Глава 3. Рукопожатие

Шаги.

Не человеческие — слишком много, слишком часто. Не галоп, не бег зверя, а что-то дробное, сбивчивое, будто земля под чужим весом считала такты и путалась в счёте.

Нечто, что он видел у забора, теперь ходило вокруг его кустов.

Мужчина вжался в ветки, стиснул палку. Звук приблизился быстро, обошёл заросли по дуге — раз, другой. Кто-то явно знал, где искать.

Потом стихло. Совсем близко.

Снаружи что-то фыркнуло — низко, влажно, по-животному. Следом послышался голос:

— Эй. Ты друг или враг?

Голос ровный, но чёткий. Без угрозы, без давления, просто проверка.

Прятаться было незачем — его нашли. Пришлось вылезти наружу: медленно, без резких движений, палку волок за собой, низко, не поднимая. Ветки цеплялись за одежду, царапали лицо. Как выбрался, свет на пару мгновений ослепил. Прикрылся рукой, щурясь, пытаясь рассмотреть всадника.

Тот остановился метрах в пяти — не ближе. Достаточно далеко, чтобы дать время на реакцию, и достаточно близко, чтобы говорить не повышая голоса. Позиция без нажима, но выбранная не случайно.

— Я не враг. Не враг, — голос немного дрогнул.

— Это хорошо. Я заметил тебя издалека, — голос стал мягче. — Решил проверить сам.

Опершись на палку, посмотрел на собеседника и уже хотел было оправдаться, что не со зла, — но замер. Перед ним было совсем не то, что он ожидал. Любые оправдания больше не имели смысла. Слова попросту застряли в горле.

Сначала взгляд упал на всадника, но потом предательски опустился на его ездовое животное. Несколько раз пытался вернуть взгляд к человеку, но глаза раз за разом срывались вниз. И тут сердце пропустило удар. Неожиданно. От нежелания верить глазам.

Слишком много ног. Глаза метались, картина не сходилась. Мозг судорожно считал и сбивался раз за разом. Всадник что-то говорил — про одиночку, про здешние места, про то, что в полях лучше не шататься одному. Слова доносились как через воду. Всё, что имело смысл, — это ноги.

Четыре… нет. Ещё две. Шесть ног!

Не рана, не уродство, не тень. Шесть. Белые, длинные, с чёрными когтями вместо копыт, они цепляли землю. Голова медленно пошла кругом. Этого попросту не может быть. Холодок прошёл между лопаток, и одна мысль возвращалась снова и снова: куда я попал?

Любая попытка отыскать в памяти нечто похожее возвращала ошибку. «Не найдено». Без шансов.

Алые глаза животного скользнули по путнику — и сразу вцепились в кулак с ягодами. Жадно, почти обиженно. Хищная пасть приоткрылась, животное облизнулось. Голова большая, но морда короткая, не как у лошади. Слишком узкая, слишком собранная. На лбу что-то блеснуло — не понять что, слишком быстро для глаза.

Попытался протереть взмокший лоб рукавом. Животное сразу отреагировало, резко дёрнувшись вперёд, но остановилось в полутора метрах. Теперь его горячее дыхание ощущалось кожей. Хорошо, ладно. Без резких движений.

Только сейчас он заметил: животное смотрело не на него. Оно смотрело на руку, где придавленные ягоды пустили сок между сжатых пальцев. Он лишь хотел вытереть ладонь, чуть расправил пальцы — и голова животного рывком метнулась к нему.

Тело не успело отдёрнуться. Просто застыло.

Лишь через мгновение спазм отпустил. Глаза опустились на руку. Вернее, туда, где только что были ягоды. Ладонь была пустой. Мокрой, липкой, в слюне. Но целой. Животное молниеносно слизало всё — ягоды, сок, — и теперь с удовольствием пережёвывало, мотая мордой из стороны в сторону.

Целая. Это оказалось главным.

Животное довольно причмокнуло и отвернулось к дороге — мол, дело сделано.

Только теперь он смог оторвать взгляд от животного и разглядеть всадника. В летах, обветренное лицо, короткая борода с проседью. Кожаный доспех, потёртый на плечах. За спиной — лук и колчан. На поясе — простой кинжал в ножнах. Тот оглядел путника с ног до головы, и лицо его смягчилось.

Всадник расхохотался, потрепал ладонью белую шею.

— Ха! Ну ты глянь. Понравился Ари.

Он глянул на свою ладонь — пустую, влажную, с застрявшими в складках шкурками от ягод. Машинально вытер её о штанину. Слюна размазалась, но деваться было некуда.

— Ты оттуда? — мужчина кивнул в сторону, где за полем угадывался забор.

— Оттуда. — Всадник приподнял бровь. — А ты, значит, к нам путь держишь?

— Лучше, чем в поле спать. — Он развёл свободной рукой, показывая на себя: ни котомки, ни плаща, ничего за душой.

— Это правда. Хаха. — Всадник усмехнулся. — Ну, один рот накормить сможем. Не обеднеем.

— А Ари, — осторожно уточнил, — это кличка или порода?

Впервые за весь разговор в глазах всадника мелькнуло что-то вроде удивления.

— Кличка. Ари — это Ари. — Он провёл ладонью по гриве. — А порода — верси. Ты что, верси ни разу не видал? Насколько же издалека ты пришёл?!

И вопрос, что повис между лопаток, стал тяжелее.

— Издалека, — сказал мужчина. И сам услышал, как горько это вышло. — Не то слово.

— Давно же у нас не было гостей издалека, — всадник хмыкнул, но допытываться не стал.

Уже было собрался повернуть к деревне, но вдруг посмотрел на босые ноги собеседника и вздохнул. Помедлил чуть, после чего мягко положил ладонь на голову верси, куда смог дотянуться. Сказал что-то короткое, и Ари сразу отреагировал.

Верси подогнул передние ноги. Потом средние. Опустился на землю плавно, без рывка, и застыл — белый, длинный, терпеливый.

— Залезай. — Всадник кивнул назад, за себя. — С Ари быстро доберёмся.

Мужчина замялся. Шесть ног, пасть хищника, чужая морда. Сесть на верси — безумие. Идти пешком — тоже. Второе он уже пробовал: босым, по этой земле, что грызла ступни каждым камнем.

Он посмотрел, куда указывал всадник, и кивнул. Подошёл и положил руку на спину, куда должен был сесть. Сразу ощутил мощные мышцы под мягкостью шерсти. Осторожно перекинул ногу. Устроился в ложбине между средней и задней парой ног, там, где спина была шире и ровнее.

Верси поднялся одним сильным движением, реагируя на команду всадника.

Земля ушла вниз. Они оказались высоко — метра полтора, не меньше. И первое, что пришло в голову, — найти, за что держаться. Ладонь легла на белую шерсть на спине. Пальцы утонули в густом мехе — тёплом, живом. Под ним ходили мышцы, широкая спина дышала. Другая рука всё ещё удерживала палку, прижимая её к правому боку животного.

Удивительно, но они ехали без седла, без ремней, без поводьев. Животное шло ровно, спокойно, словно совсем не чувствовало веса на спине.

— Сейчас немного ускоримся, — послышалось спереди.

— А… я не свалюсь? — спросил он, и голос выдал больше, чем хотелось.

— Ари не скидывает, — сказал всадник, не оборачиваясь. — Ты только сам не дёргайся. Гнать не будем, вижу — не наездник ты. Пойдём тихо, но быстро.

Он легонько ударил ладонью по шее верси, и Ари прибавил ход.

Казалось, вот-вот — но нет. Ни тряски, ни качки, ни резких движений — того, что бывает, когда под тобой живое существо перебирает ногами. Скорость была странная: слишком быстро для спокойной ходьбы, слишком ровно для бега. Даже ускорение не принесло дискомфорта.

Спина под ним шла ровно, гладко, будто он плыл. Шесть ног перебирали где-то там, внизу, гасили друг друга, и до него почти ничего не доходило — только лёгкое, мерное покачивание, как лодку на тихой воде. Ари бежал в своём ритме, без спешки, по знакомому ему пути.

Даже и не заметил, как расслабился. Рука уже не искала судорожно, за что зацепиться. Шесть ног перестали быть ошибкой. Не лишние. Нужные.

Какое-то время ехали молча. Луг разворачивался медленно, трава шелестела под ногами верси, где-то стрекотали насекомые. Ветер нёс запах животного — тёплый, звериный, с чем-то травяным, — и это оказалось не противно.

— А звать тебя как? — всадник спросил через плечо, чуть повысив голос — из-за встречного ветра.

Мужчина замешкался. На языке вертелось имя, но он поймал себя на том, что не помнит, как здесь принято. Назвался, как есть:

— Марк.

— Марк, — повторил всадник, будто пробуя на вкус. — А меня зови Третей.

Имя чужое, но выговорилось легко. Слишком легко. Марк только сейчас поймал странность: он говорил — и понимал — не задумываясь. Слова шли сами, будто он всю жизнь на них говорил. Но это был не его язык. Он знал это где-то на дне сознания и в то же время не мог поймать, чем этот язык отличается от родного. Мысль скользнула и пропала — усталость смыла её прежде, чем он успел ухватить.

— И как же тебя в наши края занесло, Марк? — Третей всё так же смотрел вперёд.

Вопрос простой, а ответить нечем. Правды не было — та звучала как бред. Он потянул паузу.

— Долгая история, — сказал наконец. И замолчал, будто это всё.

Третей не торопил. Ехал молча, дал время собраться.

— Путешествовал… — Марк подбирал слова по одному, боясь оступиться. — Ночью на меня напали. Во сне. Не видел кто. Я… схватил, что под руку попало, и побежал. Бросил всё. Бежал, пока держали ноги.

Он сам слышал, как рвано это звучит. Паузы не там, слова не те. Но выдумывать глаже не выходило — голова была пустая, усталая.

— А потом заблудился, — добавил он. — Вышел к реке. Напился. Кусты нашёл.

Третей слушал, кивал. Не переспрашивал, не ловил на слове. Оглянулся разок — на босые ноги гостя, на ободранные руки, на палку — и, кажется, всё для себя решил. Не по истории. По тому, как этот путник выглядел.

— Бывает, — сказал он только. — Места тут глухие.

Марк помолчал, потом вспомнил.

— Объясни, а с ягодами что не так? Почему нельзя? Птицы же их клюют.

Третей усмехнулся.

— Птицы — да. Им и посадили. — Он мотнул головой назад, туда, где остались кусты. — Морока была с ними, беда. Налетали на поля, клевали посев. Гоняли, сети ставили — без толку. А после кто-то смекнул: посади им своё, в стороне, чтоб на наше не лезли. Те ягоды они пуще зерна любят. Теперь у кустов и сидят. А на поля если и летят — так за жуком. Жука клюют — нам добро, им сытость.

Марк слушал и ловил себя на знакомом чувстве. Не прогнали птиц — отвели в сторону. Дали им своё, чтоб не лезли на чужое. Выгодно. Взаимно.

Он ничего не сказал. Просто отметил про себя: неглупо. Работает.

Палка. Держать её всё это время, прижав к боку верси, одной рукой было сложно. Рука затекла, мышцы налились тяжестью. Не долго думая, пристроил её поперёк, перед собой, зажав между колен и телом. Неудобно, но не выронишь. Бросить и мысли не было — это была единственная вещь, которую он без сомнения мог называть своей.

— Ну а сам-то поел, гляжу, — усмехнулся Третей. — Голодный сжуёшь — потом весь день маяться будешь. Брюхо скрутит, к кустам-то и не подойдёшь больше.

Марк вспомнил синюю ягоду, горечь, обожжённый язык, — и промолчал.

Верси шёл ровно. Солнце сползало к западу, тени травы вытянулись. Марк покачивался на широкой спине, и впервые за этот бесконечный день ему не нужно было никуда идти самому.

— Ты сказал, гостей давно не было, — вспомнил он. — Почему?

Третей помолчал, будто прикидывая, с чего начать.

— Далеко мы. И не просто далеко. — Он качнул головой в сторону, за поле, где у горизонта синела гряда холмов. — Видишь? За теми холмами — разлом. Учёные его мудрёно зовут Трещина Миров, а по-нашему разлом и разлом. Разлом в воздухе.

— Трещина, — повторил Марк.

— Лет полтораста назад, при дедовых дедах, тряхнуло так, что земля треснула. Там, за холмами. И полезли оттуда твари. — Третей говорил ровно, привычно, как рассказывают то, что слышали с детства. — Не звери. Твари. Бывший король тогда войско собрал, держал их у трещины. Долго держал. Люди рождались, вырастали и шли туда же, где отцы полегли.

Марк слушал. Слова были простые, а за ними вставало что-то огромное и холодное. Трещина в земле. Твари. Война длиной в жизнь.

— И что, победили?

— Не сами. — Третей качнул головой. — Архиепископ пришёл. Обрушил на разлом Силу Небес. Старики сказывают, небо горело, молнии с ясного дня. Разлом придавило, твари лезть перестали. С тех пор тихо.

Третей сказал это с нажимом, с тем особым весом, какой придают словам, которых сами до конца не понимают.

Для Третея этим всё объяснялось. Сила Небес — и точка. Для Марка эти два слова не объясняли ничего. Наоборот, от них вопросов стало больше. Но он смолчал.

— Совсем перестали?

— Совсем. — Третей качнул головой. — Только учёные говорят, разлом-то живой. Затягивается медленно, а всё одно шевелится. Потому и следят. Потому мы тут и сидим. — Он помолчал. — Что там на самом деле — только слухи. Учёные своим не делятся.

Марк не сразу нашёл, что сказать. Внутри всё сопротивлялось. Разлом, из которой лезут твари. Люди, что годами умирали, чтобы её сдержать. И деревня, которая живёт совсем рядом с этим — просто живёт, растит зерно, гоняет птиц.

— Погоди, — сказал он наконец. — Если это так близко и так опасно — почему вы не ушли? Не перебрались куда подальше?

Третей пожал плечами — Марк почувствовал это движение всей спиной.

— Кто-то ушёл. Были такие. — Он помолчал. — А остальным король волю дал. Податей с нас не берёт — ни зерном, ни серебром. Ничего. Живи, паши, только гляди за разломом да весть подавай, если что. За то и держимся.

Не милость, не судьба. Скорее расчёт. Король освободил их от податей не по доброте — за службу. Живой дозор у опасной черты, дешевле армии. А люди остались не из храбрости — им так выгоднее.

Опять сделка. Марк начинал улавливать здешний порядок вещей. По счёту, не по сказкам.

— Учёные-то наезжают, — добавил Третей. — Поживут несколько дней, потыкают свои приборы у разлома, нас никого близко не пускают, запишут что-то — и назад, в столицу. К нам, считай, только они и заглядывают.

Марк кивнул — скорее себе, чем Третею. Он ехал, покачиваясь, и понемногу переставал вздрагивать от чужого — от шести ног внизу, от белой шерсти под ладонью, от голоса, что рассказывал про горящее небо так же буднично, как про птиц и жуков.

А потом он увидел мост.

Мост стоял посреди поля. Широкий, деревянный, крепкий — брус к брусу, перила по краям. Настоящий мост, какие кладут через реку.

Только реки не было.

Вокруг тянулась ровная трава. Ни воды, ни ручья, ни канавы — ничего, что мост мог бы перекрывать. Он просто стоял в чистом поле, ведя из ниоткуда в никуда.

«Что за глюк?» — пронеслось в голове.

Марк смотрел на мост и не мог отвести взгляд. Мост есть. Реки нет. Но мост не строят просто так — его кладут через воду. Значит, вода была. Значит, что-то изменилось.

Верси шёл к мосту уверенно, не сворачивая, и только когда осталось шагов двадцать, Марк понял. И внутри что-то ёкнуло.

Река была. Раньше.

Под мостом, поперёк поля, тянулось русло — сухое, глубокое, с обрывистыми краями. Дно всё в трещинах, в буграх засохшего ила, в окатанных камнях, обтёртых водой с одной стороны. По откосам свисали корни — голые, мёртвые, тянувшиеся когда-то к воде, которой больше не было. Тёмная полоса шла вдоль верхнего края обрыва — след, докуда доходила вода.

Русло было широкое. Ровно такое, как у реки, из которой он пил утром.

— Что с рекой случилось? — спросил Марк, не отрывая глаз от русла.

Третей глянул вниз, куда смотрел гость.

— А, это. Тоже Сила Небес. Отголосок её. — Он говорил уже без прежнего восторга, буднично. — Когда архиепископ разлом бил, молнии во все стороны хлестали. Одна, сказывают, в скалу над рекой ударила. Давно, ещё при дедах. Расколола, да не до конца — скала стояла себе и стояла. Трещина и трещина, мало ли.

Верси ступил на мост. Когти зацокали по брусьям — глухо, мерно.

— А годов десять назад тряхнуло легонько. Совсем чуть. — Третей качнул рукой. — Той скале и хватило. Отвалился кусок, с дом величиной, да прямо в реку и рухнул. Перегородил. Вода потыкалась-потыкалась, да и пошла другим путём — за холм. Там теперь и течёт.

Марк смотрел вниз, сквозь щели между брусьями, и по спине пополз холодок. Там, на дне, было плохо. Острые выступы, провалы, камни торчком, как сломанные зубы. Босой ногой туда — и не выйдешь. Он не считал, не прикидывал. Просто чувствовал: там опасно, и хорошо, что он наверху.

— А камень тот и лежит, — донёсся голос Третея. — Огромный. Пробовали ворочать — куда там. Так и бросили. Река себе новую дорогу нашла, ну и ладно.

Мост кончился. Верси сошёл на траву, и цокот сменился мягким шелестом. Впереди, уже отчётливо, поднимался частокол — плотный забор из заострённых брёвен. Ворота стояли распахнутые. В их проёме темнела фигура — кто-то стоял и не двигался, глядя, как они приближаются.