Глава 82. Час двадцать семь минут
Кейр поднимался по лестнице четвёртого этажа жилого дома в третьем секторе. Шаги были ровные, не быстрые, не медленные — рабочий темп, который держался уже шестой час подряд. Костюм давил на плечи, но привычно: полный, с автономной подачей воздуха, со встроенной радиосвязью, со счётчиками биологической нагрузки на манжете перчатки.
В кобуре на левом бедре — пистолет с парализующими зарядами на случай агрессивного носителя в терминальной стадии. На правом — контейнер для биоматериала и портативный анализатор. На спине — рюкзак с дозиметром и резервной маской для возможного выжившего без защиты. К груди прикреплён планшет с маршрутом и активной радиосвязью со штабом.
Все эти предметы Кейр носил так, как будто они выросли на нём. Каждое движение — точное, без лишних жестов. Седьмая неделя в зоне, тысячи часов тренировок до этого. Карантинная служба не брала случайных людей.
Его смена закончится через два часа. За сегодня он уже нашёл четверых: семью из трёх человек на втором этаже соседнего дома (мать, отец, девочка лет восьми; ребёнок в сознании, родители на грани, всех успел доставить в сортировочный сектор у стены в окно В-2) и одинокого старика в подвале, который три дня прятался от инфицированных соседей и не заразился сам.
В лагере, у него в комнате, на тумбочке у кровати, лежал рабочий блокнот. Не служебный планшет — личный, бумажный. Маленький, в твёрдой обложке. В нём были даты, адреса и галочки. Одна галочка — один человек, которого он успел вытащить из зоны живым.
Брать блокнот в зону Кейр не мог, и не пробовал — личные предметы внутрь не пропускались, и сам он этого правила не нарушил бы. Считать галочки приходилось в голове. Записывать — после смены, когда вернётся в лагерь, снимет костюм, пройдёт обеззараживание, дойдёт до своей комнаты, сядет на край кровати.
За эту неделю галочек набралось больше двадцати.
Больше двадцати тех, кто продолжит жить. Кто-то из них, может быть, родит детей. Кто-то напишет книгу. Кто-то будет работать, любить, ссориться, мириться. Кейр об этом не думал каждый раз, но где-то в нём это знание стояло — основа того, ради чего он каждое утро застёгивал костюм.
Сегодняшние пятеро тоже будут вписаны вечером. Если найдёт ещё — впишет и их.
Дверь квартиры номер двадцать шесть была не заперта. Кейр толкнул её плечом, по протоколу — рука должна остаться свободной для оружия. Дверь поддалась легко.
В прихожей был порядок. Обувь стояла парами вдоль стены, кроме одной пары — детских ботиночек на боку, лежащих посреди коридора. Кейр обошёл их, не наступив. Сделал отметку в планшете: «следы спешной эвакуации в прихожей».
— Карантинная служба, — сказал он в защищённый микрофон костюма, голос усилился внешним динамиком. — Если кто-то меня слышит, отзовитесь.
Тишина.
— Я подойду к каждой комнате. Не двигайтесь, не пытайтесь подойти ко мне. Я в защите. Я вам помогу.
Тишина.
Кейр двинулся дальше. Каждое помещение — по протоколу: вход, обзор, проверка укрытий (под кроватью, в шкафу, за дверью), отметка в планшете, выход.
В кухне горел свет. На столе — три тарелки с засохшей едой, две кружки, недопитый стакан сока. Холодильник работал, тихо гудел.
Кейр отметил: «3-й сектор, дом 17, кв. 26. Кухня: следы прерванного приёма пищи. Семья из трёх».
В гостиной — игрушки на полу, пластиковая машинка, конструктор, раскрытая книжка с картинками страницами вниз. Диван разложен, на нём смятое одеяло, одно. Кто-то ложился спать, может быть, ребёнок.
Кейр заглянул под диван. Пусто. За шторой. Пусто. В шкафу-купе. Пусто.
В детской — кроватка с поручнями, на полу мягкие игрушки. Кейр проверил под кроваткой, за занавеской, в маленьком шкафу с одеждой. Пусто.
В спальне — кровать заправлена. Шкаф закрыт. На комоде у окна — фотографии в рамках, несколько мелочей, флакон духов.
И — цепочка. Тонкая, серебристого металла, с подвеской в форме стеклянного листа.
Кейр остановился.
Что-то напомнило. Не сразу понял что.
Эна. У Эны была такая же — может быть, не такая же, но похожая. Из его подарков, из ранних, ещё до свадьбы. Он точно помнил, как выбирал в магазине: ей понравились листья.
Кейр стоял несколько секунд. Сделал отметку в планшете: «Личные вещи в спальне в порядке». Закрыл планшет.
Через минуту он вернулся к комоду. Взял цепочку в перчатке. Маленький стеклянный лист на тонкой цепи. Подержал. Положил в правый набедренный карман защитного костюма — тот, что с биозащитной прокладкой, для образцов.
Не для образца. Просто положил.
В блокнот он не запишет, чью вещь забрал. Галочку за эту квартиру поставить будет некуда.
Спустя пять дней Морф стоял у демонстрационного экрана в малом зале совещаний на пятнадцатом этаже. На экране — результаты последней серии тестов. Внизу подпись от ассистента, переданная по защищённому каналу из Краи: «Положительный отклик в трёх случаях из десяти».
Растил стоял у стены, скрестив руки. Лен Карринна листала распечатки у стола.
— Три из десяти, — сказал Морф. — Это не случайность.
— Это направление, — отозвался Растил. Голос был ровный, без триумфа. — Не результат. Направление.
— Если мы воспроизведём механизм в следующих десяти, получим шесть. Дальше — восемь. Это математика подбора.
— Если воспроизведём.
Лен посмотрела на них обоих.
— У нас положительный отклик впервые с момента прибытия. Я бы не отметала это с порога, профессор Карос.
Растил кивнул. Спорить не собирался — он не отметал. Он считал.
— Сколько времени уйдёт на десятку следующего цикла?
— Около суток, — сказал Морф. — Если кластер в Краи не зависнет.
— Сутки.
Растил отвёл глаза к окну. На восточной стороне — гора пакетов. За пять дней она не уменьшилась, но и не разрослась критически. Что-то стабилизировалось. Может быть, дошли до плато первой волны. Может быть, карантинная служба наконец вошла в ритм.
В этот момент в зал вошла Вельза. Без стука.
Морф обернулся первым. Растил — следом.
Лицо у Вельзы было то, которое они помнили с инструктажа в вертолёте — собранное, профессиональное, без видимых эмоций. Но в этот раз ещё что-то прибавилось. Не страх — что-то более холодное.
— Профессор Вакалис. Профессор Карос. Зафиксировано заражение за пределами оцепления.
Морф не сразу понял, что услышал.
— Какое расстояние?
— Восемьдесят километров от стены. Сельская школа, район за рекой. Источник пока не установлен.
Растил медленно опустил руки.
— Скольких уже?
— На утренней сводке — больше восьмидесяти. К полудню будет больше. Связь с местной службой частичная, передают каждые два часа.
— Это новый очаг.
— Это новый очаг, — повторила Вельза. — Президент уже информирован. Принято решение об оцеплении всего региона. Контур замыкается в течение часа.
Пауза была короткая. Морф сначала посмотрел на Растила, потом на карту на экране, где красным было обозначено только пятно Фрида. За пределами — ещё ничего.
— Мы внутри нового контура?
— Мы внутри. Здание «Метон» попадает в расширенную зону. Эвакуация невозможна. Полевой штаб переходит под полный армейский периметр.
Растил кивнул один раз. Не сказал ничего.
— Я обязана была сообщить вам лично, — добавила Вельза. — Дальнейшие распоряжения придут от командующего и из Краи. Если будут вопросы — я в командном отсеке на третьем.
Она развернулась и вышла, прикрыв за собой дверь.
Лен медленно положила распечатки на стол. Не упорядочила, просто оставила.
Морф посмотрел на экран с результатами. Три из десяти. Положительный отклик. Направление.
Уже неважно.
Сообщение от директора пришло на личный канал. Не служебный.
«Мне жаль, друзья. Вы проиграли эпидемии.»
Растил прочитал. Морф прочитал через его плечо. Никто ничего не сказал.
Они прошли в кабинет на двенадцатом этаже. К окну на восточной стороне. Тому самому, у которого Морф всё это время не задерживался.
Утро было серое, как и все утра до. Гора пакетов на восточной стороне ещё росла. Дальше — за линией крыш, на горизонте — Фрид. Они видели его теперь отсюда, как никогда раньше.
Растил прислонился к подоконнику. Морф остался стоять рядом.
— Это какое-то безумие, — сказал Морф.
— Никто не мог это предположить.
— Профессионал-спасатель вместо людей вынес вирус.
— Заразил не себя. Жену. Целый класс начальной школы.
— Дальше — семьи. К концу второго дня было больше восьмидесяти случаев.
— Восемьдесят километров от стены. Это не нарушение периметра. Это новый очаг.
Пауза. Гора пакетов внизу за окном чуть подвинулась — увезли партию.
— Вышли на него. Не успели.
— Биологический исход — естественная стадия. Та же цепь, что он вынес сам, дошла до него через жену.
— Дневник нашли. Тридцать с лишним перечёркнутых галочек.
Растил выдохнул через нос.
— Чувство вины, что сделал что-то неправильно, — медленно сказал он. — Как это знакомо.
Там, где был Фрид — на горизонте, прямо перед ними — вспыхнул свет.
Сначала только свет, без звука. Белый, потом жёлтый, потом оранжевый. Полнеба окрасилось.
Морф увидел это раньше, чем услышал. Растил тоже.
Через несколько секунд пришёл гул — низкий, идущий через землю, через стены здания, через стекло. Окно завибрировало под рукой Растила.
Они стояли. Смотрели.
Огненное облако поднималось медленно, как в замедленной съёмке. Сначала купол, потом столб, потом расширение — гриб. Чёрный по краям, оранжевый в сердцевине.
Это было красиво.
Морф поймал себя на этой мысли и не стал её прогонять.
Где-то там, под этим облаком, был стадион, на котором его команда два года назад впервые в истории взяла кубок страны. Морф не вспомнил названия команды. Он знал, что оно у него было.
Растил подумал о ребёнке, спросившем «Доктор, я умру?». Не вспомнил черт лица. Помнил только тёмные белки и спокойный тонкий голос.
Гул стал плотнее. Дошла ударная волна — стекло прогнулось, но выдержало. Здание корпорации «Метон» было построено с запасом по сейсмике.
Гул не утихал. Что-то в его ритме изменилось.
Растил посмотрел на своё запястье. Там, под манжетой рубашки, виднелась тонкая чёрная нитка. Он не помнил, чтобы её носил. Не помнил, откуда она. И всё равно не потянулся снять.
Морф ловил какую-то мысль. Что-то про возвращение. «Я сам просил», — это всплыло без контекста. Сам просил — куда? Откуда? Он не мог вспомнить.
Огненное облако за окном начало терять плотность. Не таять, а сдвигаться вбок — как будто кадр поплыл.
Гул стал не тем гулом. Не от взрыва. От чего-то механического, ритмичного, ближе.
Морф и Растил повернулись друг к другу.
Картина за окном погасла.
Сначала вернулся звук.
Не гул взрыва и не дрожь стекла — голоса. Человеческие, приглушённые, близкие. Несколько голосов говорили одновременно, накладывались друг на друга, распадались на шум. Слов Морф ещё не понимал: слух ловил их, как плохо настроенная связь ловит чужую частоту.
Потом он услышал собственное дыхание.
Грудь поднималась и опускалась медленно, будто тело не сразу вспомнило, что ему больше не нужно стоять у окна и ждать ударной волны. Магнитная фиксация отключилась с тихим щелчком, и купол установки начал подниматься. Прохладный воздух коснулся лица.
Морф открыл глаза.
Над ним были небо белого света, лица техников СПП и боковая панель установки с бегущими показателями. Кто-то говорил в гарнитуру. Кто-то проверял крепления. Один из техников заметил движение век и наклонился ниже.
— С возвращением, Морф. Не торопитесь.
Слова дошли с задержкой. Морф моргнул.
Где-то слева выдохнул Растил — коротко, тихо. Морф повернул голову на звук, но увидел только бледную стенку установки и край поднятого купола. Растил был рядом и всё равно недоступен, отделённый перегородкой, техниками, светом, собственным возвращением.
— Час двадцать семь минут, — произнёс кто-то.
Цифра прошла мимо смысла. Морф услышал её, но не понял, к чему она относится. Кто-то повторил тише, уже для записи. Не тревога. Факт, который придётся объяснять позже.
Он попытался поднять руку. Рука подчинилась не сразу. Пальцы согнулись, разогнулись.
Чужое тело? Нет. Своё. Просто не до конца вернувшееся.
Там было окно. Огненное облако. Растил рядом. Чёрная нитка на запястье. Слова, которые он почти успел понять.
Здесь был потолок СПП-сектора: ровный, тёмный, с чуть желтоватой полосой вдоль шва. Тот самый потолок, который был над ним перед погружением.
Морф закрыл глаза. Открыл снова.