HandS/

Начало две тысячи четвертого года.

Через три года после принудительного помещения в психиатрическую больницу, вылечившись путем 2,5-летнего психиатрического вмешательства, помещенный в юношескую клинику общего профиля Хисаори Синъя в возрасте 19 лет был поставлен на учет органов защиты, но признан общественно реабилитированным.

Родственники принять Хисаори Синъю согласились. Примечание — по странному совпадению его старшая сестра, Хисаори Макина, была выписана из клиники им. Ольги примерно в то же время. Родственников, пожелавших ее приютить, не нашлось, и она поселилась в муниципальной организации благополучия города Сикура.

Хисаори Синъя был официально признан как ответственным врачом, так и ответственными инспекторами образцовым пациентом, его ментальное и физическое состояние — наилучшим, а знавший его состояние возбуждения во время первоначального происшествия ответственный доктор аплодировал приложенным им трехлетним усилиям.

Тем не менее, показания даже излечившегося Хисаори Синъи касательно происшествия остаются неясными. На тот момент его позиция была такова, что Хисаори Макина была преступником, а он сам — пострадавшей стороной, но через несколько дней, после того как Хисаори Макина была признана пациентом с синдромом А, он признал свою ошибку, и вот текущая версия.

Далее не он говорил о старшей сестре, Хисаори Макине, но двухлетнее судебное разбирательство объявило дело о семье Хисаори несчастным случаем.

Через полгода после начала диспансерного режима Хисаори Синъя был найден в комнате в индустриальном районе Нодзу мертвым.

Причина смерти — кровопотеря от рваной раны шеи.

С тех пор, как он потерял родителей и столкнул сестру с балкона третьего этажа, прошло три года. О чем он думал и чего страшился, теперь никому не узнать.

Кроме…

Того, кому за полдня до этого, в подземной комнате, он рассказал свою историю.

«Я расскажу про свою сестру, послушаете?

Я ни разу не думал о сестре как о человеке. Сейчас-то у меня есть причина, но в раннем детстве это было странно, удивительно. Хоть сестра была так совершенна, была идеалом для меня, почему она была настолько же противна?..»

На этом вопросе он с умиротворенным видом начал повесть.

Сестра обертывает, а я вытягиваю.

Эти понятия — у нас в иероглифах имен, и мама говаривала, что мое имя — Синъя — родилось от сестры.

Макина и Синъя. Родители мечтали, что мы станем очень гармоничными сестрой и братом. Мне тоже этого хотелось бы. Но сама сестра была не из тех, кто в состоянии понять такую человечную инерцию.

Семя таланта созревает только тогда, когда окружение правильно его растит. Если бы дать варварам современное оружие, оно бы только ухудшило все; так же и нашей мирной семье не требовался бог. Хисаори Макина, значит, была для дома примерно такой же карой небесной.

«Слушай, Синъя, сестренка ведь иногда хочет побыть одна? Обязательно рассказывай об этом папе или маме. Пока что-то еще можно исправить…»

В детстве каждый раз, когда мы выходили поиграть, мама втайне шептала это мне на ухо. Может, потому что так часто она напоминала, сейчас это у меня вообще в первичной памяти. Я только успел войти в сознательный возраст и просто наклонял голову набок, вообще не понимая, что мама имела в виду. В это время я безоговорочно обожал сестру, и мне было постоянно завидно, что, куда ни пойди, все были к ней ласковы.

И я помню недовольство матерью. Ведь сестру все вокруг так любили, что в округе здоровались с ней. Мол, чего это она смотрит на сестренку как на чужую.

«...Да. Синъя-кун, ты ведь брат Макины-тян».

Ситуация дала ростки изменений, когда я пошел в школу.

Я был во втором классе, и классрук выделил меня только за то, что я был братом Макины. Оказалось, он был у нее классруком в прошлом году. Макина год назад была не самой прилежной девочкой, особого интереса к учебе не питала.

«Ну, тут всего-то и надо, что заучить. Просто игра же, чего я буду упираться.»

В Макине не было ничего детского, но и в учителе — взрослого. Она считала игры и учебу глупостью, на что учитель взял и ответил — тогда заучи все, до этого не пущу в класс. Несколько дней потом Макина не выходила из комнаты. Мы с сестрой до перехода в среднюю школу были в одной комнате, и я хорошо знаю, что происходило. На двухъярусной кровати сверху она днем и ночью, в изоляции от внешнего мира, «заучивала», в точности как сказал учитель.

За каких-то три дня Макина снова оказалась в классе, запомнив все учебники второклассников наизусть. Но это еще не конец, Макина через неделю экстерном перешла на следующий учебный год и, сыпля информацией про авторитет и здравый смысл классрука, наконец остановилась на предметах шестиклассников. Почему? Очень просто — дальнейших пособий младший студент получить не мог.

Учитель сделал две ошибки. Он дал Макине ясную цель; он рассказал ей, что учеба — это заучивание. Повезло, наверное, в том, что вокруг нее были все еще дети-второклассники. Они, как и положено, не понимали, какое безумие творила Макина. Девочка, разбирающаяся со всей учебой за день, — вот и все. Действительно, повезло. Годом позже, и ее голову сравнивали бы с моей.

С тех пор учитель год терпел мучения, заключавшиеся в попытках сделать Макину ученицей. Один раз он даже не смог ее вынести и был вынужден прийти к нам.

«Ваша девочка — крайне одаренная ученица. Ей место не в нашей школе. Я представлю ее в более продвинутое учебное заведение», — и так далее. Если переведем, то он напишет рекомендацию, но школа уж точно не будет морочиться, подыскивая ей другую школу… где-то в таком ключе, и стало ясно, что в школе тоже понимали, какая сестра странная. Просто одаренную ученицу — пожалуйста, но навязывание такого вот, с проблемами в смысле человечности, шила в мешке пойдет под их ответственность. Перевод должен, в конечном счете, произойти только по воле семьи Хисаори. Но папа в такие моменты всегда отвечал одинаково:

— Другая школа значит постоянные поездки куда-то далеко, а у нас таких денег нет. Нашей Макине и так неплохо.

И так лев, моя сестра, продолжил посещение миниобщества котят.

Да… Раз учитель так обжегся на молоке, он и на воду подует. Еще бы он меня не выделил.

К слову, до этого учителя дошел слух, что меня перестали считать за своего в классе, и он тут же ушел из школы. А был хороший человек, приезжал на работу на крутой тачке. В конце машинка у него была плюнь-развалится, ученики хохотали над ним, и он, кажется, захлопнулся от мира в своем доме. После этого, помнится, папа увидел газету, скривился, пробормотал что-то про самоубийство и петлю. Старшеклассники как само собой разумеющееся говорили: «Потому что Макина его невзлюбила».

...Хоть мне не хочется даже думать об этом… кто-то из прихвостней Макины безответственно ляпнул, мол, от врагов надо избавляться.

Только после этого происшествия я понял, почему мама когда-то так говорила. Человек без определенных базовых знаний не поймет подвигов в этой отрасли. Даже инновационный двигатель внутреннего сгорания не привлечет внимания тех, кто считает автомобиль лишь средством передвижения. Таким же образом, чтобы верно осознавать действия Макины, требовался как минимум с ее ноготок интеллекта.

Сейчас можно посмеяться над моим хвастовством, а только и я тоже был лучшим в классе по оценкам и понимал, что превосхожу средний уровень. Ну да, до первого класса старшей школы у меня были лучшие баллы, я был весьма одаренным. Но у меня не было времени ощутить свое превосходство. К счастью ли, к горю ли, не досталось мне такой радости.

Скажем так, я чувствовал себя как бесенок, совсем рядом с которым живет Сатана. Сунешься куда не следует, и точно раздавят и уверенность в себе, и все остальное. Все это я про свою юность, и такова была Хисаори Макина.

Макина поражала взрослых, что бы ей ни поручали. Божье дитя, гений, в Нодзу не было никого, кто о ней не знал. Но глянешь повнимательнее — она все-все делает спустя рукава, но даже так оказывается слишком далеко впереди остальных, поэтому простому человеку и хотелось закрыть на это глаза. Нельзя прямо смотреть на Солнце.

— Сестренка, ты же всерьез не стараешься?

— Не-а. А то я совсем одна останусь.

Перед каникулами я спросил так в сторону второго яруса кровати и получил ответ. Вообще не в тему ответ. Макина саму себя не понимает. Какое еще «совсем одна останусь»? Давно уже совсем одна — и только сама этого не заметила.

С каждым новым учебным годом Макины на родителей было неприятней смотреть. Это даже я понимал. Вот они на словах хвалят Макину, а вот на лицах написано: не нужна ты нам, одна морока. Неудивительно. Макина обязательно добивается успеха в одном, но одновременно заставляет терять много другого. Проще всего понять на примере денег. Макина получает самые высокие баллы во всей Сикуре, но зато съела весь семейный бюджет. Уж если она начала учебу, требуемым ею материалам нет предела. Скупает книги направо и налево, одну за другой заучивает, а прочтенное почему-то сжигает. Из-за нее бюджет буквально испаряется. Словно нищий разъезжает на лимузине. Она была предметом родительской гордости и одновременно принуждающей к нищенскому существованию дырой в кармане.

Но со стороны-то Макина являлась непревзойденной примерной ученицей, поэтому папа с мамой не могли ее отругать. Обращаясь с ней как с больной мозолью, они, тем не менее, отчаянно играли в любовь к дочурке. Мерзость. Что родители, унижающиеся перед пятиклассницей, что сестра, которая безоглядно верила их вымученным улыбкам. Она вправду не понимает ничего, что относится к ней самой.

Ни в школе, ни дома не было ничего, что она не могла.

Если говорить в таких терминах, что роль школы — учить учиться, роль мамы — делать работу по дому, а зарабатывать средства — роль папы, то ей уже никто не был нужен. Думаю, она точно делала все сама. Потому что по-другому было тогда, когда она была ребенком. Любой одаренный ребенок остается скованным условностями общества. Мы дружно успокаивали себя, что она — ребенок, и равно боялись того, что с каждым годом она ребенком быть перестает. Она была непотопляема, но у нее не было даже союзников.

И все равно Макина была замечательной старшей сестрой. Сколько ни старался, я не мог за ней угнаться; как ни учился, мои хорошие оценки меркли; это был восхитительный барьер. Словно сложный случай рака, вечно царствующий в моем мозгу.

Ни разу я не думал о Макине как о человеке. Она как бог. Она вселяет восхищение совершенством и трепет перед могуществом. Ведь боги — это где-то так, да?

Но летом, когда Макина была в пятом классе... Моя богиня внезапно сошла с ума.

«Папа, смотри, призрак идет!..»

Среди бела дня Макина зовет папу. Усталый к этому выходному отец не реагирует на ее зов, и я, и мать тоже не спешим к ней.

Потому что вся семья уже устала от Макины.

«Горит. Горит. Черный как сажа, черный как сажа…»

Заинтересованный голос Макины на балконе — спокоен. Может, просто шутит, а может, почудилось. В общем, тон голоса намекает, что не обязательно бежать к ней, такой девичий, милый.

И кстати. Макина говорила таким голосом только в тот момент.

Иногда я терзаюсь — что, если это был вопль изо всех ее сил, когда Макина впервые просила семью о помощи? Ведь как получается — если бы папа тогда сразу вытащил бы Макину с балкона, выручил… Сестра хоть и вечно не туда шла, но никогда не оступалась, а тут…

Макина так и пробыла на балконе до заката, потом мама вернула ее в комнату. На другой же день Макина, как обычно, улыбнулась папе с мамой за завтраком, увидела ответные неловкие фальшивые ухмылки, слегка вскрикнула.

— Хе…

Я тоже невольно усмехнулся. Смешная. Что угодно может, а такое — только-только заметила.

И так Макина стала комедийной героиней.

Осознав, насколько ненавистна всем, она так выкладывалась, будто от этого зависела ее жизнь. Она пыталась вернуться в тот мир, каким он ей виделся раньше. Обычными ее способами делать дела, выпячивающими ее гениальность, она бросалась ко всем — ну же, дружите со мной! Это переходило все границы и было уже трагедией. Макина забегает поиграть именно тогда, когда ты один, безо всяких договоренностей. Впихивает тебе то, что самой нравится, вылавливает и насильно решает твои проблемы. Даже про недостатки и черты характера, о которых сам не знал, она тебе этак очень подробно расскажет. Знакомые побаивались ее все больше и больше, но Макина вовсе не возражала и продолжала носиться сломя голову.

Ходила показать себя хорошей девочкой перед соседями. Подлизывалась не только к ровесникам, но даже к их родителям. Макина продолжала все это в масштабах школьного потока, в масштабах своего квартала. Раз решив, она не знала других способов… И добивалась вообще противоположного. Как танцующая кукла, у которой горит голова. Если уж хотела со всеми сдружиться, могла бы не так напирать.

Жалобы мы принимали так же обыденно, как рис или чай. Сделайте с вашей девочкой что-нибудь, пожалуйста. Она же странная. Каждый раз, услышав жалобы через маму, Макина становилась еще отчаяннее. Как обычно, она довела свой подход до мертвой точки.

— С меня хватит!.. Ты что, чокнутая?! Прекрати дурачиться перед взрослыми!..

Мама сорвалась. Ну да, она же постоянно и попадала в ураганы, поднятые Макиной, а потом…

— А, а. Па, папа, й, я…

…Макина прилипла к папе.

А папа был разочарован в ней больше, чем мама:

— Макина. Сиди теперь дома. Такая плохая девочка не должна ничего делать.

Сестру больше не звали Макиной. С папы и мамы пропали нарисованные улыбки, и только в этом, можно сказать, у Макины с ее подходом что-то получилось. Папа перестал водить свою драгоценную дочурку в дом начальства, мама, когда-то не смотревшая на меня, стала радоваться сыновним — обычным — успехам, и только мое имя было у нее на устах.

На Макину и в школе смотрели как на пустое место. С первого и до шестого года ее игнорировали, как ученицу-невидимку. Мне тоже такое грозило, но я делал из себя самого пострадавшего и избежал этой участи. Такая горькая правда. Меня всегда ослеплял блеск Макины, так мне нужно вставать на ее сторону? И потом, все думали так же, наверное. Что пусть она будет такой, пусть будет ребенком.

Четыре года с тех пор, как Макина попала в среднюю школу, были для меня самым лучшим временем в жизни.

По причине перехода в среднюю школу, Макину переселили в комнату, которой пользовались как кладовой, и большая комната, где мы жили как брат и сестра, стала только моей.

Со средней школы Макина была совсем без блеска и грохота, все время смотрела в пол, была тихой, как привидение. Если с ней заговаривали папа или мама, она вскрикивала. Иногда она одиноко посматривала в мою сторону, но я пристально смотрел на нее в ответ, и она тут же сбегала в свою комнату. Для Макины наступил коллапс. Все вокруг было для нее страшным, она зашла в тупик, из которого сама уже не могла выйти.

— О-ох... Неужели ничего с ней нельзя сделать, с Макиной? Синъя, спаси ее, а? Ты же ей брат.

— Да ну, влом. Мам, не надо спихивать все на меня, когда самой лень. Ах да. Насчет еды, может, пусть она одна ест у себя? Каждый раз ходить ее звать — навязываться, и папе так тоже будет повеселее.

Макина будет мрачно сидеть в углу своей каморки, как привидение, и это будет не дело, но и черт с ней.

Макина постепенно разучилась что-либо делать, и совсем недавний вундеркинд превратился в стыд всей семьи Хисаори. Конечно, я тоже к этому слегка приложил руку. Попав в ту же среднюю школу, я учился там изо всех сил. Только из-за этого не могущую ничего делать Макину сравнивали со мной и даже в школе не давали покоя. Макина много раз сбегала ко мне в класс, но я пристально смотрел на нее, и она опять убегала. Макины чурались и в школе, и еще где-то что-то было, я не следил. Да и не нужно знать о каждом таком месте, поэтому я не решал ее проблем и не докладывался родителям.

Так Макина подверглась остракизму еще и от общества.

— Ох... наконец-то…

...Удалось запереть чудовище.

Да. Я всегда боялся. Настолько же, насколько восхищался, в глубине души я желал, чтобы она исчезла, и ничего с собой поделать не мог...

В старшей школе Макина с первого же семестра то и дело пропускала занятия, а перед летними каникулами вовсе перестала туда ходить. Закрывшись в темной каморке, она показывалась только во время обеда. Последняя стадия. Макина, день ото дня теряя способности, под конец даже говорить нормально не могла.

Ровно как новорожденная. Она так забыла бы, как дышать. Так сложилось, что за ней ухаживала мама, даже советовалась с папой насчет помещения ее в детский приют. Разумеется, ответ папы был тот же: «У нас нет таких денег. Управляйтесь сами».

Я погряз в школьных контрольных, мама тратила последние крохи любви к Макине, которая стала темой местных пересудов. Уход за Макиной стремился к низшей точке. Мама говорила, будто убеждая саму себя, что в семье Хисаори один ребенок, Синъя, и только и делала, что заботилась обо мне.

На полгода — пока я не выпустился — Макина была предоставлена сама себе в ее темной комнате… И от этого, как дурак, я дал себе расслабиться. Конечно, частично виноват праздник по поводу окончания школы, но я сам наивный. А ведь я это когда-то считал богиней, хоть и с натяжкой. Как мог я решить, что Макина больше не раскроет рта, как мог начать мерить ее своим аршином…

— Так вот, Синъя. Учитель вошел в положение и решил перевести вас с сестренкой в один класс.

— Чего-о?

Макина вздрогнула.

За праздничным столом мама впервые за шесть лет навесила свою фальшивую улыбку.

— С чего это? О чем ты? Сестра что, еще хочет ходить в школу?

Макина, не ходившая в школу, и, по идее, не могущая перейти в другой класс, провела год в самоизъявленном академическом отпуске. Мама, считавшая ее обузой, но ценившая родительский долг, подумала, что хочет, чтобы дочка хотя бы закончила школу, и записала ее на второй год.

— А что в этом плохого? С тобой-то, Синъя, и она сможет в школу ходить.

Так сказал отец, ничего не понявший, но сделавший вид. Подумаешь, не в тему. Сунуть старшую сестру-второгодницу в один класс с младшим братом? Что за черт. Сущий бред. Что отец, что учитель — идиоты, что ли? Входить в положение надо не так.

— Что за чушь, не смешно! Я не собираюсь за ней сопли подтирать.

Если бы я тогда не сказал про сопли, а категорически отказался от помещения нас в один класс вообще….

Нет, даже не так…

— М-м... ай.

Если бы на этом месте Макина не обронила ложку, все бы было хорошо.

— Подбери, Макина. Ты же уронила. Что? Не молчи, мы не телепаты. Или не слышишь? Ты ложку уронила? Мама говорит — подбери ложку, сама.

Послушавшись приказа мамы, Макина медленно подобрала ложку. Папа притворялся, что не смотрит. Макина с ложкой в руке одиноко глядит на маму.

— М... Мамочка, покорми.

Бух — атмосфера за столом рушится. Макина сама не может даже поесть.

Мама разгневанно стучит по столу:

— Хватит, избаловали! Ты что, даже этого не можешь?! Ты дура?! Когда ты стала такой растяпой?! У тебя же пример перед глазами! Если ничего не можешь, смотрела бы за Синъей и училась!

М-да… Только знаешь, мать.

Именно этого ни в коем случае не следовало говорить.

— А?..

Макина резко вздергивает голову.

Ее глаза сияют, как две линзы:

— Мама, мне можно что-то делать самой?

— Разумеется. Ты не ребенок, если что-то непонятно, повторяй за Синъей. Тогда никому не будешь мешать, и этого хватит с тебя.

Нельзя задавать цель.

Нельзя учить способам.

Этот механизм нельзя было заводить.

— А-а. Ясно… Теперь так и буду делать.

Дальнейшая история семьи Хисаори встает с ног на голову.

Ну, а я…

Что бы ни делал, у меня ничего не получалось.

В старшей школе мы с Макиной стали учиться в одном классе. Честно говоря, мне от этого было хуже некуда.

«Старшая сестра второгодница по непосещению», — не идет мне такой крест. Отцовская бедность и здесь принесла беду. Не желая платить за учебу, он разрешил сдавать экзамены только в местную старшую школу.

Макина обязательно будет тянуть меня вниз. Не умеет даже есть одна — кому такая понравится? Никому. В школе слабые лишаются минимальных человеческих прав. Достоинство, телосложение, разница в отметках, а еще такой вид, словно само собой разумеется, что на тебя можно сваливать все грехи. За всем этим — к Макине. Если ее станут шпынять, никто не придет на выручку. Потому что нет никакого смысла ее выручать. Вот ты спас ее, а она — насквозь гниль, и ты только себе проблем нашел. Не будь она родня, не представляю себе, чтобы кто-то был настолько к ней добр.

Но жизнь в старшей школе, начавшаяся вместе с головной болью об остракизме, оказалась на деле прекрасной.

На весь первый месяц Макина избавила меня от своего присутствия в классе.

В местной школе и старых знакомых много, и учителя меня помнили с хорошей стороны, так что я стал центром класса, обзавелся друзьями и доверием. Порой поднимали тему сестры, которая не ходит в школу, но мне не привыкать уворачиваться от расспросов про Макину. Перейдя из средней в старшую школу, Хисаори Синъя сделал очередной блистательный шаг.

…Только одно «но». Кое-что меня беспокоило. То, что Макина стала выходить из каморки.

Каждый раз, как я чувствовал взгляд и оборачивался, на меня обязательно смотрела Макина. Можно сказать, не было ни дня, чтобы наши взгляды не встретились. Меня это раздражало, и я зыркал в ответ. До сих пор она от этого тут же сбегала… Но, выдерживая даже недобрый взгляд, Макина постоянно наблюдала за мной. Смотрела на Хисаори Синъю пристально, не моргая, как объектив камеры.

С мая я осознал, что чувствую неудобство.

Как-то вечером папа был на редкость в хорошем настроении и болтал с Макиной о том, о сем. Что-то про удавшуюся работу, спасибо Макине, еще о чем-то… Не смешно. Мне вспомнилось, как еще совсем детьми мы сидели за этим столом.

— Ну, Макина, я купил тебе клетку, а птица не нужна, что ли?

— Угу. Клетка есть, так зачем то, что внутри?

Папа весело улыбался. Макина просила что-то купить — редкость. Папа послушал и купил — тоже редкость. Я смотрел на это все со стороны, как чужой, и после этих слов до меня дошло.

Папа назвал Макину по имени, а Макина, не говорившая ни слова, нормально улыбается ему в ответ.

Отношения папы и Макины ненормально улучшились. Как-то в воскресенье, когда я вернулся с кружка, Макина с папой играли в мяч во дворе. Они часто ходили по магазинам. Вечером после ванны смотрели телек.

— Спасибо тебе, Синъя, теперь Макина повеселела!

Мама смотрела на них с давно забытым выражением лица. Я ничего не делал. Но Макина ожила, если верить маме, благодаря мне… Почему-то мне стало очень противно.

«Ты знаешь, Макина. Вообще-то я хотел такого мальчика, как ты».

И папа радостно погладил Макину по голове. Клянусь, Макина — не мальчик.

Так противно, так тошно. Оно и понятно — как настолько закрывшийся ото всех человек мог настолько прийти в норму за какой-то там месяц? Как настолько ненавистная родителям дочь могла так быстро помириться с ними? И я не сразу понял, что было самым противным.

И вот в июне Макина как ни в чем не бывало вернулась в школу.

С этого времени мне стали сниться кошмары.

Я открывал глаза от непередаваемого ощущения закупоренности.

Все происходит в полночь, свет выключен. Я бросаю взгляд на дверь, та чуть приоткрыта.

Ясно как день — что-то наблюдает.

За дверью тьма на порядок глубже, чем в комнате; неприкрытое прерывистое дыхание; визг сервомотора.

В дверной щели.

Зрачок как объектив, существо из одного только глаза…

Для стороннего наблюдателя мы с Макиной были дружной семейкой. Макина мало-помалу приживалась в классе, заводила друзей, очищала свое запятнанное имя.

«Ученица, не ходившая в школу», — слабачка, которую следует винить.

Но «ученица, старающаяся снова ходить в школу» становится слабачкой, которую следует защищать.

Если я буду игнорировать такую правильную сестру, винить начнут уже меня. Мне, как хорошему брату, оставалось молча присматривать за реабилитацией Макины. Даже если это было до ужаса противно.

Макина мирно, гладко становилась частью класса. Не похоже на нее. Такое откровенно середнячковое поведение исходило от Макины, которую я не знал. Хочется плюнуть. Такое чудовище не может ладить с нами, людьми. С такой очевидно натужной улыбкой не стать популярной, это слишком фальшиво. Такая новенькая не завоюет чужого доверия, оно будет слишком мелким. Мир, который я поддерживал, не должен был быть таким простым.

— А что, с ней легко общаться. Хисаори-сан, м-м, хоть и девчонка, но как пацан. И приятно разговаривать, опять же.

— Макина и правда на тебя похожа.

— Да? А не наоборот? Скорее Синъя-кун похож на Макину-сан…

Это говорят друзья со средней школы. Мол, будто Хисаори Синъя в двух лицах.

«Если ничего не можешь, смотрела бы за Синъей и училась!»

Да… Это я и так знал, можно не говорить вслух.

В классе был еще один я. От бытовых привычек — до учебы и уровня отметок. От манеры речи, поддерживая партнера, в конце возвращаться к себе — до общих тем и вкусов, которые пугают чужих людей. Все это первоначально было моим.

Честное слово, хочется плюнуть. «А ну, прекрати!» Ее новая жизнь за те два месяца подверглась полной переплавке.

Имитаторство Макины день ото дня фокусировалось.

От учебы — к детальному копированию.

От изложения — к полному воспроизведению.

Она упорно продолжала имитировать Хисаори Синъю.

Какой смысл — непонятно. У нее голова работает лучше моей в разы. Даже если она решила делать, как я, по какой-то прихоти, в результате должна была появиться более совершенная, отличающаяся личность. Она явно концентрировалась только на подражании.

С ней серьезно было что-то неладно. Подражать вкусам своего идеала — еще куда ни шло. Бывает такая цель, что проникаешься чьим-то драйвом и хочешь стать таким же. Но я для Макины — просто человек, оказавшийся рядом. Такой же, как случайный прохожий на улице. Вообще психически возможно подражать действиям такого человека? Ни интереса к нему, ни уважения, он вообще цели не составляет. Не стоит потраченных сил и времени. Это на самом деле возможная для живого существа мысль? Даже у чудовища есть свои мотивы, своя воля.

Но мне ничего не оставалось, как только проглотить недовольство.

Макина для всех стала позитивной и рассудительной, остающейся на уме, примерной ученицей, и я, зная ее тошнотворность, все равно был вынужден играть в дружную семейку.

Совершенно бесполезные усилия. Даже без них баланс день за днем сдвигался, и второгодница по непосещению, неудачница становилась центром внимания класса, как я. Роли распределились — Макина была лидером среди девушек, я — среди парней. Казалось, наверное, что мы — счастливая семья.

Дома же центр внимания стал всего один.

За каких-то два месяца семья Хисаори перестроилась. Папа с мамой перестали смотреть на Синъю и находили радость семейного очага в улыбке Макины. С каждым днем я чувствовал, что мне все труднее и труднее там жить.

«Скажи, Синъя, ты не мог бы отдать сестре комнату?»

Не смешно. Я завоевал эту комнату. Макина, сбежавшая в чулан, не сможет взять и вернуться со спокойной миной.

«Макина, у тебя следующий выходной свободен? Папа хочет кое-куда съездить.»

Завидная откровенность. Раньше напяливал маску с фальшивой улыбкой, а сейчас без стыда и совести ее балует.

Достал этот семейный обед. Я поднялся, чтобы уйти к себе.

— Погоди, Синъя. Расслабь правое плечо перед сном, а то утром шея затечет.

Вот так. Купаясь в родительской благодати, Макина рассказывает мне об особенности тела Хисаори Синъи, которой он — я — и сам не знал. Мне кажется, я слышу свист сервомотора в ее безжизненных глазах.

Не ответив, я отвел взгляд и поспешил к себе. Наверное, потому, что потерял душевный покой от превосходства над Макиной. Моя комната, где я от души наводил порядок, постепенно становилась все грязнее. И сегодня я плюнул на все и рухнул в постель.

Наутро же, от того, что я проигнорировал предупреждение Макины, шея и правда затекла. Ну разумеется.

— Доброе утро, Макина. Ой, у тебя шея онемела? Ты в порядке?

За завтраком обнаружилось, что, предвидев даже мое безразличие, Макина проснулась с затекшей шеей.

Чрезмерное подражание — ничто иное, как агрессия к оригиналу. Со второго семестра стул Хисаори Синъи меня почти успел стряхнуть.

Как-то раз друг еще со средней школы не пошел со мной гулять. Вроде у него образовалось срочное дело, не до развлечений. Он редко отказывался от моих приглашений, но почему нет, бывает. Я и не задумался, пошел в даунтаун за покупками, где случайно углядел Макину…

— Что за фигня?..

…рядом с которой лица друзей, отказавших мне, так и лучились улыбками.

Я не хочу вспоминать, что чувствовал в тот момент. Это они нарушили обещание. А я прав, но я — по всем параметрам пострадавшая сторона. Я тут же бегом вернулся домой. Просто если бы они меня заметили, мне было бы стыдно.

«П-привет, Синъя. Я там случайно с Макиной встретился.»

Хватит. От таких оправданий еще хуже. Если ты извинишься, это только добавит холодку.

«Да что... Ну ты хоть соображай, а. Ладно, ладно. Убедил. Синъя, идешь за компанию?»

Даже думать не хочу!.. Это же я буду как избегаемый, но везде сующий нос неудачник, лишенный друзей!..

— Уф, уф, уф, а-а-а-а!

Я влетел в комнату, закрыл дверь и выпустил из себя утробный вой. Вот бы сделать это. Вот бы выместить все на этой бессмысленной прибранности, раскидать к чертям. Но самолюбие вцепилось в меня. Стой. Стой. Стой. Незачем искать компенсацию. Я ничего не потерял. Нет, ничего, поэтому получится, что я сам себе дал подножку и покатился. Сейчас лучше просто отдышаться. Только никак не получается. Похоже, астма появилась. Даже голова заболела, и я был готов свалиться от головокружения, когда — клац — запертая дверь открылась.

— Сестра…

Заходит Макина. Я ретируюсь до кровати. Макина стоит, не двигаясь, посреди раскиданных вещей.

— Ч... Чего тебе? Не входи в чужую комнату без разрешения.

— Угу. Я просто тебя увидела. Ты вдруг убежал. Что-то случилось?

Астма прошла. Головокружение исчезло. Вместо этого в мозгу словно зачиркали спичками, пытаясь его поджечь, из ушей почти повалил дым.

— Что-что. Ты-то сама, вообще, насколько всерьез?

Язык заплетается. Нехорошо. Горло горит. Плохи дела. Я понимаю, что ты хочешь сказать, но забрасывать меня вопросами неразумно. Я уже давно говорю — эта монструозная братия, как только узнаешь их истинное лицо, накидывается на людей.

— Что именно всерьез? Я тебе что-то сделала, Синъя?

— И продолжаешь делать, причем в открытую… Вот это что было? Почему ты была с Тифудзи и остальными, сестренка? Ты же девочка, так и веселилась бы с девочками. Почему… почему ты обязательно должна утащить моих друзей?!

Но не остановить. В раздражении, а еще, наверное, в страхе я не могу остановить вылетающие одна за другой фразы.

— А-а, вон что, — говорит она.

Закрывает глаза.

И потом Макина…

— Так Тифудзи-кун сам меня позвал. Синъя, говорит, скучный. Уже даже не особенный. Если выбирать между мной и им, говорил, со мной интереснее.

…неловко хихикнула, словно жалея меня.

— Кх!..

Бух! — разнесся резкий звук.

Все побелело, сжатый правый кулак горел.

Макина не пикнула. Безвольно искривившись — тум — шлепается задом на пол.

— А… э?..

Гуманный рассудок рассыпается, как песок. Это неприятно. Впервые я применил силу, и это было так мерзко, что захотелось повернуть время вспять. Макина отвернулась и потирала новорожденный синяк на правой щеке. Она притихла от изумления, что ее ударил младший брат? Нет. Она… не может быть… Улыбается?..

— Ты мне противна.

Это Макина слабая, а я машу кулаками. Но дрожат мои ноги, а плечи Макины подрагивают.

— Чего ржешь, заткнись! Что смешного?! Ты чокнутая! Пугайся, как раньше!..

— Ничего смешного. Я до сих пор ничего не считала веселым.

Медленно поднимает взгляд. Чудище, блестя глазами-объективами…

— Поэтому я ничего не могла сделать от себя — но да. Я попробовала занять твое место, Синъя, и это, кажется, занятно.

…действительно впервые на моей памяти весело засмеялось — хи-хи.

Вопрос, мучивший меня с детства, решился. Что меня в ней отвращало? Это же легко. Макина и плакала, и сердилась. При этом она сама по себе не радовалась ни единого раза.

— Занятно… по… чему?

Весь в страхе, я только и мог, что спросить это… Если бы стал умолять ее прекратить так делать, может, она бы еще послушала. Поздно.

— Ну-у. Ведь так всем веселее! Ты, Синъя, можешь пропасть. Я стану за тебя Синъей. Потому что, сам видишь, я могу быть Синъей лучше.

Ее уже было не остановить. Я перевел глаза на правую руку, всю красную от крови из носа Макины. Не смейся. Не смейся, не смейся, не смейся. Это не тебя все любят. Это не у тебя все получается. Не повторяй за мной. Не двигайся. Какого черта, какого черта, да ты, да ты вообще…

— Да ты вообще ничего не можешь, только за мной повторять!..

Удар разнесся по комнате. Макина ударяется о стену. Подпрыгивает и падает полка. Книги валятся ей на голову. Легкое кровотечение. Немного в сторону, и у Макины бы пострадал правый глаз.

Сколько продолжалось разрушение?.. Я только помню, как вернулась мама и перебинтовала Макину. Раны на лице были легкими, все обошлось. Зато мне места в доме больше не было.

Папа отругал меня. Макина вступилась. Мама расчувствовалась от доброты сестры. Я тупо смотрел на упавшую полку. Эх... А ведь мы ее в детстве вместе с сестрой собрали, любимую мою полку.

Тенденция закрепилась.

Что было дальше — и говорить не о чем, все шаги очевидны. Родители были очарованы Макиной, друзей убавилось. Мне становилось все страшнее, что я окажусь загнан в угол, и я отчаянно барахтался, чтобы избежать этого. Но ничего у меня не получалось как следует. Потому что мой образ действий удавался Макине лучше — слишком хорошо.

Я перестал понимать даже то, как добивался успешности раньше, и, в конечном счете, был вынужден учиться у Макины.

Казалось бы, это она мне подражает, но теперь уже я догоняю ее. Я сам учусь у нее быть тем Хисаори Синъей, которого она воображает. Я уже не понимаю, каким был изначально.

Конец наступил внезапно.

Класс, в котором мне все же оставалось место, я бросил сам. По мелкому поводу. Как-то утром я зашел в класс, Макина раздавала распечатки. «Это обязанность старосты, моя роль, и уж точно не твоя», — сказал я и, как дома, поднял руку на Макину.

«Зачем ты это делаешь?» — рявкнул я. И эта же самая фраза вернулась мне от всех остальных.

А на следующий день, когда я пришел в класс, моя парта была выброшена.

М-м, э-э… Кто же первым забросил занятия? Ну ладно, неважно.

Я со второго полугодия перестал ходить в школу и отсиживался у себя в комнате. Все в ней было раскидано, как в грязных руинах под снос. Папа только раз, напоследок, а мама время от времени — заходили, волновались.

Макина — наверное, постоянно была у меня.

Я вспоминал Макину, какой она была раньше, и так же терпел пытку временем. Ни на что не глядя, ни о чем не думая. По-моему, Макина так и жила.

Так что Хисаори Синъя лишен ценных качеств. Нет смысла ему подражать. Оставьте его в покое. Я уже ни на что не годен и ничего не могу.

— У…

Но когда родители засыпали, и я был на кухне или когда проходил по коридору в туалет и оборачивался, Макина бессловесно стояла там. Наблюдая за мной, потрескивая сервомоторами. Эти глаза пристально смотрели на меня, не на человека, а на сор. И механически-холодный голос сказал:

— Слушай… Ты ничего нового не будешь делать?

Я заорал и сбежал к себе. Запер дверь. Заполз под одеяло. Свет уже и так давно перегорел. Я закрыл и окна, и ставни, самоизолировался. В моей комнате — мрак, в который пробивается лишь свет в щель под дверью.

Но она видит меня насквозь, даже если я закрываюсь в комнате, она наблюдает за каждым моим движением.

Да… Так всегда было. Почему я раньше не замечал? Ошибкой было само бегство к себе в комнату. Это — клетка. Я каждый день был под ее надзором. Как? Ха. Будто это чудовище чего-то не может. Вот сейчас открою ставни, а там в комнату заглядывает гигантский глаз.

— Нет… Нет, нет, не надо, хватит…

Когда Макина меня повторяла, было еще нормально. Но когда мне нечего стало ей предъявить, моя полезность исчерпалась. Макина всегда сжигает прочтенные пособия. Поэтому, даже когда я спрятался, чтобы она перестала видеть меня насквозь…

— Так нельзя, Синъя. Таким, даже если запястье порежешь, просто будет больно. Если уж подходить с умом, нужен хотя бы тот стянутый вчера крепкий нож.

Кто-нибудь, помогите...

Эта комната — словно внутри ее глазного яблока.

…В конечном счете стало ясно. Я не смог стать Макиной.

Жизнь без каких-либо мыслей недостижима честной душой. Я весь потрескался, но еще не рассыпался. Я страшился Макины, потом устал даже страшиться и отчаянно задумался, как бежать из сложившейся обстановки.

Сначала — нельзя ли как-то сделать так, чтобы Макина оставила меня с миром. Она подражала мне потому, что я ее не выручал от издевательств одноклассников. Это месть Макины. Я извинюсь, и она, может, простит меня — понадеялся я, встал с кровати и заговорил с Макиной, которая была тут же рядом.

«Почему? Я на тебя ни капли не обижалась», — поправляя сломанную мной полку, говорит она.

Обсуждающие голоса семейства с кухни:

«Папа, может, той клетке уже пора на помойку?»

«Ага, делай что хочешь, Макина. Но почему вдруг выбрасываешь? Мне казалось, ты ей дорожила.»

«Не-е. Я ни разу ей не дорожила. Внутри все равно сидел какой-то бессмысленный червяк. Да и скучно это, честно говоря.»

— Ха... Ха-ха!

Мне от души захотелось ее убить. Запертое тело и беспрерывно обворовываемая душа дошли до предела и перешагнули его. Что за обыденный тон. Будто все уже кончилось. Перехватила «Хисаори Синъя», и это всем типа без разницы?!

— Да… Какой я наивный…

Ни месть, ни обида — ее не тронут такие человеческие эмоции. Без толку извиняться. У нее вообще никогда не было чувств ко мне. Поэтому пусть получает.

Раз я для нее теперь стану бесполезен.

Перед этим я вымещу свою обиду.

Распаленная, негасимая решимость. Весь на взводе, я дождался глубокой ночи, убедился, что пробило два часа, и начал искать в комнате подходящий инструмент…

Повезло. Пусть и детская, но все-таки в шкафу нашлась бейсбольная бита.

— Ха-а-а…

Детская, но стальная. Такой охватишь — будет больно.

— Ха-а-а…х…

Но что поделать. Я прокрутил в памяти все, что случилось, напряг свою ненависть. Кулак, впившийся в рукоять… Так. Ха, она легче, чем я думал! Этак и я управлюсь.

Дыша пореже, тихонько, не топая, я открываю дверь. Осталось через коридор, сквозь кухню, а там — тайком в комнату Макины.

Вот именно, с самого начала надо было так сделать… Я не слабее ее. Даже Макина — девочка, если дать битой, сделать побольнее, с… с-сломать хоть руку — она подумает еще и уяснит, что меня опасно загонять в угол.

— Ха-а… ха-а…

Я выхожу в коридор. Через четыре шага выхожу в кухню.

Света нет. Кухня укрыта мраком. Вообще нет людского присутствия.

Сколько-то шагов, и я тихо оставляю кухню позади.

В то же время…

— А?..

На другой стороне кухни, перед открытой дверью в кладовую.

Стояла Хисаори Макина.

Как в зеркале. Ровно в то же время, что я зашел в кухню, Макина вышла из комнаты. В моей руке — стальная бита. В ее руке — наточенный блестящий нож.

— М…

Это было совершенное подражание. Она имеет полное представление о состоянии сознания Хисаори Синъи и его пределах, она дублирует Хисаори Синъю.

Но — нож и бита. Мой Синъя думал запугать, а Синъя Макины — убить.

— Тьфу ты.

Макина смущенно улыбается.

— Эх, в кои-то веки ошиблась. Прости, Синъя, ты оказался чуть мельче.

Наверное, тогда и случилось.

То, что было мной, наконец, осыпалось в прах.

Я не могу победить это. Я могу делать что душе угодно, но моему Хисаори Синъе не сравниться с ее Синъей. Я просто раньше не понимал, что уже давным-давно стал пустой старой куколкой гусеницы, осталось только наступить и забыть.

Начало две тысячи первого года. Моя последняя история перед тем, как я оказался в клинике.

Тот день был днем рождения Макины. До прошлого года он даже в разговорах не упоминался, зато с заката папа с мамой — с головой в приготовлениях. Я заперся в своей темнице и молюсь только о том, чтобы наступил рассвет.

«Хисаори Синъя» давно во владении Макины. Если ей только захочется, я тут же исчезну с лица Земли. День рождения Макины. Святое воскресение той, что была мертвой, но переродилась в качестве Хисаори Синъи.

Макина с утра активизировалась. Кучу раз позвала меня поучаствовать. Мол, хоть сегодня поужинай со всеми. Не смешно. Я даже в этой комнате от чужого взгляда готов исчезнуть, а внизу, при свете, если я с Макиной встречусь глазами, у меня сердце остановится.

— Ну что же ты. Выходи давай, Синъя. Сегодня день рождения у сестры…

Я продолжал игнорировать призывы, и мама, похоже, потеряла терпение. Она открыла почти всегда закрытую дверь и вошла в мою темницу. Без стеснения в самый центр. Туда, где Макина всегда стоит и смотрит, в самый центр разрухи.

«Что ты все спишь? И в комнате полный завал, когда ты уже…»

…станешь похож на старшую?

Нудная. Свет из коридора слепит глаза. Если закрыть дверь — ругаются… Вернусь в темень. Мама все еще не вышла отсюда.

«Ты слышишь? У сестренки день рождения! Макине не нравится, что тебя нет. Она говорит, что хочет праздновать вместе с Синъей!»

Нудная. Макина. Макина. Макина. Мама с гордостью произносит ее имя. Как же надоела нудить. Какое тебе до меня дело, ты просто в угоду ожиданиям Макины вытаскиваешь меня из постели. Хватит. Перестань. Я не хочу. Мне грустно видеть Макину, видеть вас таких, счастливо болтающих с Макиной. Если вам так дорога Макина…

«Ну же… Сестренка тебя уже заждалась.»

…пожалуйста, очень прошу, оставьте меня в покое-е!..

— Ик!..

Отбрасываю. В сторону двери, откуда пришла незваная гостья, я отбрасываю пешку Макины. Бум — звук удара о закрытую незваной гостьей дверь, шлеп — звук падения на задницу.

— Синъя! Да ты что…

Рассерженная мама. В миг, когда я подумал, что такое уже случалось раньше… Хряп!

— Хе… ай?

Из горла мамы выплеснулся фонтан крови.

Кроме того, дс-с, дс-с — посыпался хлам. В свете, просачивающемся через щель в двери, я кое-как оцениваю ситуацию.

Прямо над дверью — и когда она там оказалась? — накренилась навесная полка с отлетевшей скобой, и вещи, что были на ней, свалились на маму. А в горле мамы торчало блестящее лезвие, которое, аккуратно разделив горло, упало на пол.

Нельзя не сказать, это было красиво. Лезвие упало вертикально, но, словно в воронку, зацепило горло мамы острым концом и располовинило его насквозь.

— Э-эй… Мам?..

Нет ответа. Слышно натужное дыхание. Море крови. Даже неясно, жива она или нет.

— С… Си… ги… и…

Синъя, помоги. Я так не понимаю, мам. Могла бы поучиться, скажем, чревовещанию.

— Х-х…

Смотрю на орудие убийства. Нож. Тот, который предназначен убить меня. Не успел я додумать до конца, что это означает, как…

«Что за шум тут у вас? Случилось что?»

…из коридора донесся голос папы. Дверная ручка поворачивается. Мама мешает двери открыться. Папа с силой распахнул дверь, все еще дышащее тело мамы покатилось по полу.

«Мать?..»

Какая страшная картина предстала папиным глазам?..

Реакция папы была приятно-подходяще спокойной. Прежде всего, он врезал мне, стоявшему в обалдении, и тут же проверил состояние повалившейся мамы. Разорвал одежду, приложил к ее горлу. Решил, что двигать ее опасно, и, проорав, чтоб я ни шагу не двигался, убежал по коридору. Топ-топ-топ… Но все-таки не все было в норме. Папа, желавший поскорее позвонить в больницу, пробежал по тесному коридору до кухни, где был телефон, и…

«Г-гх!..»

…бум — обо что-то споткнулся и упал. Я услышал звук падения. Проблема возникла потом. Когда я ждал-ждал, но ни того, как он встает, ни дзинькания снимаемой с рычага трубки слышно не было.

Тишина. Слышен только шум дыхания мамы.

Я крадучись выхожу. Под яркими лампами миную коридор. Там еще светлее, а у стола с ужином.

С лезвием, глубоко засевшим в левой глазнице, неподвижно лежало тело отца.

— Опасно постоянно ходить с такими вещами, Синъя.

На другой стороне стола, перед телефоном, без капельки крови на одежде улыбается Макина.

На словах «с такими вещами» я посмотрел на свою руку, та сжимала нож. Я нервно разжимаю кулак. Тум — впивается в пол кончик покрытого пятнами лезвия.

— Сестра…

Что произошло — не могу даже задуматься.

Умер ли папа, находится ли, как мама, на краю смерти — только об этом и думаю.

— Сестра…

У меня, глупца, еще оставалась надежда. Я хотел как-то объяснить ситуацию, скорее позвонить в больницу, но…

— Молодец, Синъя. Ну, куда эта штука попала матери? В правый глаз или в яремную вену?

…осознал. Это, что болтает со мной, нанесло упавшему папе решающий удар.

— Ты не слышишь? Я спрашиваю, что с матерью. Полка же упала, да? Я не видела, расскажи хоть. Что проткнуло, правый глаз или горло?

Мне становится плохо. Нет смысла спрашивать Макину, что произошло. Она интересуется не тем, жива ли мама, а куда попал нож.

— Откуда ты знаешь?..

Беспокойство за папу с мамой победил ужас.

Не важно. Ни про полку, ни про нож, которого там не могло быть, ни про распростертого папу. Про это и спрашивать незачем, и так понятно.

Только — почему? Откуда она так уверенно знает, что стало с мамой?..

— Да что с тобой? Это же просто математика с физикой. Я же знаю длину и массу тела матери, ширину шага. Вписываешь все в формулы, и результат очевиден. А ты чем до сих пор в школе занимался, Синъя?

А-а… Вон как.

Мою комнату организовал не я. Это она так подстроила, чтобы все так получилось. И захламленный пол, и недействующий свет, и место, откуда Макина всегда начинала говорить со мной — все было устроено так, чтобы достичь цели.

А потом достаточно дождаться, пока все условия совместятся. Сегодня не пришло время решительных действий, а она, которой было все равно когда начать, ждала, чтобы я нажал выключатель. Она все время сидела и ждала, чтобы Хисаори Синъя причинил вред матери.

— Но зачем? Прекрати. Если уж на то пошло, были способы помягче.

Я же мелкий. Я не готов убить, ты же сама лучше меня знаешь.

— О-о. Ясно, мать с угрожающим жизни ранением. Вообще-то разница между жизнью и смертью была в том, стояла она или упала задом. Я постаралась по возможности добавить веса, но расстояние падения зависело от вас с ней. Не повезло — ни тебе, ни матери.

Будь я слабее, стой мама потверже, не будь комната захламлена, она бы не упала задом? Но знаешь что, Макина. При этом папу, который тут лежит, ты не оставила на произвол судьбы.

— Угум, что с матерью, я поняла. Теперь, наконец, можно идти дальше.

Макина отворачивается. Берет трубку телефона.

— Что ты… делаешь?

— Как что, звоню в полицию. Так и так, у нас тут жуткое происшествие.

Я не в силах осознать этого.

В полицию? Не в больницу? Все-таки после этого Макину арестуют. Как ни крути, эту трагедию устроила…

А…

— Дошло? Синъя, на тебе брызги крови. Вот проблема. Де-факто в обстоятельствах, имевших место полгода назад в семье Хисаори, ты несколько раз применил ко мне грубую силу.

Узость мышления из самонанесенного ущерба. Для панорам меняй объектив на «рыбий глаз». У меня закружилась голова, и тело с сознанием попытались разделиться. Ощущение, будто крышу снесло. Макина нажимает кнопки.

— Сторонний наблюдатель подумает сам понимаешь на кого. О, гудок. Алло, полиция?

— А!..

Не допустить. Не допустить. Не допустить. Бита. Почему-то на кухне удобно валялась бита, переделаю, что не доделал тогда ночью, руку, хотя бы руку, да, хотя бы ее руку тогда надо было сломать!..

— А-а-а-а-а-а-а-а!

Махнул изо всех сил. Фулл-свинг по правой руке Макины, сжимавшей трубку. Впечатляющий, раздирающий мир звук. Падающая трубка. На отводе разламываю и телефон.

— А… а, ха-ха, а…

Готовый упасть, опираюсь на биту, как клюку.

Спасен… Сейчас нельзя звонить в полицию. Полиция должна прийти за ней. Но я смог ей вовремя помешать. Ох…

— Э-эх. Телефон сломал?

Со сломанной рукой, Макина легким шагом направляется на балкон.

— Да ты страшен, Синъя. Тебе настолько не хочется, чтобы звонили в полицию?

Ха… Ха-ха. Ха-ха-ха. Ах-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

— Ну вот, теперь прощай. Наконец-то ты освободил стул.

Др-р, открывает окно. Снаружи — прекрасный закат. Красный балкон — как тогда, когда Макина увидела призрака.

— Но можешь не беспокоиться. Синъю изолируют от общества, но образ действий Синъи я продолжу.

Да… Она сядет на место Хисаори Синъи, и меня все-все забудут. На стуле может сидеть только один. Чтобы Макина села, нужно убрать хоть какого слабого, несуразного, но бывшего там вначале меня.

— Сестренка… сестренка, сестренка, сестренка…

Сам не знаю, что хочу сказать.

Хочу прощения. хочу помощи, а может, хочу верить, что это — моя сестра..

А это, напоследок хихикнув…

— Дурачок… Пока-пока, Синъя.

Стороннему наблюдателю показалось бы, что она убегала от меня, со смехом спрыгнув с балкона третьего этажа.

Шмяк.

Через три года после того, как по подозрению в убийстве родителей и обвинению в физической расправе над сестрой арестовали Хисаори Синъю, — начало две тысячи четвертого года.

Меня поставили на учет, но, тем не менее, допустили к реабилитации в обществе. Мне вновь представился шанс.

Она тогда, разумеется, не разбилась насмерть, а выжила, всего лишь лишившись руки. По идее она должна была выйти невредимой, но сломанная правая рука замедлила ее. Так что и она не всесильна. И то ли ей кара небесная, то ли что, но после этого ее, как и меня, с целью тщательного обследования изолировали от мира.

План опустошить меня, изгнать из Хисаори Синъи был безупречен, но когда все кончилось, ее признали одержимой. Не поздновато, блин? Я уж сколько лет знал, что она не человек.

Конечно, с этим я обзавелся смягчающими обстоятельствами. Поскольку я жил с больной синдромом A, адвокат давил на огромный психологический стресс.

Я надумал выписаться, родня с радостью приняла меня, и с пособием по сиротству я какое-то время смогу прожить и без работы.

Конечно, у меня нет такой цели. За три года в больнице я стал другим существом.

Это — последний шанс. На этот раз я не ошибусь. Хочу исполнить выпавший мне долг, чтобы хоть секундой раньше стало легче. К счастью, самое узкое место — финансы — уладилось. Пустые нежизнеспособные рассуждения внезапно приобрели реалистичный вкус. Поводов для беспокойства много, но талант и деньги создают паритет. Даже с моим уровнем способностей деньгами можно залатать ямы в таланте. Если фортуна не отвернется, я добьюсь успеха.

Ну… Когда не думаешь, как деньги там или счастье увеличить, они идут довольно неплохо — такова жизнь.