Глава 9
Мать ушла затемно. Вонн слышал, как она собиралась внизу, как звякнула щеколда, — и остался лежать, глядя в потолок.
Сегодня был его день.
К этому они пришли не сразу — сначала он засиживался при свече допоздна, а утром еле вставал, и мать смотрела на круги под глазами и молчала. Потом перестала молчать. Три дня она на общинных, один на рынке, а остальные — дом, огород, дрова. Вонну до восемнадцати повинности не полагалось, но домашних дел хватало на все шесть. И мать сказала: один из них твой. Делай, что тебе там надо.
Не спросила, что надо. Просто дала день.
Три месяца прошло. Он посчитал вчера, на ярмарке, когда увидел рыжего.
Тот стоял у лавки с сукном, а вокруг суетились родители: мать прикладывала к нему отрезы, отец спорил с торговцем о цене. Собирали в столицу, чтобы там он ни в чём не нуждался.
Вонн смотрел издали и видел то, что за три месяца сделала с рыжим работа. Плечи раздались, шея стала толще, руки — в рукавах не помещались. Тот стоял и не замечал, что на него смотрят: девчонки с их улицы, две сразу, прошли мимо и оглянулись.
Рыжего гоняли по-настоящему, и ранг помогал: с рангом Значительный сила и ловкость давались легче, чем остальным, книга так и писала.
Вонн тогда посмотрел на свои руки. Руки как руки. Рубаха на локтях не тянула.
Зависти не было. Он это проверил в себе, как проверяют, не болит ли зуб, — и не нашёл. У рыжего своя дорога, у него своя, и они никак не пересекаются. Копьё и призыв — это не соседние ступени, это разные лестницы.
Но проверить себя он всё-таки проверил.
Три месяца — двенадцать дней. Ментальная очистка — каждый из них. Дыхание он теперь держал ровно, не сбивался на пятом вдохе, не думал про Корнея и дрова. Физическая — движения по схеме выучил так, что мог делать с закрытыми глазами. Духовная — там вообще было непонятно, что делать, и он делал то же самое, только дольше.
Что изменилось?
Ничего. Он лежал и честно перебирал: ничего.
Ментального отклика не было. Потоков в теле он не чувствовал. Того, что книга называла гармонией, — тоже.
Но было другое, и это он заметил только сейчас, лёжа: голова больше не болела. В первые седмицы он просыпался с гудящим затылком и таскал его с собой до полудня.
А один раз решил через силу — ещё, и ещё, и ещё, пока не получится. Провалялся потом целый день с такой головой, что свет резал глаза. Мать тогда напугал — она чуть не запретила ему книгу вовсе, уже открыла рот, но не сказала. До сих пор, когда вспоминал, передёргивало.
Теперь — нет. Он научился останавливаться раньше, чем заболит, делать перерыв, дышать просто так. Книга говорила про перерывы, и он сначала не слушал, а после того дня — стал.
И ел он теперь иначе. Физическая очистка требовала — и он ел то, что требовала, и в те часы, что требовала, насколько это выходило при их столе. Мать заметила и ничего не сказала, только стала класть ему в миску то, что он просил.
Это был не отклик. Это была просто привычка.
Вонн сел на кровати.
Дня не хватало. Он это чувствовал нутром, не считая. Один день в седмицу — и все остальные, когда тело занято другим. После ужина мать заниматься запретила — он потом плохо спал, а ей с ним воевать по утрам времени не было. Книга говорила «стабильность важна», и он думал, что стабильно значит «раз в седмицу хватит». А оно, похоже, значило «каждый день».
И тут он понял про ранги.
Исключительный — на день меньше отработки. Колоссальный — один день вместо трёх. Превосходный — ни одного. В первый вечер с книгой он прочитал это как награду: вот сколько платят за высокий ранг. А это была не награда. Это было условие. Чтобы стать тем, кем тебя записали, нужны дни. Много дней. Государство не награждало Превосходного свободой — оно давало ему время, без которого ранг так и остался бы словом на бумаге.
Откупиться от дней можно было за деньги — сосед из крайнего двора так и делал. Но у них с матерью денег на откуп не было и не будет.
Значит, у Вонна был один день в седмицу. Тот, что дала мать.
Он встал.
Весь день он делал то же, что всегда, только не торопясь. Между подходами — перерыв, как книга велела. В перерыв — поесть, что было. Потом снова.
К вечеру не болело нигде. И не откликалось нигде.
Мать вернулась, когда солнце садилось. Вонн услышал щеколду, потом её шаги — медленные, она устала, — потом плеск воды в сенях.
Он спустился.
Она стояла у очага спиной к нему и не обернулась. Он сел за стол.
— Ну? — сказала она, не оборачиваясь.
— Ничего.
Она кивнула — он видел по затылку — и поставила перед ним сковороду. Не тарелку, сковороду, потому что тарелки надо было мыть, а она устала.
Вонн ел руками, прямо со сковороды, и ворчал. Что схему выучил, а толку нет. Что книга говорит «отклик», а что это — не говорит. Что у рыжего плечи, а у него — ничего.
Мать слушала, стоя у очага, и молчала. Один раз хмыкнула — когда он сказал про плечи.
— Ешь, — сказала она.
Он ел.
Потом она села напротив и стала есть с той же сковороды, и они ели молча, и было слышно, как за окном кто-то гонит коз. Вонн доел, вытер сковороду хлебом и отодвинул её.
— В следующий раз получится, — сказал он.
Мать посмотрела на него. Потом на сковороду. Потом снова на него.
— Помой, — сказала она.
Он встал и понёс сковороду в сени.
Ещё через три месяца рыжего провожали.
За ним и за девочкой с их улицы приехали из столицы: надзиратель в тёмном и четверо охраны — все, как говорили, с рангом Посредственный. Стояли у телеги и ждали, пока посёлок простится.
Был день на себя, и пришли многие. Кэрос сказал несколько слов — коротко, как всегда, — и отошёл. Люди подходили по одному: кто с узелком, кто со словом. Морнис сунул рыжему что-то завёрнутое в тряпицу и сказал что-то на ухо. Рыжий впервые за утро улыбнулся.
Вонн стоял с краю, как все подростки, и смотрел.
Рыжий был не такой, как на ярмарке. Плечи те же, а стоял он как-то меньше. Когда надзиратель что-то сказал ему, он кивнул дважды, быстро, и посмотрел на отца. Отец смотрел в сторону.
Вонн не знал, о чём тот думает. А думал рыжий о том, что здесь его знал каждый, а там он будет одним из тысяч.
Девочка с их улицы плакала и не пряталась.
Телега тронулась. Люди постояли ещё и стали расходиться.
Вонн пошёл домой. Завтра был его день.
Утром он встал, как всегда, и сделал первое движение.
И остановился.
Рука пошла вверх не так, как вчера. Легче. Не быстрее — легче, будто плечо знало дорогу и не спрашивало.
Он сделал второе. Третье.
Тело слушалось. Не так, как слушается тело, которому приказали, а так, как слушается, когда само хочет туда же. Он чувствовал, где локоть, где колено, как переносится вес. Раньше не чувствовал — тело просто было.
За полгода он сдал в силе — это он знал. Чурки у Корнея стали тяжелее. На площадку к Морнису он теперь ходил раз в седмицу вместо трёх, и толку от него там было меньше. Морнис знал про Призывателя и не давил — глянул раз, как Вонн тянет бревно, и ничего не сказал. Время, которое шло на подтягивания и брёвна, теперь шло на схему.
Зато — вот это.
Он прошёл схему, сколько смог. Не всю — последние движения всё ещё не давались. Но то, что давалось, давалось иначе.
Отклика не было.
Что такое отклик, он так и не понял. Каждый раз, когда казалось, что вот-вот, — оказывалось, что нет. И каждый раз он думал одно и то же: мало старался. Книга написана людьми, которые знают, значит, дело в нём.
Но это было что-то. Первое за полгода, что он мог назвать.
Инесса тоже заметила — только другое.
Сын стал соображать быстрее. Не в книге — в быту. Сколько нужно дров до весны, как переложить крышу на сарае, что брать на рынке, чтобы хватило до следующего. Раньше он думал над этим, шевеля губами, и часто ошибался. Теперь отвечал сразу и почти всегда верно.
Она не знала, отчего. Пятнадцать лет — в эти годы все умнеют, кто быстрее, кто медленнее. Может, взрослел. А может, книга.
И она уже не была уверена, что правильно даёт ему только один день.
Но решила пока посмотреть.