Глава 86. Крутое пике
День 157. Уровень 5, северное крыло. Сектор Полного Погружения, первый этаж
Риал лежал в слоте, купол ещё не сомкнулся, и от этого раздражение только росло. Регистрация прошла быстро, но систему не устроило желание объединить их в одну группу. Причина была одна на всех пятерых — статус новичка, без единого пройденного сценария за плечами.
Система назвала его, генерала, с тремя десятками лет ношения мундира, новичком. Абсурд. Риалу хотелось обрушить весь свой авторитет на Солмина, направить злость хоть на кого-то — но тот и так выглядел жалко, и генерал сменил гнев на милость.
Титан уже отметил в своих логах, что для СПП не существует ни звания, ни возраста, ни опыта за пределами сектора, — только эта метка, одинаковая для генерала и рядового. Картер тоже был подавлен тяжёлым настроением генерала — настолько, что даже не смотрел в свой планшет.
За сорок семь минут до этого Риал слушал, как Шексиль нудит — другого слова для этого десятиминутного инструктажа у него не находилось. Он привык к брифингам короче трёх минут, где каждое слово несёт вес, а не к этим мягким уговорам не принимать всё близко к сердцу. Тем не менее генералу пришлось выстоять все десять минут, чтобы не ударить в грязь лицом перед солдатами.
Шексиль пожелал всем удачи и ушёл к своей медицинской бригаде, ожидавшей в зале ожидания. Риал наконец выдохнул и скомандовал всем занять свои установки. Офицер Тарк и трое других направились к шкафчикам, сняли верхнюю одежду и личные предметы, разложив всё по полочкам.
Каждый из группы стоял готовый к началу миссии. Именно миссии, а не эксперимента — это было безоговорочное требование генерала. Солдаты не спорили, Солмин тем более. Ярлык не меняет свойство объекта, он лишь меняет отношение к нему.
Риал дал команду, и все заняли места в установках. Техники опустили купола, и система начала внутреннюю проверку. На четырёх соседних слотах бойцов три сценария активировались, а один дал сбой. Генерал ждал отчёта от техников и был крайне удивлён: он точно знал, что физическое здоровье его команды находится на высочайшем уровне.
Техники проверили показатели ещё раз и только развели руками: придраться было не к чему, а купол всё равно не принял лежащего. Такого система при них ещё не делала, и объяснения, которое можно было бы предъявить генералу, у них не нашлось. Купол четвёртого поднялся сам, и боец сел в слоте, молча глядя на оператора и не понимая, что сделал не так.
Солмин честно признал, что причины не знает. Система выдала отказ и объяснять его не стала, а разбираться в её внутренней логике не входило в его допуск — если такой допуск вообще у кого-то существовал.
— Что значит — не знаете? — Риал произнёс это тихо, и от тихого голоса стало холоднее, чем от крика. — Человек здоров. Вы сами видели документы.
— Видел, — Солмин выдержал его взгляд, хотя далось это ему заметно. — Система дала отказ, и она не объясняет причин. Я не стану выдумывать вам диагноз, которого нет.
Риал слушал это «не знаю» и чувствовал, как раздражение подкатывает к горлу, потому что для человека его склада незнание всегда звучало как отговорка. И всё же в лице Солмина не было ни увёртки, ни попытки спрятаться, — была та же растерянность, что и у самого генерала, только честно названная. Это было хуже лжи: соври оператор, Риал знал бы, куда давить, а давить было некуда.
Троих, чьи купола сомкнулись, сектор увёл каждого в свой сценарий, одиночкой, потому что группу новичкам он так и не собрал. Забракованного увели к медицинской бригаде — не потому, что с ним что-то стряслось, а потому, что так предписывал протокол. Радости на лицах ушедших генерал не заметил, и это сказало ему больше, чем хотелось: закрытый инструктаж, который он провёл сам за эти шесть часов, разбирая каждую строку протокола, не уберёг четвёртого от отказа по признаку, которого никто не сумел назвать.
Осталось четыре слота: три сомкнутых, один пустой после забракованного, и его собственный, с поднятым ещё куполом. Риал впервые за долгие годы не мог обещать своим людям, что подготовил их достаточно, — каждый ушёл внутрь один, без подсказок и без гарантии, что в следующий раз сам подойдёт системе.
Он посмотрел вверх, на тусклую полосу света под потолком, и злость его наконец улеглась в ту собранную пустоту, которую он знал перед каждым боем. Тридцать лет он входил первым туда, куда посылал других, а теперь входил последним и один, уравненный со всеми в чужой шкале. Мысль эта больше не жгла — осталось только дело.
— Готов, — сказал он и приложил палец к глифу внутри слота.
Купол пошёл вниз, плавно и бесшумно, и свет зала сузился до узкой полосы, а потом погасла и она.
Свет вернулся рёвом и ветром. Руки уже лежали на управлении, пальцы знали каждый рычаг, и глайдер шёл низко над улицей, вспарывая воздушный поток между домами. На заднем сиденье грудой лежали тугие сумки, одна расстегнулась, и край пачки торчал наружу, подрагивая в такт тряске. Риал не спрашивал себя, как оказался за штурвалом и откуда знает этот город до последнего переулка, — он просто вёл, и вёл хорошо.
— Гони, гони, не тормози! — орал широкоплечий на переднем сиденье, оборачиваясь то на него, то назад, где над крышами уже поднимались две тёмные машины преследования. — К мосту, слышишь? Уходим через нижний ярус!
Он слышал. Мост он знал, нижний ярус он знал тоже, и знал ещё кое-что, чего широкоплечий будто не держал в голове: под мостом в это время суток стоят грузовые баржи, а между ними глайдеру не протиснуться на скорости. План вёл их в бутылочное горло, и он видел это так же ясно, как видел приборы перед собой.
— Под мостом не пройдём, — бросил он, закладывая крен между двумя башнями. — Там баржи. Уйдём верхом, по эстакаде.
— Ты делай, что говорят! — рявкнул старший сзади, тот, что всю дорогу молчал и от того был страшнее крикливого. — Твоё дело — руль. Думать будем мы.
Что-то в нём вскинулось на эти слова — горячее, привычное, будто он всю жизнь только и делал, что решал за других и не терпел, когда его ставили на место. Риал не стал спорить вслух. Он просто повёл глайдер вверх, к развязке эстакады, туда, где, по его чутью, был выход, а не ловушка.
Машина взмыла, поток подхватил её, и на миг показалось, что он прав: преследователи внизу качнулись к мосту, теряя их из виду. Широкоплечий даже коротко хохотнул, хлопнув ладонью по панели. Но старший сзади не смеялся, и когда эстакада вывернула из-за угла дома, стало ясно почему.
Развязка была перекрыта. Поперёк неё, мигая, стояли патрульные глайдеры — не два, а целая цепь, будто их ждали именно здесь. Он вписался в поворот на голом инстинкте, ушёл вниз под опору, разминувшись с бетоном на ладонь, и сердце колотилось где-то в горле, но злость мешалась в нём с растерянностью. Он видел проблему в их плане и решил её по-своему, а вышло, что загнал всех в другую, которой не ждал.
— Молодец, — процедил старший, вцепившись в поручень. — Вывел прямо на них. Тебе сказано было — под мост.
Риал открыл рот, чтобы огрызнуться, что под мостом их взяли бы точно так же, только зажатыми между баржами, — и не смог. Он не знал, откуда на эстакаде взялась засада и знал ли о ней старший. Всё в этом деле складывалось так, будто кто-то заранее вычертил их маршрут. Он вёл машину, знал город и план, был уверен в себе до самой кости — и всё равно чего-то не понимал, а спросить было не у кого и некогда.
Старший сзади не стал больше тратить на него слов. Он рванул с пояса рацию, вдавил клавишу и заговорил быстро, зло, перекрикивая ветер:
— Уходим на план Б, слышите? Мелкий нас чуть не угробил, вывел прямо на патруль. Идиот безмозглый, зря я его вообще взял на дело.
Голос в рации что-то коротко ответил, и старший принялся выкрикивать новые координаты, тыча пальцем то влево, то вперёд. Руль оставался за ним, за новичком, — деваться было некуда, другого пилота в глайдере не было. Впереди снова расходились улицы, и на каждой мог ждать выход или капкан. Руки его знали, как вести, но не знали, куда, а те, кто знал, ему не говорили.
Бешенство поднималось в нём ровным жаром, и самым злым в этом бешенстве было то, что старший прав. Слушаться надо было его — того, кто знал план, знал город, знал, чего мелкий знать не мог.
Риал помнил, сколько раз просил взять его на дело, и сколько раз этот же человек отказывал, глядя сквозь него, как сквозь пустое место. Взяли только теперь, только потому, что основной слёг, а окно открывалось на считанные минуты. Взяли не как своего, а как затычку.
И вот эта затычка сидела за штурвалом, глотала брань в спину и вела туда, куда тыкали пальцем. Что-то в нём отказывалось это терпеть. Он не спорил больше вслух, — он вдавил тягу вперёд, и глайдер прыгнул, разгоняясь так, что дома по бокам смазались в две серые стены.
Стрелка поползла к семидесяти пяти, и он знал, чем это грозит: даже гонщики не выжимали больше шестидесяти, дальше машину начинало водить, управление плыло, отзыв становился рваным. Он всё равно держал ручку прижатой.
Перед глазами всё задрожало и поплыло, очертания домов размазались в дрожащую кашу, но Риал упорно ждал, пока разгон дойдёт до конца. Что-то внутри него твердило, что скорость не враг. Глайдер задрожал, норовя сорваться, но руки его поймали эту дрожь раньше, чем понял разум, и выправили её так, будто он всю жизнь только и делал, что укрощал машины на пределе.
Риал не задумывался, откуда в нём это. Тело знало само: как поймать снос на вираже, как бросить корпус в скольжение и выйти из него носом точно в просвет между опорами, как срезать угол так низко, что отражатели чиркнули по разметке. Медленный неповоротливый глайдер под его руками вдруг делал то, на что не был рассчитан, — крутил фигуры, которых уличная машина не крутит, и всё это выходило у него легко, на одном инстинкте, без единой мысли.
Широкоплечий вцепился в панель обеими руками и замолчал, а сзади кто-то коротко, сдавленно выругался, — они не ждали такого от мелкого, и он это видел, и это было слаще любых слов. Патрульные позади проваливались один за другим, не успевая за его виражами, теряя его в лабиринте эстакад и дворов.
— Куда?! — крикнул старший, но теперь в его голосе была не только злость. — Ниже нельзя, там…
Договорить он не успел. Глайдер уже нырнул под очередную развязку, в тень между опор, и вынырнул с другой стороны чистым, оставив вой сирен где-то позади и сверху.
После нескольких виражей широкоплечий сбоку заметно поплохел. Лицо у него позеленело, лоб покрылся испариной, и он торопливо защёлкнул на себе оба ремня, а потом трясущимися руками нахлобучил шлем, будто тот мог унять то, что подкатывало к горлу. Каждый новый крен он встречал с зажмуренными глазами, глотая слюну.
Сзади было не легче, только злее. Старший мотался на сиденье из стороны в сторону и не мог поймать разъезжающиеся сумки, а между толчками успевал выплёвывать слова.
— Ты… — глайдер бросило вбок, и он вцепился в поручень, — ты от меня что-то скрывал, паскуда.
Он не отвечал, — некогда было, впереди снова расходились опоры. Машина клюнула носом, ушла в скольжение, и одна из сумок сорвалась с сиденья.
— Тебе давали руль, ясно, лицензию ты выбил, начальную, — старший ловил слова между тряской, — но откуда, откуда ты водишь как пилот солов?! Это бред какой-то.
Сол он не поднял бы. Та машина была сложная, дорогая, — Риал и видел-то её однажды, лет в двенадцать, на празднике, и близко не подходил. Он и не пытался.
Он просто гнал обычный глайдер по самому краю, там, где дешёвая уличная машина уже не должна слушаться, и выжимал из неё то, что обычно выходило только у солов. Спрашивать себя, как это у него получается, было некогда. На солы учатся десять лет, а этому мелкому от силы девятнадцать, и за штурвал его пускали с тринадцати, — цифры не сходились никак, и старшего это бесило едва ли не сильнее погони.
— Так не бывает, слышишь, не бы… — сумка, которую он всё пытался закинуть обратно, вырвалась на очередном вираже и с размаху влетела ему прямо в ухо. Старший взвыл, схватился за голову и обрушил на мелкого поток проклятий, один грязнее другого.
Чем дальше, тем яснее Риал понимал, что делает. Он видел поворот загодя и уже знал, как войти в него на скорости, как просчитать тягу и в какой миг её сбросить, чтобы машину не выбросило наружу. Всё это разворачивалось перед ним само собой, будто поверх улицы кто-то чертил формулы и графики, а ему оставалось лишь читать их и вести по ним глайдер.
— У меня есть идея! — крикнул он, не оборачиваясь.
— Твоя единственная идея — не угробить нас! — рявкнули сзади, и злость в голосе мешалась теперь с настоящим страхом. — Ты летишь на точку по плану, слышишь, по плану!
Риал кивнул. И всё равно ушёл в сторону от плана, туда, куда тянуло его самого. Он кайфовал, и не понимал почему, — просто скорость нравилась ему до дрожи, до звона в ушах, и он гнался за ней, забыв про сумки, про точку, про всё.
Сосед сбоку давно обмяк и болтался в ремнях без сознания, роняя голову на каждом крене. Старший сзади уже не командовал Риалом, — он вжимал клавишу рации и что-то выкрикивал в неё, коротко, сорванно, будто звал на помощь.
Через пару минут глайдер вырвался за городскую черту, и лететь сразу стало спокойнее. Под ними потянулись поля, а Риал забрался выше, укрывшись в облаках, где сырой воздух глушил рёв двигателя и прятал их от чужих глаз. Полицейский сканер на панели мигал всё реже: преследователи отставали с каждой минутой, теряя их в белёсой мути.
Старший сзади наконец замолк. Он больше не кричал в рацию и не сыпал командами, только сопел сквозь зубы, вцепившись в поручень побелевшими пальцами. За те минуты, что Риал уводил их из города, старший раз пять успел мысленно попрощаться с жизнью, — виражей было столько, и таких, что считать их он давно бросил.
Ещё минут через десять, убедившись, что погоня окончательно развалилась, Риал повёл глайдер к неприметному полю. Когда они снизились, земля вдруг разошлась под ними, открыв тёмный зев шлюза, — Риал загнал машину внутрь, и проход сомкнулся за хвостом. Шлюз оказался грузовым лифтом: он мягко пошёл вниз и доставил их на восемь метров под землю, где уже ждала остальная банда.
Встретили их восторженным рёвом. Оставшиеся смотрели всю погоню в прямом эфире, по новостям, и теперь обступили глайдер, колотя по обшивке ладонями и выкрикивая имя Риала. На экране, висевшем в углу бункера, диктор всё ещё захлёбывался: странная уличная машина крутила фигуры высшего пилотажа вокруг пассажирских составов и строительных кранов, и оператор едва успевал вести её камерой.
Счёт был громкий. Семь полицейских глайдеров пострадали, три разбились вдребезги, а один до сих пор искали — гадали, куда он рухнул. Такого унижения полиция ещё не знала: это было хуже, чем упустить грабителей, это был плевок ей прямо на мундир, и в эфире это понимали все.
Банковское фото Риала уже висело на всех каналах с подписью «особо опасный рецидивист». А где-то в сети, на другом полюсе от этой подписи, у него уже завелись поклонники: кто-то на ходу сколотил страничку и сваливал туда все обрывки видео, какие успел выхватить.
Сумок было пять, набитых под завязку — ценные бумаги, украшения, всё, что успели выгрести из банковских ячеек, — и банда уже начала вываливать добычу на пол, гогоча и хлопая друг друга по плечам. И в этот самый миг, когда радость была в разгаре, наверху глухо ухнул взрыв. Все разом смолкли.
Старший медленно провёл ладонью по лицу, а потом, перекрикивая грохот снаружи, заорал Риалу прямо в лицо. Пройди они тогда под мостом, они бы ушли в баржу, где всё было готово, всё было схвачено, — а этот сопляк попёр по-своему и всё изгадил. Про баржу ему знать не полагалось, критическая тайна, не для новичка, но какой теперь в этом толк. А теперь…
Договорить он не успел. В бункер, вышибая двери, ворвались механические оболочки — роботизированные штурмовые аватары полиции, глухие и быстрые. Риал метнул взгляд на глайдер и только теперь увидел то, чего не заметил раньше: на корпусе, у самого хвоста, мигал крохотный маяк. Их глушилки ловили старые метки, а этот был нового спектра, — защита не распознала его даже в шлюзе, и он привёл сюда всех.
— Поздравляю, — сказал старший устало, без злости, будто уже смирился. — Ты всех нас угробил.
И в это мгновение Риал вспомнил. Всё разом — кто он, где он, зачем лёг в этот проклятый слот, и как с высоты своего опыта был уверен, что уж он-то сделает лучше. Он сделал хуже. Он не слушал, он лез решать, он гнался за скоростью вместо того, чтобы идти по плану, — и положил всех, как зелёный мальчишка, каким его и назвал сектор.
Он рванулся, будто ещё мог что-то переменить. Но грянули выстрелы, и одна пуля вошла ему в грудь, а потом разорвалась изнутри.
Риал открыл глаза в своей установке. Купол уже поднялся, над ним лежала мягкая темнота потолка, а снизу поднимался приглушённый свет зала, не бьющий по глазам после сценария. С секунду он не понимал, где находится, — взгляд упирался в темноту, а тело ещё помнило рывок глайдера и удар в грудь, которого не было. Он не спешил встать.
Руки лежали поверх слота и мелко подрагивали, и он не сразу узнал их своими. Грудь тянуло тупой фантомной болью там, где вошла пуля, хотя кожа была цела, а сердце билось ровно. Тело возвращалось к нему медленно, как чужое, взятое напрокат, и он лежал, пережидая эту дрожь, не доверяя ещё ни рукам, ни ногам.
Провал стоял перед глазами так же ясно, как минуту назад стоял бункер. Он всё видел, всё помнил, и от этого было только хуже. Генерал, командующий армией целого корабля, лежал в узком слоте и не находил в себе сил подняться, — он просто был в ужасе.