это осталось. Даже стало лучше: он теперь чувствовал, когда устал, раньше, чем уставал. Но к отклику это не вело. Отклик был словом в книге, и за год оно не стало ничем другим.
Где он ошибался?
Он искал, как ищут потерянную вещь: в комнате, на дворе, у колодца. Дыхание — правильно. Движения — правильно, он проверял по картинке сотню раз. Еда — по книге. Перерывы — по книге. Он делал всё, что было написано, и не получал того, что было обещано.
Значит, что-то не написано. Или написано так, что он не понимает.
Это раздражало. Не отклик — его отсутствие можно было терпеть. Раздражало, что он не знает, где искать.
Он стал говорить меньше. Не нарочно — просто нечего было сказать. Мать спрашивала «ну?» — он отвечал «ничего», и это было честно. Она перестала спрашивать. Не обиделась — увидела, что спрашивать не о чем.
Она видела и другое. Как он ест, глядя в стол. Как встаёт из-за стола раньше, чем доест. И как оживает — единственный раз в месяц, когда по дороге из столицы проходит телега со студентами.
Студентов он знал уже полгода.
Их посёлок стоял на пути из столицы к учебному подземелью — не единственному, их было несколько, и студентов распределяли, чтобы не толпились в одном. Раз в месяц, иногда чаще, через посёлок проходили телега или две с молодыми людьми в форме и останавливались на ночь у корчмы.
Студенты были старше — лет на пять, не меньше. Младших одних не отпускали. Они уже отучились сколько-то, уже умели что-то, и в подземелье ехали не смотреть, а работать: так им засчитывали часть учёбы.
Вонн ходил к корчме, когда они приезжали. Сначала просто посмотреть — от двери, пока они сушили сапоги у очага. Потом сел за соседний стол, где корчмарь не гнал, если сидеть тихо. К осени его уже знали — не по имени, просто как парня из посёлка, который всегда тут.
Они говорили о подземелье так, будто это место, куда можно пойти и вернуться. Не как про Проход — про Проход говорили с оглядкой. Подземелье было работой: спустился, отработал, поднялся. Опасно, но не так, чтобы не ездить.
И там платили. Не университет платил — то, что добывали внизу, продавалось наверху, и студентам шла доля. Один сказал, что за три подземелья накопил на сапоги — и показал такие, каких в посёлке не было ни у кого.
И там — Вонн слушал это, не дыша, — там развитие шло быстрее. Тот же студент сказал: месяц внизу стоит года наверху. Остальные засмеялись, но не спорили. Что-то там было — в воздухе, в земле, — чего наверху нет.
Вонн приходил домой от корчмы и лежал без сна.
Месяц внизу — год наверху. А если дело не в нём? Если дело в том, что здесь, наверху, оно вообще не выходит — ни у кого, — а он просто не знал, потому что сравнивать было не с кем?
Мысль была опасная. Он это чувствовал. Полгода он её отгонял.
А после того, как постоял у стены и посмотрел, как пятеро кладут ладони на кристалл, — перестал.
Студенты жаловались на еду.
Он слышал это все полгода и не слушал — слушал про подземелье. А теперь услышал. Говорили они об этом каждый раз: в дороге кормят плохо, сухари да вяленое, готовить некому и некогда, а в подземелье вообще едят что придётся.
Кто-то из них когда-то сказал: за нормальный горячий ужин отдал бы половину доли. Вонн тогда пропустил мимо ушей.
А теперь, лёжа без сна после праздника, вспомнил. И понял, что нашёл.
Не силу — её у него не было. Не дар — он не работал. Но еду он мог. Мать готовила всю жизнь, и он рядом с ней стоял всю жизнь, и что-то видел. Если научиться по-настоящему — так, чтобы студенты ели и просили ещё, — то он им нужен. Не как Призыватель. Как тот, кто кормит.
А если он им нужен, они возьмут его с собой.
Он не сказал этого никому. Просто на следующее утро спросил мать, как она делает похлёбку, чтобы не пригорала.
С того дня у него стало три дела вместо одного.
Свой день — схема, как раньше. Площадка у Морниса — раз в седмицу, как и было, но теперь всерьёз: таскать придётся много, а он сдал. И каждый вечер — очаг.
Мать учила, как учила бы любому делу: показала раз, второй, потом отошла и смотрела. Он путал, пересаливал, сжигал. Она не ругалась — молча выливала и ставила заново. Он делал заново.
Через месяц он готовил похлёбку не хуже неё. Через два — кашу, которую она попробовала и промолчала, а промолчала она потому, что каша вышла лучше.
Он запоминал с первого раза. Это она заметила давно — и теперь видела, как это работает: сказала один раз про соль, и он больше не пересаливал. Показала, как держать нож, — и нож встал в руку правильно.
И глаза у него снова блестели. Не как в первую седмицу после пробуждения — иначе, спокойнее. Но блестели.
Инесса не знала, отчего. Он не говорил, а она не спрашивала. Решила: к лучшему. Научится готовить — голодным не останется, а голова у него такая, что и заработать сможет. Хоть в корчме, хоть при обозе.
Она не знала, что он думает про обоз то же самое. Только не при обозе — с обозом. Туда, куда тот едет.
У соседа он выпросил книгу про травы.
Не про лечение — про лес: что можно есть, что нельзя, что помогает от живота, а от чего сам живот заболит. Сосед удивился, но дал. Вонн читал вечерами — читать мать не запрещала, только схему.
С другим соседом стал ходить на рыбалку. Раз в седмицу, на рассвете. Сосед был молчаливый, показывал, не объясняя, и Вонн смотрел и запоминал: где стоять, как забрасывать, как снимать с крючка, чтобы не порвать.
На третьей рыбалке, пока Вонн собирал снасти, сосед смотрел ему в спину и чесал затылок.
— А не ошибся ли кристалл… — пробурчал он себе под нос. — Может, Слабый, а не это вот.
Вонн не слышал.
С рыбалки он приносил рыбу и готовил её сам. Мать ела и хвалила — не словами, тем, что ела.
К зиме готовка была на нём целиком. Мать приходила с общинных и садилась за стол, где уже стояло. Первый раз она посмотрела на миску, на него, снова на миску — и села. Второй раз просто села.
У неё появился вечер. Она не знала, куда его девать: сидела у окна с шитьём, которого раньше не успевала, и иногда забывала шить.