Глава 45 — Гнев

После ужина Чжао Хай нарочно задержал Мейлин у себя в комнате и попросил её заварить немного кеджи. Прихлёбывая напиток, он спросил:

— Бабушка Мейлин, как, по-твоему, нам быть дальше? Как сделать, чтобы рабы учились грамоте со спокойной душой?

Мейлин подумала, взглянула на него и сказала:

— Молодой господин, вы и вправду хотите услышать моё мнение?

Чжао Хай тут же закивал:

— Конечно, бабушка Мейлин. Ты ведь в клане Буда всегда ведала людьми, а я прежде никем не управлял — тут у меня опыта нет, а у тебя есть.

Мейлин чуть улыбнулась:

— Благодарю за похвалу, молодой господин. Я думаю, вы сейчас слишком добры к этим рабам. Вам стоит быть построже.

Чжао Хай на миг растерялся:

— Бабушка Мейлин, ты хочешь сказать, что мне надо быть с ними строже? Отчего же?

Мейлин с улыбкой пояснила:

— Молодой господин, знайте: у того, кто стоит над людьми, есть не только мягкая сторона, но и строгая. Будь ты чересчур мягок — подчинённые сочтут, что тебя можно не бояться. С этими рабами такого, конечно, не случится, но они начнут думать, что вы к ним слишком добры, а сами они этой доброты не заслужили, — и оттого почувствуют себя виноватыми. Вот отчего у них и опускаются руки на учёбе: в их глазах служить нам трудом — вот их истинная ценность, а грамота — это уже награда сверх того. А если мы только награждаем, ничего не требуя взамен, — им становится неспокойно на душе.

Чжао Хай опешил: он об этом даже не задумывался. Он-то полагал, что нынешние рабы — вроде земных школьников, а какой школьник сочтёт учёбу наградой? Все только и мечтают учиться по два дня в неделю, а пять — отдыхать.

Он совсем упустил из виду: в этом мире почти все знания и ремёсла закрыты для рабов наглухо. Раб годен лишь для труда, а в глазах иной знати он и вовсе не считается человеком.

Чжао Хай подумал и сказал:

— Понимаю. Спасибо, бабушка Мейлин. Дай подумать, как быть.

Мейлин удовлетворённо кивнула. Она понимала, что имеет в виду Чжао Хай. Что и говорить, нынешний Чжао Хай и вправду хорош — по крайней мере, в её глазах, — но она не могла не признать, что учиться ему ещё многому.

Чжао Хай долго сидел так, обдумывая, как быть с этим делом. По правде, с подобным он столкнулся впервые и прежде такого не разбирал никогда.

Поразмыслив как следует, он поднялся, глубоко вздохнул и повернулся к Мейлин:

— Бабушка Мейлин, пойдём выйдем. Хочу повидать этих людей.

Мейлин кивнула, и они вдвоём вышли из хижины и подошли к рабам. Те как раз упражнялись в письме на траве: разгребали дёрн, обнажая землю, и писали стеблями кукурузы прямо по грязи.

Но Чжао Хай тут же приметил: рабы выглядели какими-то вялыми, совсем не так, как в первый раз, когда учились писать, — тогда все были так взволнованы.

Он с суровым лицом подошёл ближе и негромко сказал:

— Все прекратите.

Рабы, увидев Чжао Хай, тут же бросили стебли кукурузы и опустились на колени, отдавая поклон. Но на этот раз Чжао Хай не стал, как прежде, ласково велеть им подняться и говорить стоя — вместо этого он произнёс сурово:

— Я слышал, вы эти дни не слишком старательно учитесь писать?

Голос его звучал не громко, а до странности спокойно — но рабы невольно вздрогнули и хором отозвались:

— Накажите нас, хозяин.

Чжао Хай заговорил, и в голосе его будто зазвенел лёд:

— Вы так и не поняли одной вещи. То, что вас учат грамоте, — не только награда вам, а способ лучше служить клану Буда. Даже дурак, и тот уже должен был сообразить, в каком положении нынче клан. Клану Буда нужно, чтобы каждый из вас служил ему изо всех сил, — изо всех, понятно?

Он обвёл взглядом стоявших на коленях рабов.

— А на что вы сейчас годны, кроме простого труда? Каким ремеслом владеете? В чём ваша особая ценность? Дай я вам книгу — много ли букв вы разберёте?

Чжао Хай помолчал, давая словам осесть.

— Сейчас вы ничего не умеете, ничего не смыслите. Умей я подчинять нежить своей воле — один такой мертвец стоил бы десятерых из вас, и ещё не пришлось бы тратить на него зерно!

Он чуть повысил голос:

— В голой силе вам с лошадью не тягаться. Почему же я держу вас, а не лошадей? Потому что вы способны выучиться грамоте, а лошадь — нет. Только выучившись писать, вы сможете лучше служить клану Буда. Была бы нужна одна лишь сила рук — на что бы я вас учил грамоте? Или вы не хотите учиться писать оттого, что не желаете служить клану Буда как следует?

Все рабы, дрожа, стояли на коленях. Впервые с тех пор, как они узнали Чжао Хай, он говорил с ними так резко, — и они вправду перепугались.

Чжао Хай сделал несколько глубоких вдохов, унял волнение и продолжил:

— Я сказал: будете стараться — верну вам вольную. Но вы что же, думаете, стань вы простолюдинами — и заживёте хорошо? Ошибаетесь. Не будь у вас никакого умения — вы и простолюдинами останетесь самыми низкими из низких. Запомните крепко: клану Буда нужны люди с рвением, те, кто всей душой хочет жить лучше, а не бездельники, что желают лишь есть да прожить свой век.

Затем он взглянул на Цзюй:

— Многие из вас, верно, недоумевают, отчего я вернул вольную именно Цзюй, — ведь она умеет только плести из травы, а среди вас тоже немало таких, кто плетёт не хуже, а то и лучше. Так отчего же вольную получила она? Скажу вам почему.

Он обвёл взглядом рабов.

— Оттого, что Цзюй посмела выйти вперёд и сказать: я умею, я могу. Она хотела переменить свою жизнь, хотела жить лучше, хотела спасти брата, хотела, чтобы её брат, чтобы её будущие дети стали простолюдинами и получили честную возможность учиться, — а не сидели и не ждали подачки.

Голос Чжао Хай стал твёрже:

— Хочу, чтобы вы брали пример с Цзюй. Хочу, чтобы, повстречав меня, вы просто кланялись и звали меня молодым господином, а не хозяином. Клану Буда нужна сотня людей, что служат ему всей душой, — а не сотня рабов. Вам ясно?

Все рабы, стоя на коленях, разом громко воскликнули:

— Ясно, хозяин!

Рабы были и вправду взволнованы до глубины души. Впервые знатный человек говорил с ними так; впервые кто-то видел в них людей; впервые кто-то желал, чтобы они стали людьми. Пусть Чжао Хай и обрушил на них гнев, в сердцах их не было ни капли обиды — напротив, их переполняли благодарность и почтение к нему, ведь Чжао Хай посеял в их душах зерно — зерно неустанного стремления быть лучше.

Выслушав их, Чжао Хай наконец кивнул:

— Встаньте. Не люблю, когда передо мной без конца становятся на колени. Запомните: учиться грамоте прилежно — это не награда, а приказ.

Рабы снова хором отозвались:

— Слушаемся, хозяин, — и поднялись.

Пусть они и простояли на коленях долгое время, но, встав, обрели какую-то новую стать: прежняя пришибленность будто разом с них слетела, и во всём теле как будто прибыло сил.

Мейлин с лёгкой улыбкой стояла позади Чжао Хай, и в глазах её светилось удовлетворение. Она и не ждала, что сегодня он справится так хорошо — куда лучше, чем она себе представляла: не просто одёрнул рабов построже, а ещё и вселил в них искреннюю благодарность к себе. Мейлин была очень довольна тем, как он себя показал.

Чжао Хай окинул взглядом выпрямившихся рабов, кивнул и повернулся к Мейлин:

— Бабушка Мейлин, остальное на тебе. Только не заставляй их учиться целыми днями напролёт — иначе голова у людей задеревенеет, и в неё вовсе ничего не полезет.

Мейлин с улыбкой ответила:

— Не тревожьтесь, молодой господин, я знаю, что делать. Не впервой мне учеников наставлять.

Чжао Хай рассмеялся и повернулся, направляясь обратно к травяной хижине. Блокхед и Рокхед шли следом, а Мэг на этот раз не осталась с Мейлин, а с восхищением во взгляде пристроилась рядом с Чжао Хай.

Мэг казалось, что сегодня Чжао Хай был особенно хорош собой — особенно в тот миг, когда говорил те слова: будто от него исходило сияние, какая-то непонятная сила, что не отпускала её взгляда ни на секунду.

Вернувшись в хижину, Чжао Хай наконец перевёл дух. Речь его была подготовлена заранее — он даже продумал, где сделать паузу, какое выражение лица держать в тот или иной миг. По правде, ближе к концу он и сам разволновался всерьёз, отчего слова его прозвучали ещё правдивее. Но, как ни крути, вся эта речь была задумана и выстроена заранее.

Мэг вошла в хижину следом за Чжао Хай и, глядя на него, невольно улыбнулась: ей всё больше нравилось находиться рядом с ним — будто в нём таилась некая сила, что умиротворяла её душу, даруя спокойствие, тихую радость и чувство полной защищённости.

Тут Чжао Хай заметил, что позади кто-то стоит, обернулся — и увидел Мэг. Он немного смутился: он был домоседом и прежде почти не общался с девушками; после того случая, когда Мэг его обняла, он несколько дней не знал, что сказать при встрече с ней, — а теперь, увидев её прямо за спиной, и вовсе растерялся.

Чжао Хай неловко пробормотал:

— А, Мэг… ты как здесь? Что-то случилось?

Мэг, глядя на его смущение, улыбнулась ещё шире:

— Да что вы, молодой господин, разве мне нельзя войти?

Чжао Хай тут же спохватился:

— Можно, конечно можно, заходи когда захочешь. Садись, выпей кеджи.

Мэг не удержалась и прыснула:

— Молодой господин, эта кеджа приготовлена для вас, мне пить её не пристало — не то матушка забранит.

— Не забранит, — тут же сказал Чжао Хай. — Это я сам тебя угощаю, ничего страшного.