/3.5/self (R)

И я — бушух.

Из пепельного пространства — слышу — накатывается девятый вал.

◇

Набросилось на все тело сразу. Как в огонь упала. Всю кожу, все мышцы и до внутренних органов пробрал кислотный дождь. От макушки до пяток словно измельчил огромный миксер.

— И-и-их… А-а-а-а!

Пытка, близкая к наслаждению. Даже стон не получился.

Я рассеченными в кубики глазами наблюдаю исходящий на мелкие клочки пепельный солнечный свет и море, и улыбку, как трехдневную луну, и плывущий по подземной комнате фантом крупной рыбы.

— А-а-а… А?..

Ну да, фантом.

Меня не расплавило и не измельчило.

Я поднимаю голову — все тот же резервуар, ни следа снизошедшего моря. Ни на полу, ни на стенах нет сырости. Но. И смешно, и страшно — я мокрая насквозь.

— Эй… Сейчас… стекло ведь… разбилось?

— Стекло?

Безрукий, безногий ребенок вопросительно наклоняет голову.

У нас с ним разное сознание. Видимо, я подумала про стекло и про воду, а у него для этого не такие имена.

— Я смотрю, ты не по вкусу «Горю»… А-а. Ты и так давно уже в его слюне.

Пепельные лучи затеняются. В резервуаре над головой вдруг оказывается крупная рыба. Ее тень, словно сама — глазное яблоко, — внимательно всматривается в меня.

— Ха… ха… Что это за рыба, она один в один с тем призраком?.. Поняла. Да. Я и думала, что не так.

И вообще. Даже не в том вопрос, как рыба живет в воде прозрачной, как воздух. Таких рыб ни в каком справочнике не значится.

— Эй. Я что, опять ошиблась?

Едва ли я смогу его убить. Как минимум, в этом подземелье он непобедим. Поэтому убьет он. Стоит протянуть руку, и последует контрудар, такая естественная теория.

— Ага. Я разочарован, Хисаори Макина. Играй меня на здоровье. Но кто тебя задурил, что если есть оригинал, ты не сможешь стать настоящей?

Роняю на пол нож. Все еще как мокрая мышь, распрощавшись с жизнью, слушаю упреки Карё-сан.

— И вообще подмена подлинника — это не имитация. Надо подражать успешным. И ведь это само по себе твоя цель. Так если ты станешь подлинником, кому потом подражать-то собираешься?

Он прав. Я могу безошибочно подражать другому, но когда другой умер, это уже не имитация. Это запись. А я занимаюсь имитацией. Если я буду подражать тому, кого уже не существует, это буду просто я, Хисаори Макина, унаследовавшая сущность.

— Пожалуй. Я не сажусь на стул, я просто смотрю на стул, и ладно. Прости, теперь буду иметь в виду. Может, простишь мне этот раз?

— Ладно. Ты не виновата, что пришлась ему не по вкусу. Теперь счет по взаимоубийству ровный.

— У-уф…

Я облегченно вздыхаю. Как бы то ни было, побегу-ка я отсюда поскорее. Ноги до сих пор дрожат. Мне еще не позволено смотреть на этот стул.

— Ну, прощай. Твою работу я считаю на этом оконченной.

Да. Эту прилипшую намертво правую руку нужно вернуть.

— М-м, Кайэ, насчет этого протеза…

— А-а, его. «Восторг» пусть пока у тебя побудет. Тебе и так нелегко придется. Ведь полезных рук никогда не хватает, правда?

— Ты уверен? Я ведь не приду возвращать.

— Ничего. Подменю Ненавистью, как-нибудь управлюсь. Да и не вернешься, так он все равно вернется, когда умрешь.

Ноги затряслись куда сильнее. Жуть. Все-таки я его люблю!

— Лучше скажи, у тебя уже есть наметки? Если деньги надо, я бонус за все время доплачу.

— Не. С деньгами нет проблем. У меня еще от Синъи наследство. А потом… ну, бежать-то я побегу, но за пределы префектуры трудно выбраться. Даже невозможно. Спрячусь в городе, пока шумиха не уляжется.

Направляюсь к выходу. Если решила бежать, надо сразу двигать. Не представляю, чтобы полиция сюда нагрянула, но знакомый Карё-сан, инспектор, очень даже может.

— А, подожди. Еще кое-что на прощание. Когда все устаканится, можешь позвонить Исидзуэ Арике?

— Зачем?

Несколько неожиданно. Теперь еще чтоб я звонила Исидзуэ-сан — когда он начал просить о таких невозможных вещах?

— Затем. Ты тут полгода проработала. Передать преемнику дела — это долг и ответственность.

Карё-сан улыбается. Так же, как при первой встрече, доверчивой первоклассной улыбкой.

Я ухожу из подземелья. Разговор о работе закончен.

— Эх…

В итоге я ни разу ему ничего не сказала.

Я хочу, чтобы он знал, но сейчас это вообще не в моих силах. Я иду по безлюдному лесу и вдруг вспоминаю диалог полугодичной давности. Про то, как — бубух — сотрясался спортзал. Про подающую надежды новенькую корпуса D, младшую сестру Исидзуэ-сан, и про то, что произошло тогда.

— Слушай. А что ты думаешь про одержимых? Мы все-таки больные, которых надо изолировать? Все-таки если не можем жить нормально, значит, мы очень слабы.

Черноволосая красотка, которая, впрочем, моложе меня, взглянула на меня изумленно, как делал и ее брат.

— Я ни разу так не думала. Но если говорить о силе, мы точно сильны. И мы целиком из крепкого теста слеплены.

Бубух. Как в кошмарном сне, песочный мешок взлетает к потолку. Восьмиметровая цепь и 60-килограммовый груз визжат и гнутся.

— Какого именно — крепкого? То есть если на тебя посмотреть, ты-то крепкая…

— Не телом, а духом. И я, и Хисаори-сан — крепкие. Разноупорные. Что нам смерть кровной родни, что нам отчуждение, мы слишком толстокожие. Настолько, что очень много чего нам без разницы.

Бубух. В бьющем кулаке чуть заметно проглядывает жажда убийства.

Одержимость, говорят, есть мозговая опухоль, которая вспухает из-за душевной слабости. А ты говоришь, что она появляется поверх того.

— Но… нелегко. Мы настолько же не можем выносить свое безразличие, насколько его у нас много. У таких нас нет никаких проблем. Мы всем как заноза, а нам никаких бед. Но — безо всякой причины нам обязательно хочется как-то себя таких изменить.

«А могли бы забить», — посмеивается она и весело дает пинка мешку. Страдание и радость. Она явно души не чает в своем устройстве.

— Кстати, а почему ты это делаешь?

— Хм, это? Ну, чтобы не расхолаживаться…

Тома Мато схватила ее и притащила в клинику.

И теперь у нее жуткая рана. Не телесная, а ментальная. Как животное она, очевидно, побеждала, но была исколочена в фарш. Расслабившись от собственной особенности, она проиграла обычному человеку в тренированности.

— Ну, а что сделаешь. Мы только дух изнуряем, а собственные способности, тело, не тренировали вообще. Я и подумала — сейчас их и подтяну. По правде, я и сейчас могу выйти. Но надо еще чуть измениться, а то с этой теткой не смогу скрестить шпаги.

Бубух, дзын-н. Последний, добивающий мидл-кик отправляет мешок в стену, и мешок не возвращается.

— Да-а… Она нечто, девочка эта.

Настолько оптимистичных одержимых, наверно, больше нет. Тогда я считала свое отличие слабым местом и пропускала все мимо ушей, но сейчас я поняла и согласилась. Человеку необходима самооценка.

— Я нашла идеальный стул. Я была очень осторожна, но не сложилось.

Я думала, что и так хорошо, но лучше тоже потренируюсь. Слишком я до сих пор полагалась на заданный сразу талант. Если уж все равно менять, то тщательно. Одним внутренним миром вообще не обойтись. Я приобрету новую пружину. Чтобы полноценно мимикрировать и внешне, быть никем и кем угодно, стать заводным механизмом.

Фи. Вот теперь посмотришь, засранец мелкий.