Глава 81. Цунами
Растил расхаживал взад-вперёд, ему не нравилось, что их разместили на одиннадцатом этаже. Он даже сам не мог объяснить, что в числе одиннадцать его так раздражает. Морф не лез, у него попросту не было времени нянчить другого профессора. Работа навалилась как цунами. Военные уже провели первичные тесты, медики запустили анализаторы.
Лабораторию разместили на пятнадцатом этаже, выше всех остальных. Вельза объясняла: если что-то пойдёт не так, то все будут бежать вниз, а не через этот этаж. Обычный протокол против коварного микроскопического монстра.
Учёные заняли под свои нужды целых три этажа. Вельза просила разместиться на двух, но говорить было не с кем, техники под руководством учёных уже разносили свои установки.
Солдаты смиренно разводили руками. Там слишком светло, а там слишком шумно. Эти два нельзя ставить близко друг к другу. В конце концов военные отдали им третий этаж. Лишь бы перестали спорить и начали работать.
Морф открыл глаза и не смог сразу понять, вечер уже или утро. За окном что-то серое — не тёмное, но и не светлое, без явных признаков утра или вечера. Голова гудела. Он лежал на узкой кушетке в подсобной комнате рядом с лабораторией, в одежде, не разуваясь. Прилёг на минутку — спустя несколько часов открыл глаза.
Три дня нормального сна не было. Может быть, четыре. Цифры в голове плохо сходились.
Морф сел, потёр лицо. На столике рядом — недопитый стакан холодного кофе, планшет с погасшим экраном, распечатка с результатами последнего цикла. Цикл закрылся, пока он спал. Что-то моделировалось в Краи, пришёл ответ, лаборатория обработала. Кто-то из ассистентов позаботился прикрыть дверь в его комнату.
Он включил планшет. Семь двадцать утра. Лёг, получается, вечером.
Получается, спал четыре часа. Или пять. Голова всё равно гудела.
Растила он нашёл двумя этажами выше, в малой рабочей комнате. Дверь была приоткрыта. Морф зашёл, чтобы обсудить ночной результат, и остановился у входа.
Растил спал, уронив голову на стол. Перед ним был раскрытый рабочий блокнот, исписанный плотным мелким почерком; рядом — несколько карандашей разной заточки и сложенная вдвое распечатка ночного цикла. Он не выключил настольную лампу — она светила ему прямо в лицо, но он не реагировал. Слишком устал.
Морф постоял несколько секунд. Подошёл, тихо. Лампу выключил.
На полях блокнота, среди формул и таблиц, были мелкие рисунки. Что-то вроде геометрических узоров — линии, переплетения, какие-то фигуры, не имеющие отношения к работе. Растил рисовал их между расчётами, привычно, не задумываясь. Морф их раньше не замечал.
На спинке соседнего стула висел тонкий плед — стандартная штатная вещь полевого штаба. Морф снял его, аккуратно расправил и накрыл Растила. Тот не пошевелился.
Морф закрыл за собой дверь, тихо, чтобы не щёлкнул замок.
Через несколько часов оба вышли из палатки военных, где был установлен большой экран. Капитан показывал состояние города через камеру беспилотника — улицы, перекрёстки, переулки, останавливаясь там, где было движение или его отсутствие.
Лица всех были подавлены усталостью и эмоциональным истощением. Военный медик у выхода молча отмечал в планшете: типичные симптомы затяжной экспозиции в очаге — апатия, хроническая усталость, глубокая эмоциональная депрессия на каждом лице. Это была норма. С этим работали.
Протокол требовал проходить проверку каждые три часа. Не самостоятельно. Мнение со стороны. Морфа и Растила тоже подозвали по очереди — давление, пульс, короткие вопросы, отметка в журнале.
Растил отвечал на автомате, не задумываясь. Сцена горящего города стояла пеленой перед глазами. Выбитые витрины аптеки на углу. Лужи. Лужа крови и грязи у тротуара. Пустой проспект, дальше — дым. Чёрный, плотный, поднимающийся от трёх машин. Никого живого.
Алгоритм распознавания методично перебирал кадры и классифицировал грязную плюшевую игрушку в углу экрана как «мусор». Растил не знал почему, но в тот момент сердце пропустило удар, и боль разошлась по груди.
Он моргнул и пошёл дальше.
Время обеда, но он никак не мог найти силы что-то проглотить. Понимал, что надо, но живот крутило, доставляя ноющую боль.
Морф вышел на верхний переход и остановился у окна, выходящего на восточную сторону комплекса.
Там, у соседнего корпуса, постоянно росла гора из чёрных пакетов. Их увозили грузовиками раз в час — может быть, чаще. На месте увезённых появлялись новые. Гора не уменьшалась.
Морф смотрел секунду, может две. Лёгкое головокружение прошло сначала по затылку, потом по вискам. Глаза не хотели фокусироваться. В голове что-то шевельнулось — не мысль, а пустое движение, как когда забывают слово.
И вдруг — перекрёсток. Опрокинутая детская коляска посреди дороги. Дальше горели три машины, но взгляд цеплялся за коляску — она была пустая, и пустота была неправильной. Морф пытался найти ребёнка, но, в то же время, очень боялся этого. Сейчас, когда увиденное вновь вернулось как кричащий без звука призрак, что-то в нём не выдержало.
Он отвернулся от окна, прислонился рукой к стене. Подождал. Голова перестала кружиться через несколько секунд.
С тех пор Морф старался избегать восточной стороны комплекса. Маршрут в лабораторию он стал прокладывать через западный коридор. Там тоже были окна, но они выходили в другую сторону — на пустую парковку и серое осеннее небо. Это помогало.
В палатках с носителями Растил работал в облегчённом защитном комплекте: халат с длинными рукавами, перчатки до локтя, прозрачный пластиковый щиток, закрывающий всё лицо. Полный костюм требовался только в зоне отчуждения и при работе с погибшими. Палатки были обеззаражены, носители на В-2 стабилизированы, риск контакта минимален. Достаточно барьера.
Он шёл между койками. В каждой палатке — по двадцать-тридцать мест, плотно. Свет был ровный, нейтральный, без теней. Медики в таких же щитках работали быстро, тихо, переговариваясь короткими фразами. У входа в каждую палатку — стойка с дозами В-2, журнал поступлений, часы с указанием момента заражения для каждого пациента.
После инъекции требовалось краткосрочное наблюдение. Если наступала фаза сна — препарат связал токсин, патоген ослаблен, носитель стабилизирован. Если усиливался тремор — мутация перешла в стадию терминальной прогрессии.
Растил знал это как формулу. Помнил без усилия.
Линейная бригада привозила новых заражённых каждые полчаса. Иногда чаще. Медики не успевали обработать одного, как поступали трое. Поток носилок не прекращался — волна за волной, не давая отдышаться.
У входа в сортировочный сектор три тяжёлые двери — пневматические, с шлюзом. За дверями — носилки в очереди.
Растил остановился у одной койки. Молодой лифуарит, лет двадцати восьми. Глаза тёмные, дрожь в руках. Медик только что сделал инъекцию, отошёл к следующему.
Растил смотрел секунд тридцать. Дрожь не уменьшалась. Усиливалась.
Стадия терминальной прогрессии. Поздно.
Он отметил это в планшете коротким кодом. Перешёл к следующей койке. Там лифуарит постарше, уже засыпавший — дыхание ровное, лицо расслабилось. Стабилизирован. Растил отметил и это, тем же коротким кодом, но с другой буквой в конце.
Так шла работа. По койкам, по протоколу, по кодам в планшете. Растил не считал — сколько успели, сколько нет. В голове просто отмечалось.
Спустя пару часов — может быть, три — он шёл по проходу между палатками. Снаружи давление воздуха гудело в вентиляции, изнутри щитка свет лампы немного запотевал на пластике. Лицо за щитком виднелось через мутную дымку.
В палатке слева медик отошёл от койки, унося шприц и пробирку с кровью на анализ. На койке — маленькая фигура.
Ребёнок.
Растил сам не заметил, как оказался внутри палатки. Между моментом, когда он шёл в проходе, и моментом, когда оказался у койки, прошли несколько секунд, которых он не помнил.
Ребёнок был лет шести или семи. Лежал, глядя в потолок. Глаза тёмные, белки уже не белые. Дрожь в руках. Лицо спокойное.
Укол был сделан. Кровь взята. Несколько минут наблюдения прошли — медик отошёл за анализом.
Растил заметил планшет у изголовья, в нём — приблизительное время заражения. Шесть часов двадцать минут назад. Оценка по симптомам, погрешность около часа в обе стороны.
Окно семи часов могло ещё не закрыться. А могло уже закрыться полтора часа назад. Сказать точно невозможно.
Аналитика знала диапазон. Шанс был — несколько процентов, на пределе. Прямо сейчас, в эти минуты, всё ещё решалось.
Ребёнок повернул голову на звук шагов. Глаза смотрели в сторону Растила, но не на него. Через туман в собственных глазах он не различал лиц — видел только фигуру.
— Доктор, — сказал он. Голос был тонкий, спокойный, без слёз. — Я умру?
Он говорил в пустоту. В образ. Не к Растилу — к фигуре, в которой надеялся найти кого-то.
Растил стоял. Что-то в нём не работало.
Сказать «нет» нельзя — потому что вероятность мизерна. Сказать «да» нельзя — потому что шанс ещё был. Сказать «всё будет хорошо» нельзя. Никакой ответ не был правдой.
Он молчал.
Через щиток ребёнок не видел его лица.
Шаги за спиной — санитар вернулся с результатом анализа. Подошёл к койке. Посмотрел на ребёнка. Посмотрел на Растила. Коротко мотнул головой.
Тремор пошёл по нарастающей. Шанс реализовался в худшую сторону. Прямо сейчас, между вопросом ребёнка и возвращением санитара.
Растил понял. Санитар тоже знал — это было видно по его лицу. Сейчас ребёнка переведут в сектор заходящего солнца, на отдельную койку, где дадут уйти без вмешательства. Палатка освободится для следующего.
Безумный конвейер жнеца смерти, подумал Растил. Не вслух. Между ударами сердца, когда внутри что-то ёкнуло.
Санитар достал из кармана планшет, сделал отметку, кивнул другому медику у входа. Уже шла подготовка к перевозке.
Растил повернулся и вышел.
В шлюзе сортировочного сектора Растил снял щиток. Воздух декомпрессионной зоны был прохладный, с лёгким запахом обеззараживающего тумана. Он подержал щиток в руке несколько секунд — пластик запотел изнутри, отпечаток лица слабо проступал на матовой поверхности.
Озноб прошёл по спине. Не от воздуха — воздух был обычный. От чего-то другого, что осталось внутри и теперь распускалось.
Растил снял халат, перчатки, всё положил в утилизационный контейнер. Шёл к выходу из санитарной зоны не останавливаясь.
На повороте коридора он попытался вспомнить, зачем заходил в ту палатку. Образец? Проверка динамики? Что-то конкретное было — но в голове не находилось. Только палатка, ребёнок на койке, тёмные белки, тонкий спокойный голос. Это он помнил.
Зачем заходил — нет.
Раньше он помнил каждую исходную точку заражения наизусть. Теперь впервые не мог восстановить даже цепочку собственных шагов.
Не остановился. Продолжал идти.
Растил вошёл в кабинет на двенадцатом этаже. Морф был там один — стоял у настенной карты с обновлёнными отметками вторичных кластеров. На столе несколько распечаток, остывший чайник, чашки, никем не выпитые.
Растил прикрыл за собой дверь.
Морф обернулся.
— Профессор Карос.
— Мне нужно с тобой поговорить. О следующем шаге.
Растил подошёл к столу, не садясь. Посмотрел на карту, потом на Морфа. Не торопился.
— Я думаю, мы подходим к точке, где нужно рассмотреть все варианты. Не только медицинские.
Морф молчал секунду, обдумывая. Потом кивнул.
— Я тоже об этом. Я отправил запрос Расену час назад. Жду ответа.
— Какой запрос?
— На вход в зону. Лично. Нужны контакт-данные по неинфицированным, которых не видно с дронов.
Пауза была короткая, но плотная. Растил посмотрел в сторону карты, не на Морфа. Что-то у него на лице изменилось — не выражение, а напряжение под кожей.
— Морф. Я говорил не о входе.
— А о чём?
— О выходе из ситуации.
Морф несколько секунд просто смотрел на него.
— О каком выходе?
— Я думаю, нам нужно рассмотреть тотальную санацию сектора. Не как крайнюю меру, а как рабочий вариант, который сейчас становится наиболее эффективным по расчёту.
— Исключено.
Морф обернулся к карте, провёл пальцем вдоль контура оцепления.
— Сектор внутри периметра нельзя признать терминальным. Там всё ещё сохраняется пул неинфицированных или частично резистентных. Наша цель в очаге — не констатация смерти, а минимизация летальности. С воздуха этот пул не идентифицируется. Нужна полевая работа.
— Профессор, — Растил говорил медленно, тщательно подбирая слова, — неинфицированные в очаге — это статистическая остаточная величина. Несколько десятков, может быть, сотен на тридцать тысяч. Каждый день промедления — это новый цикл мутации. Если внутри с тобой что-то случится — кто тебя заменит?
— Это не остаточный процент. Это живые люди.
— Это и то, и другое. У них есть число, есть лица. Моя задача — работать с числом. Военные эвакуируют выживших, если они есть, когда сектор будет зачищен.
Морф несколько секунд смотрел на него молча.
— Растил. «Зачищен». Ты понимаешь, что говоришь?
— Понимаю.
— Скажи прямо. Без эвфемизма.
— Прямо. Твой «терапевтический потенциал» — это математическая погрешность. Риск прорыва периметра сейчас критический. Если патоген выйдет за внешний контур Вельзы, летальность популяции на внешнем радиусе составит сто процентов.
Растил налил себе воды из графина на столе, сделал короткий глоток. Поставил стакан обратно.
— Логика диктует усечение поражённого сегмента. Потребуется одна тактическая ракета. Термическое воздействие полностью выжжет биологический материал и заблокирует репродуктивное число вируса на нуле. Объект подлежит утилизации.
Морф сжал пальцами край стола. Костяшки побелели.
— Ты оперируешь голыми числами, Растил. А я там вижу живых людей.
— Когда эти голые числа в статистике достигнут шестого порядка, будет уже поздно что-то решать. Числа — это всё, что у нас сейчас есть.
— Ты предлагаешь сжечь оставшихся, чтобы спасти твоих абстрактных миллионов в регионе.
— Я предлагаю не терять время. И не давать тебе риск, которого ты не хочешь признать.
— Я его признаю.
— Не признаёшь. Тебя в зону пустят, и через семь часов ты будешь на койке в той же палатке. Наше поле — доска и формулы. У тебя нет права на ошибку.
— У меня нет права на бездействие.
Они стояли в двух метрах друг от друга. Голос ни один из них не повышал, но интонации стали резкими, режущими. Между ними впервые за несколько лет совместной работы пропала рабочая дистанция — осталось только напряжение.
Растил отвёл глаза первым. Подошёл к столу, взял стакан с водой. Посмотрел в него, но пить не стал.
Полчаса спустя на защищённый терминал пришло сообщение от директора.
«Профессор Вакалис. Запрос рассмотрен. Отказано. Окно возможности закрывается, время дорого.
У вас нет подготовки полевого агента — карантинная служба не пустит по протоколу. Возвращайтесь к исследовательской работе. Жду результат по нейтрализации.»
Морф прочитал. Не сразу. Перечитал ещё раз. Положил планшет на стол.
Растил в это время уже вышел из кабинета — ушёл к себе, не оборачиваясь.
Морф подошёл к окну на западной стороне коридора. Прислонился рукой к стеклу. Стекло было холодное.
За окном — пустая парковка, серое осеннее небо. И где-то дальше, за углом корпуса, за линией крыш — Фрид. Он не видел его отсюда. Но знал, что там.