1/junk

Небо было так близко.

В момент пробуждения мир окутался водой.

— А… э?..

И небо стало морем.

Солнце белого цвета. Свет переливался в потоках, омывая меня, омывая каменное помещение. В яркую синеву вдруг выметнулась черная рыбья тень.

В море над головой плавала огромная рыбина.

Скользила по белым солнечным лучам. Больше двух метров в длину. Если судить только по силуэту, это натуральная акула. Но что за рыба на самом деле — непонятно. Если спросите, бывают ли пресноводные акулы, я не найдусь что ответить. Да и понять бы сперва — оно и правда рыба?..

Рыбья тень начала удаляться. Может, ей не понравился мой взгляд? И вот она совсем пропала — в еще более глубоких водах.

Небо с землей поменялись местами. Но это привычный вид.

Ничего такого. Потолок стеклянный, а вверху — аквариум, вот и все. Или лучше сказать, что эта комната располагалась под огромным аквариумом. Это подземелье, и море над головой — никакое не море, а просто старый водный резервуар. Безумная подземная комната с потолком-водоемом как будто сошла со страниц учебника по истории — словно комнату средневекового замка взяли и как есть перенесли сюда.

Это окраина города Сикуры. Вокруг — лес, и здесь живет Карё Кайэ.

— О, Арика, ты проснулся?

В самом центре комнаты стояла кровать с балдахином, откуда донесся бесполый голос.

Лица отсюда не было видно, оно в тени, но голос принадлежал хозяину помещения. Если не смотреть вплотную, не увидишь — с таким расчетом и была установлена его кровать.

Подземелье квадратное, выполненное в виде огромной коробки. Потолок из стекла, кругом каменные стены, словно выложенные кирпичом. Во всех стенах есть двери, но я открывал только южную, потому что она выход. Интерьер выглядит практически нежилым, из электроприборов — только маленький холодильник в углу. По всей комнате разбросан антиквариат без всякого порядка, и выглядит это скорее как груда хлама в сарае.

— Прости, я спал. Что-нибудь нужно?

— Ничего. Но раз проснулся, поработай. У меня горло пересохло, подай воды.

Должно быть, из-за дурного сна, я проверил, на месте ли шея. Потом поднялся с софы.

В этой комнате не было водопровода. Под «водой» подразумевалась дистиллированная вода из холодильника, ее там было много. В углу комнаты горой лежали глобусы, через них я неспешно пробрался к холодильнику, открыл одной рукой дверь... Блин, почему тут все желтое?

— Тут только химия осталась!

— Сойдет. Бери грейпфрутовую.

Жизнерадостная личность, хоть и лежит все время. Еще поэнергичней меня, что может объясняться нежеланием заставлять меня чувствовать неловкость. Если человек во всем придирчив, то мне с моими привычками лопать все подряд осталось недолго. Ну люблю я джанк-фуд, люблю. Быстросуп вдвойне вкусней, если это дешевле и умрешь молодым.

С тоской вспоминая цену разбавленного газированного сока в фастфуде, я налил в дорогущий бокал что-то уныло-желтое. В зеркале рядом с холодильником отразился однорукий парень. Картина печальная. У него — меня — не хватает левой руки, а должна бы быть… От предплечья вниз пусто. Пришло в голову: «О, однорукий бандит!» — но шуточками неудобство инвалидности не исправить. Я потерял левую руку два года назад. Потерял так начисто, что хочется спросить, как же так красиво вышло. К счастью, я отделался лишь рукой, и моему здоровью больше ничто не угрожало. Полтора года реабилитации — и я свободен. Поиски работы раздражали, но однорукому мне жаловаться было не на что. Я понемногу стал копить на старость, и мне кажется, что с этим местом мне весьма повезло. Единственное что меня бесило — это невозможность самостоятельно завязать шнурки.

— Скорей, скорей! Арика-экшн запаздывает!

Я закрыл холодильник и поспешил к ноге эгоистичного босса. Как-то неприятно мне. Похоже, шею отлежал.

— Спасибо. Последний раз я пил пять часов назад.

Владелец комнаты чуть приподнял голову и принял бокал. Черная искусственная правая рука. Карё Кайэ в один глоток, непрерывным движением влил в себя желтую жидкость.

— Благодарю. Так, тебе что-то плохое снилось, что там было?

— Что… Ощущение, словно пересмотрел скучный ночной сеанс… Хотя, гм, ты не поймешь такое сравнение.

— Посочувствовать, наверное, не смогу. В кино я не ходил, да и вообще — разве ночные сеансы бывают веселыми?

Бывают, сэр, полно таких. Думаешь, ночью крутят третьесортные киношки, которые только за полночь выгодно показывать? Дурак, что ли. Последнее время мне как раз тупо интереснее смотреть ночное… Хотя не буду же я все это рассказывать тому, кто вообще про кино не знает.

— Ладно, плохой пример. Просто приснилась старая гнусная история.

— Гм.

Кайэ, хозяин подземного помещения, озадачено посмотрел на меня.

С первого взгляда ясно, что рука у него — протез. Изящная, как у манекена, чернильного цвета искусственная рука. То есть он такой же безрукий, как я, однако балагур и баловник из него на несколько ступеней выше.

По возрасту ему можно дать четырнадцать-пятнадцать лет. Шелковистые длинные черные волосы и сногсшибательные для любого парня точеные черты лица. Увы, мужского пола. Я сам сногсшибленный, знаю, о чем говорю.

Зовут его Карё Кайэ. Говорить неудобно, я сглаживаю до «Кайэ». Вот этот сходящий за настоящую принцессу, когда молчит, мелкий засранец — произведение искусства по капризному попущению бога. И заодно — улика в деле дурного вкуса того же бога.

— Ну, и о чем этот гнусный сон? Интересно ведь, когда такое несколько часов показывают. Ты так морщился, Арика; я вообще удивился, как ты можешь при этом спать.

Он развлекался. Он только и делал, что скучал весь этот год, а потому цеплялся за любую интересную мелочь.

— Я же сказал, гнусный сон. До сих пор в груди колет, не заставляй вспоминать. Я там чуть не помер.

Да помер наверняка, после такого-то. Шея этак кр-руть.

— О, ты видел сон о своей смерти? А-а, вот почему ты орал «спасите» и «хватит». Эх, мог бы еще немного поспать, было бы интереснее…

В смысле — ты хотел послушать мою предсмертную агонию?

— Гад ты. И вообще, если понял, что у меня кошмар, так разбуди. Или что, тебя забавляет смотреть, как люди мучаются? Вставляет от мужских стонов?

— Гм-м, раз на раз не приходится, но да, это было забавно. Не знаю, что за старая история, но ты во сне говорил бессвязно и забавно. О-хо, эта бесстыдная и нескромная, прекрасная истинная суть меня вполне удовлетворила.

Радостно заулыбался, мол, спасибо, было вкусно.

…Блин, я опять засмотрелся. Что меня злило, так это то, что я засматривался. Но ведь восхитительная улыбка! Мужику ничего с этим не поделать. Я его ненавижу, но его улыбку обожаю. Когда-нибудь эту дилемму надо будет решить.

— Как так можно вообще? Если подумать, что же получается — я два часа кряду подвергался насилию? Ах ты садюга, устроил тут извращенную игру в игнор. Лучше раскошеливайся на премиальные, если не хочешь на нары!

Двухчасовой отдых в отеле стоит пятьдесят тысяч иен. Стоп, пятьдесят тысяч за человеческое достоинство — это много или мало? Хотя ценник не налепишь…

— Это моя фраза. Послушай, я купил твое дневное время. Как я его использую — мое дело, а ты должен отвечать ожиданиям нанимателя. А Арика совершенно не общается со мной! Есть же у меня право убивать время, анализируя твою сонную болтовню?

Недовольно хмыкнув, он отвернулся.

Убивать время. Для Карё Кайэ это, наверное, проблема всей жизни. Он не мог выйти из этой комнаты. То есть без чужой помощи он и с постели не поднимется.

Причина проста. Все четыре конечности Карё Кайэ — искусственные имитации. У бога черный юмор: дав Кайэ до предела прекрасный облик, он дал ему до предела несвободное тело. Если я без одной руки — робот-злодей, то Кайэ без конечностей вообще — наверное, президент империи зла.

На данный момент моя работа состояла в том, чтобы по утрам прикреплять к Кайэ протезы, а вечером снимать. Так я зарабатывал на 80% жизненных расходов. Круто, такое мог делать даже однорукий я, но как-то все это нездорово, перед людьми стыдно. В каком-то загородном подземелье обкрадываю ребенка, который сам о себе не может позаботиться… звучит похуже сутенера.

Впрочем, этот президент империи зла родился в богатой семье, так что моя зарплата ему — что подачка уличному музыканту. Кайэ до самой смерти не будет стеснен в одежде, еде и крове, у него даже есть идеально подходящие ему протезы, и если он их надевает, то может делать почти все. Он в первый день вообще хотел сам потопать в туалет. Вот такие качественные протезы и использовал наш папенькин сынок, но их потенциал и ощущения от их носки — разговор особый. Похоже, никакие протезы рук и ног Кайэ не подходили, и обычно он вот так лежал в постели.

Да, искусственная рука — тяжелая, болезненная штука. Сегодня Кайэ особенно не в духе: он надел только левую ногу и правую руку. А значит…

Я посмотрел в угол комнаты… Ага. В углу сидел черный пес. Видок как в книжках с картинками про демонов. От рождения лишенный глаз, черный пес за всю жизнь ни разу не видел света.

Но не следует его недооценивать. Когда этот пес загоняет добычу, то движется, пользуясь чужими глазами…

— Арика?.. Ну же, ты правда в норме? На тебе лица нет, попей, расслабься, ладно?

— Есть, есть на мне лицо. Можешь не носиться со мной, спасибо. В детском холодильничке, где ни минералки, ни пива, мне ловить нечего.

— Тогда, я не знаю, поешь? Ты наверняка голодный.

— Ты что-то не то говоришь. Если мне плохо и я поем, что будет? И вообще, ты ж с меня деньги возьмешь.

— Естественно! Напитки и еда вычитаются из заработной платы.

— Во-во. Садист, змеюка хладнокровная, скряга, довлеющий угнетатель из господствующего класса. Ну и ладно, все равно день. Ночью успокоюсь, только не трогай, — отмахиваюсь от него рукой, мол, давай, до свидания.

Ну, Кайэ с постели не слезет, и в итоге я присел обратно на софу. Самое доброе в этой чокнутой темнице — это мягкая софа. Она обалденная, даже без шуток. Дай мне волю — трое суток подряд на ней продрыхну, я уверен.

— Так что, сон был про Кидзаки? Тот эксторцизм месячной давности, ночью.

Кайэ надувается — мол, мог и не скрывать. Это мне бы дуться, какой он наглый.

— Вообще-то да. Как ты понял?

— Ты ж орал во сне. Хвати-ит, Кидзаки-и, пришибу-у! Ты тогда чуть не умер, но угрожать всегда мастак!

«Хи-хи-хи!» — съехидничала в тени балдахина похожая на молодой месяц ухмылка. Ты это знал, поганец мелкий, и все равно лежал смотрел, словно ни при чем, да у тебя сердце прогнило.

И вообще, в том, что мне тогда досталось, виноват именно он.

Надо было отказаться. Хоть какие там деньги, эта работа не по мне. Жить как можно беззаботней — политика Исидзуэ Арики, идеальное кредо, слоган, который надо повторять вновь и вновь.

Но, невзирая на сей возглас, я сам вырыл себе яму.

Той ночью… я увидел кошмар, с которым больше не хочу связываться, — а потом сам же шагнул в него.

Семья самоубийц, монструозный мужик, крутящий шеи.

Поветрие, с которым я зарекся встречаться снова, называлось «одержимость».

Кажется, эти симптомы начали признавать официально лет десять назад.

Синдром агониста. Известная также как «receptor crush», быстротекущая болезнь нервной системы. О ней говорят как о нео-болезни нашего времени, проявляющейся в меланхолии, боязни людей, но формальное название синдрома знают только те, кто имеет с ним дело.

Да. В общем, это о психически больных, утерявших контроль над своими эмоциями. Но не думайте в духе «нет ни возбудителя болезни, ничего, только симптомы и название; они просто двинутые, и нечего все на болезни списывать». Даже меланхолия — честная психическая болезнь. Даже будь ты здоров как бык и не знай о простуде, болезни так или иначе достанут тебя. Когда картина мира в голове перестает соответствовать тому, что происходит вокруг, это не проблемы психики, а всего лишь вышедшая из строя одна из функций организма. Человек сделан из тайн, загадок и по жесткому плану. Беспричинных сдвигов не бывает.

Впрочем, как болезнь это воспринимают только специалисты, а обыватель называет заболевших «одержимыми». Спрашивается, почему? Конечно, потому, что они так себя ведут, что ничего, кроме того, что их захватили демоны, в голову не приходит. Изменения характера, утеря личности — это еще легкие симптомы. Тяжелые — это навязчивые идеи, приводящие к самоповреждениям с угрозой самоубийства, и, наконец, проявление враждебности к окружающим. Прямо скажем, от мелкой эмоции рождаются преступники, причиняющие страдания другим людям.

— Но ведь это, ну, никакая не одержимость? У них только размах большой, но по сути — болезнь болезнью. Зачем пользоваться устаревшим словом и говорить о демонах?

— Одержимость всем понятна — наверное, в этом дело. Если брать не тех, кто сам это видел, а обычных людей, они и слова «меланхолия»-то не знают. Ну а одержимость легко вообразить. Когда ты одержим, понятна и странность твоих слов, и нечеловеческие действия, ведь тобой овладел демон. Как-то так. Но да, переход твоего эго на такое неестественное внутреннее состояние, вызванное одержимостью, уже давно пройден, и если ты житель этой страны, твоя «персона», в общем-то, становится каким-нибудь животным. Демон — это в данном случае Дьявол, бесы; в Японии такая одержимость не случается.

Да, «одержимость бесами» — изначально чужеродный термин. Один Дьявол против шести миллиардов, Божья сторона намного сильней. В нашей Японии конца тысячелетия бес — это общее представление из учения единого Бога.

— Печально. Могли бы хотя бы одержимость песьим богом сделать. Так оно как-то и роднее, и спокойнее…

— Нет. Было бы хоть и понятнее, но вовсе не спокойней. Как бы религиозность у нас ни пришла в упадок, японцы есть японцы. Что бы мы ни говорили, мы настороженно относимся к одержимости зверем. Вот демоном — это как-то вроде бы и не про нас даже, как игра; но если болезнь изначально местная, она странно реалистична, скучна, не находишь?

— Ага… То есть одержимость демоном более заметна и удобна?

— Да-да. Поэтому я думаю, что одержимость — это на самом деле популярная болезнь нашего века. Можно сказать, финишная черта перед глазами, но финал нисколечко не наступает, и все только копят в себе всякое. Не знаешь, когда сам потерпишь крах, и остальные вокруг не знают, когда самоуничтожатся, — от этого спокойнее, правда? Если ощущаешь, что идешь к пропасти, то все о’кей — не приводит ли к притуплению ощущений такая некорректная отговорка? Сейчас на слуху такое — давайте все дружно станем толстокожими! Термин «одержимость демоном» просто идет в рамках этой тенденции. В соответствии с названием, жертвуешь достоинством за уход от ответственности.

Самоотравление, самоубийство электрошоком, саморазрушение, значит? Ишь, заносчивый пацан. Если следовать его логике, одержимость — это просто феномен, а никакая не болезнь. Типа, через год все забудут и запомнят другое крылатое словцо. Вот только проблема оттого и проблема, что это не теория в стол, а реальный вред окружающим.

Одержимые существуют.

Пусть это будут действительно психически больные.

Пусть это будут подобные господину Кидзаки, оставившие человечность «эсперы».

За эти несколько лет число случаев преступлений при помрачении рассудка постоянно росло. Обычно об этих делах информируют с добавкой, уж не одержимые ли опять, но из них максимум сотня дел решалась с вердиктом причастности одержимых. Это меньше десятой доли.

— Поэтому к сотне врак примешивается десять фактов. И тогда и то, и другое становится враками.

Прекрасно сказано. Даже пусть мне не повезет, как с делом господина Кидзаки, но если остальные девять дел — обычные преступления в состоянии аффекта, то и дело Кидзаки пометят как «еще одно с аффектом, хотя и не без странностей». Общество признает одержимость, но в то же время совершенно не осознает, что такое одержимость на самом деле.

Слово «одержимость» прижилось не столько потому, что ребятки действовали странно, сколько потому, что делали это напоказ. Иногда все это принципиально не переходит границ реальности. Иногда все это вписывается в уровень психических неполадок. Но есть дела, переступающие черту и становящиеся «сверхъестественными».

Например, человек, свободной крутящий головой, да еще и других в это втягивающий. Здесь, действительно, кто посмотрит — подумает, что без черта не обошлось.

Вот ведь идиотизм. Какие еще демоны в эпоху крайней сверхпросвещенности! Кто бы поверил. Даже я, видевший такое, что без демонов в голове не укладывается, и то не могу смириться. Это надо быть совсем слепым. Я все еще не признаю этого, и за всю жизнь не признаю, наверное. Пусть господин Кидзаки хоть сотню людей перебьет, я только расхохочусь в ответ и забуду.

Но, увы, считать такое вздором и игнорировать я, тем не менее, не могу. Даже решив для себя, что это ложь, я вижу повод не налегать на теорию заговора.

И дело в том, что… пацан передо мной — не какой-то одержимый демоном, а самый настоящий демон.

— Слушай. Ты знаешь, где граница между настоящим и поддельным?

— А? Чего граница?

— Одержимости. Разница между настоящим одержимым и фальшивкой. Разница между просто болезнью и не просто.

Я вспоминаю, что произошло в доме моего соседа месяц назад.

Отоспал шею, больно. А тогда… Как я справился тогда?

— Гм… Начать с настоящей и фальшивой одержимостей?

— Нет. Хватит с меня демонолекций. Мне все равно, настоящий ли этот популярный бес. Я спрашиваю, как и почему демоны овладевают людьми.

— Да ну. Скучно. И говорить незачем, за какими людьми охотятся как настоящие, так и фальшивые бесы. Разумеется, они издавна обожают нищих духом.

— Че? Ты порядок не перепутал? Сначала одержимый, потом душевная травма. Ты же сам говорил, одержимость — болезнь.

— Мог бы и сам додуматься, если бы дал себе труд. Эпидемии начинаются с людей со слабым иммунитетом, так? Если ты физически слабый, с подорванным здоровьем — легко подхватишь болезнь по внешним факторам. Если это верно для тела, верно и для духа. Добрый ты, Арика, хоть и говоришь бог весть что. Наверное, ты не допускаешь, что над слабым издеваются по той лишь причине, что он слаб, но тут никуда не деться. Ведь демоны не могут овладеть никем, кроме изначально слабых людей.

Сказал с гордой мордой. Что мне не нравится? Да вот эта его привычка. Кончай уже тешиться иллюзиями насчет чужих характеров.

— Вот как. Значит, одержимые сами виноваты. Значит, не говоря уж о телесном здоровье, собственно «слабость» личности и есть неизбежная мишень для всех бесов?

— Ага, слабые и становятся одержимыми. Но это не от слабости духа, а, лучше сказать, от среды, что окружает и ослабляет этих людей. Хотя психика находится внутри человека, но изменяется она от внешних факторов. Семейные проблемы, отношения с чужаками, которых обычно зовут друзьями, самооценка в рамках общества. Если отравить колодец, то потравятся все жители деревни. В результате страдает психика, рождается состояние несоответствия обыденному обществу. Не человек создает среду, среда создает человека. И тогда в едва успевшей ослабнуть психике поселяется бес.

Ведь, — продолжил Кайэ, — демон радуется всякой слабости. Если слабость — это парник, то он будет развивать эту слабость что есть сил. Едва утерянная социальность будет потеряна полностью. Приведу пошлый пример: пусть человек говорит, что если его любимой не станет, он не сможет жить. Это не более чем приготовления в противовес нахлынувшей тоске — результату, — но в случае одержимого он действительно совершит самоубийство. «Так печально, что хочется умереть, но умирать-то страшно». Это мысли нормального человека. Но одержимые не такие. Они скажут: «Не хочу грустить, придется умереть», — у них нет страха за будущее. Самые страшные люди — те, кто не думает ни о накопленном прошлом, ни о будущем, а видит только настоящее.

— Видят только то, что есть, да? Пожалуй, если не задумываться о завтрашнем дне, то все дозволено. Если есть только «сейчас», можно делать что хочешь.

То есть такого будущего, как смерть, они не боятся. Скорее, ребята опасаются живущих настоящим самих себя.

— Это значит, нерешительность к смерти и гнев к жизни у нас с ними диаметрально противоположны?

— Да. Живущие настоящим словно только что родились, поэтому ощущают все, что есть вокруг, как нечто неопределенное. Они не то чтобы не могут придержать эмоции. Получивший душевную травму человек — это такое существо, которое может жить, только если есть лично им заданное условие. Эмоции таких не сметут, зато от исчезновения какого-то мелкого, одним им понятного условия они саморазрушаются. В этот почти разрушенный разум с легкостью вкрадывается бес.

О чем это он? Если прикрутишь какое-то субъективное условие, а потом оно пропадет, станешь одержимым, массовым убийцей? Очень смешно. Хочешь на тот свет — дуй один. Нечего забирать с собой знакомых и родню.

— Вот дурь-то. Короче, это проявление слабости асоциального человека? Ну-ну, не каждому дано понять. Да таких, кого такая фигня донимает, и понимать неохота, черт побери.

Чем-то задетое, лицо в зеркале злобно кривится. Может, я почувствовал нехороший запах — черный пес подошел и уселся поудобнее. Так он ко мне привыкает — с каждым днем все больше. Печаль.

— Ха-ха, да уж, как такое поймешь. У тебя здравые мысли. Понимаешь, в таких случаях нужно подумать не об указании на духовную слабость, а о причине слабости… Говоря шаблонно, «не стыдись, что духом слаб настолько, чтоб от такого пасть». А, к примеру, «познай горе человека, который ломается от такой мелочи».

В голосе Кайэ проскочили нотки сочувствия. Он чрезмерно картинно развел руками. Просто жест. Горе чувствовалось в чем угодно, только не в нем.

Но я более-менее понял, о чем говорил мой босс. Вот пример, только пример: пусть есть человек, который до отчаяния боится водопроводной воды и убеждает себя, что если ее выпьет, то умрет. Вот он по ошибке выпивает воду из-под крана, с телом ничего не случается, зато он совершает натуральное самоубийство.

Называть такое слабостью — удел сильных. Все-таки я не настолько крут, чтобы убить себя, просто попив воды. Это ощущение обычным людям не понять, когда по ерундовой причине человек совершает самоубийство, — получается, что его психика до безумия сильна? Нет, ну… С точки зрения общества он-то конечно навсегда останется слабым.

За разговорами и время летит быстрее. Наверное, скоро зайдет солнце — в комнате все больше темнело. Видите ли, здесь не было электрического освещения, поэтому с закатом становилось темно, хоть глаз выколи. Хорошо ему, в светильниках — лишь Солнце и Луна, девочки просто текут. А вот я, парень, совсем не рад. И в желудке пусто, хочется хотя бы приличной иллюминации.

— Пойду-ка я домой. Если не заморю червячка, он заморит меня.

Упомянутый червячок обиженно заурчал. Желудочный сок был готов рвать стенки желудка.

— А? Ты что, Арика, с утра ничего не ел?

— Если днем при тебе не ел, то ничего. Да не то что с утра, а со вчерашнего вечера.

— Ого, серьезно?! Ты что, и так нездоровый, да еще голодаешь. Кстати, у меня тут есть кое-что. Будешь?

— Не буду. Здешняя манна не по мне.

В основном, из-за цены. Когда человек ест непривычное, у него болит живот — сам видел!

— Да ладно, не груби… Однако если серьезно, ты и правда как-то бледен. Не на диете, случаем? Не ешь, а только пьешь и не закусываешь?

— Иди ты. У меня нет денег, ясно?

Да, мне всегда не хватает, но последнее время мои дела и в самом деле плохи. Здешняя моя работа оплачивается раз в месяц; проклятый Кайэ ненавидит всякие там авансы и премии. Ха-ха-ха, чтоб ты сдох, жмот.

— А-а, всего-то? Нет денег — иди на работу! Просто помоги мне с протезами, а потом работай где хочешь, я разве против?

— Вакансий нет. Что можно делать одной рукой, не грузя голову? Фантазия рисует что-нибудь?

— Есть кое-что, Арика. Работа только тебе по плечу. Можешь, как с Кидзаки, собирать одержимых. Он тебе ведь сделал перевод?

— Ну сделал, только Мато-сан забрала. Типа, волонтеры денег не берут. Ну, Кидзаки-то и сам был в долгах, так что…

Вспомнил. Точно, Потом я эксторцировал демона из человека-головокрута Кидзаки, и он вроде меня благодарил, плача, что я-де мог бы сразу уж его убить. Так что больной орган господина Кидзаки, сделавшего самое жалкое в мире лицо, попал черному псу на…

— Кайэ… А ведь тогда собака…

— Да-да, я про этого собакоубийцу! Смотри-ка, Арика, ты тоже разобрался.

— А?.. Какой еще собакоубийца?

— Э-э, ты забыл? Тогда в седьмой раз объясняю. Кажется, с месяц назад был такой человек, ловил собак там, кошек и убивал. Вот так вырывал кишки напрочь, выбрасывал, а шкуру клал в бак для сгораемых отходов. Поначалу это были просто слухи, но где-то две недели назад обнаружился очевидец, который горячо доказывал где попало, что это одержимый.

Я достал из кармана блокнот. Проверил двухнедельной давности страницу, последнюю неделю сентября. Быстрым почерком написано: «Не о чем писать».

— Не знаю я такой истории. Какой собакоубийца? Это вообще какой эпохи кент? У нас сейчас и в последней подворотне собак не найти. Если где-то и остались, то в деревнях, в горах. Но ты ведь знаешь, что если человек убивает животных в горах и полях, это называется «охота»?

— Да нет же, не бродячих животных, а вполне себе домашних. Вроде бы сначала он ловил сторожевых собак, а сейчас даже влезает в дом и оттуда ворует. Благодаря ему, в Сикуре резко перевелись домашние собаки, и ночами стало тихо.

Кстати, вчера ночью наконец заткнулась задолбавшая скулящая псина соседа.

— Гм-м. Ну и что, его загребли?

— На данный момент след потерян. Полиция его ловит, ставит сети, но не всерьез. Как ни крути, а страдают-то одни собаки с кошками. Но если верить очевидцам, он весьма темная лошадка. Да и слабенький. От Мато-сан, может, достанется одна бумажка. Ну что, Арика, не возьмешься?

— Нет. Неинтересно, и Мато-сан мне никаких денег никогда не даст.

К тому же… даже пусть он одержимый, но жертв-то среди людей так и нет.

— Ага. «Пока», да? Чувствуется отсидка в клинике. Заранее не решаешь.

Еще и подслушал. Это какие уши надо иметь?

— Иди на фиг. Это полная ерунда. Увы, у собак нет друзей, пусть он хоть шубу из щенков сошьет, какое мне дело.

— Ох и жестокий ты! Не жалко тебе щенят.

— Так говоришь, будто они люди. Мстить должны существа того же вида. Хочешь ловить — найди патрульного и гоняй его

— Ох, даже так… Скучный ты, нельзя так активно отказываться. Во время возни с Кидзаки ты так радовался деньгам! Арика, может, ты что-то скрываешь? Например, что знаком с этим собакоборцем.

Вот и доказывай, что не верблюд. Лично в моем списке недоверия на втором месте я сам.

Проверяю записи месячной давности. После дела семьи Кидзаки из смешного была вот такая строка:

«Юкио переедаешь худей! Осторожно, уксус»

Вот. Запись недельной давности.

— Однако. Ничего не понимаю, а еще сам писал…

Кайэ жалобно приложил палец ко рту, желая почитать мои записи, но это тайные записи, их нельзя показывать другим. Даже если он отдаст взамен дивный протез, где каждым пальцем можно шевелить, — не покажу. Хотя, конечно, я такой протез хочу прямщас. Так, что душу готов отдать.

— Ну что? Знаком?

— Сказал же, что нет. Хватит про меня у меня спрашивать. И еще — я больше не стану слушать про унылых одержимых. Если буду, то, как сейчас, днем, когда солнце есть.

Убираю заметки. Так, до заката еще полчаса. Все, предел, работа на сегодня кончилась.

— Пока, до завтрашнего утра.

Провожаемый дежурной фразой, я вышел из подземелья. Накрепко закрыв дверь, прошел узкий каменный коридор и поднялся по лестнице. Четыре метра вверх, открыть дверь, и вот, наконец, я живым вернулся на грешную землю.

Я оказался в лесу. Солнце уже зашло, вокруг бездонная тьма.

Подземелье Кайэ находилось в лесу. То есть лучше сказать «он жил под лесным водным резервуаром». Резервуар сам по себе походил на замковое укрепление, окруженное стенами, верх которых можно было увидеть, только если задрать голову. Огромная десятиметровая четырехгранная призма была заметна издалека. При всей своей загадочности это был просто экстренный резервуар, поэтому рядом установили целый один высокий фонарный столб.

Освещенный фонарем цементный куб — ни дать, ни взять космический корабль. Настолько странное сооружение стоило бы занести в туристический путеводитель, однако про этот резервуар никто не говорил. Даже в мэрии, похоже, о нем не знали. Только старые пожарные могли что-нибудь о нем припомнить. Однако даже эта банальная эрудиция не даст предположить, что под резервуаром есть тайная комната. Об этом знаем только мы с Мато-сан, ну и еще некоторые пострадавшие от демонов.

— Серьезно, что он вообще такое?..

С владельцем подземелья, Карё Кайэ, мы познакомились два месяца назад.

Когда я выписался и искал протез, Мато-сан сказала, что знает одного любителя редких протезов, и познакомила нас. Я ни на что не надеялся, да и Кайэ принял меня в гости просто по прихоти. Протезом-то он как раз не поделился, зато предложил работу — заботу о нем, и я согласился, за такую-то оплату.

Тогда мы встретились к ночи. Ночь была лунной, я помню это водное подземелье.

Первое впечатление было отвратительным. Безрукий я и безрукий-безногий Кайэ. Двое инвалидов не скрепили сделку даже рукопожатием. Вообще никаких дружеских чувств. Как только я его увидел, меня затошнило. «Не связывайся с этим типом, тварь перед тобой отличается ото всех, кого ты видел раньше», — так говорило мне тело, когда в каждом сосудике забурлила кровь.

Ведь у него же ни рук, ни ног! Ему хреново. Когда просто смотришь, как кому-то хреново, расходуются ресурсы организма. Я выписался другим человеком, моим твердым девизом стало «хочу жить как можно проще», и с такой личностью, от одного вида которой устаешь, я дружить не хотел.

— Но теперь я прихожу к нему каждый день, тчк.

Правда, почему мне вставило согласиться?

«Ради денег» звучит разумно. Предложение Кайэ было притягательным. Синекура, к оплате претензий никаких. Утром и вечером я просто нацепляю и снимаю протезы, получая двести тысяч в месяц, — это слишком красиво. Бессердечный друг сравнил мою жизнь с сутенером, и что-то в этом есть. У меня на груди висит значок: «Белый человек».

◇

За десять минут пешком я вышел к дороге.

«Лес» только звучит пространно. По размерам он вроде среднего университета, его за час можно обойти кругом.

Даже покидая сень деревьев, огни цивилизации ближе не становятся. Больше половины этого города — горы и поля. Сколько ни заплати за билет на поезд в центре столицы, быстрее двух часов скоростной электричкой не доберешься, вот какая это дыра. Пять километров от станции — и ты погружаешься в красоты природы. Никудышное место для модных сейчас домоседов-хикикомори. Комната Кайэ под землей, там и мобильный не ловит, и радио только помехами. Его единственное средство общения — черный телефон где-то в подземелье. И когда я говорю «телефон», вычеркиваем «сотовый».

Проверяю свой мобильник. Электронной почты нет, SMS нет, время — ровно семь вечера. Автобуса я откровенно не дождусь. Прямо на выходе из леса — гострасса, а на ней — маленькая остановка, но последний рейс был в шесть. Теперь мне долгий путь — пять километров до холма Сикура, да еще два километра до станции. Голодный желудок будет против. Работай усерднее, городской автобус!

Разумеется, целый день голодовки — это тяжело, и я заглянул в знакомую пивную заморить червячка. А название-то какое: «Туманность». Оформлен в итальянских мотивах; название летально кривое. Внутри так же просторно, как в университетской аудитории, и все заставлено столами. Предельное суетливое нищебродство. Сорок столиков, практически все заняты. Люди с шестнадцати лет до тридцатника с гаком пьют, курят, треплются за жизнь.

Нежданная беда. В этом хаосе замечает и вострит уши при моем прибытии один человек.

— Пф…

— О, семпа-ай! Хай-хай, сюда-сюда-а!

Взгляды всех посетителей сходятся на мне и на этой дурехе.

Загадочное существо, которое игнорирует взгляды, машет руками, стучит по столу. Если я сбегу, оно меня догонит и съест, и я сажусь с дурехой визави.

— Ну что ты так поздно, семпа-ай! Снова был у Кайэ-сан?

Цурануи, негодующе мыча, надувает щеки. Констатирую в самоочевиднейший момент: о встрече мы не договаривались.

— Мне один клубный сэндвич. Пить? Не надо, воды мне, воды.

— Доктор, меня игнорируют! Семпай, мне трудно вызывающе болтать, когда нет ответа!

— Ну-ну, не плачь, не плачь, а то утомишь совсем. Слышу я тебя, а вообще да, игнорировал бы, кабы мог.

Отпихнул монополизирующее столик меню Цурануи, получил личное пространство. Видимо, она уже поужинала — на столе имелись начисто опустошенные тарелки из-под пасты, салата и кейка. Школьница, а денег, как всегда, куры не клюют.

— Цурануи. Я сразу скажу, сегодня я помираю от голода. Закину в себя что-нибудь, и поговорим, поэтому помолчи, хоть пока еду не принесут.

Властным жестом заставляю вскинувшуюся девушку смолкнуть. Я серьезно устаю общаться с ней на голодный желудок.

— Ясно! Тогда я тоже чего-нибудь закажу.

«Простите», — бодро призывает официанта подобная старшекласснице Цурануи Михая. Пол — женский, прозвище — Цурануи, катаканой.

Мы со школы неразлучны… к сожалению, и театральничает она уже очень давно. Если грубо описывать, она жизнерадостная, веселая, характер не двуличный, неловкая и не умеет врать. Короче, добрячка по максимуму. Я не знаю, как с ней себя вести.

◇

В этом заведении самый дешевый пункт меню — клубный сэндвич.

Соответственно, самый дорогой пункт меню — утиная печень, которая даже не вкусная.

Самый выгодный для заведения продукт — выпивка, но сейчас я только ем. Итак.

— О-о. То есть Кирису-сан уже с той недели не дома?

Обеспеченная девушка, Цурануи Михая, 19 лет, уминает фуагра. Получает желаемое, ест то, что хочется; образцовое дитя наших дней без слова «терпеть» в лексиконе. Да жира тебе под кожу, и побольше.

— Да. Говорит, некая леди стала одержимой. На ее страже он даже с Нагано связался.

Вообще, по тому, как он говорил, эта «одержимая леди» звучит как «бредящая». Выделывается перед семьей или просто от скуки бесится. С ней водиться и врагу не пожелаешь, однако мне же проще, если она бредит.

— Хотя если совсем уж честно, я тоже хотел съездить. Но кто в клинике побывал, тому не полагается в другие префектуры. Я остался дома, Кирису сбегал один.

Ловить пули от Мато-сан мне неохота, и я доверил ценный контракт товарищу.

— Так, стой, Цурануи. Не припомню, чтоб ты пила в два горла!

Цурануи осушает вино в поражающем темпе. Графин уже почти пустой.

— Я такая! А еще мне скучно, семпай, не будем про ваших задержимых! Давай тему повеселее, а то меня стошнит.

Ужас. Что именно ужас? А то, что у этого чудовища слова расходятся с делом на несколько секунд. Скажет, что стошнит, и через три секунды нас ждет дивное зрелище.

— Не-не, Цурануи. Не блевать. Если отсюда вышвырнут, придется мне ходить в семейные рестораны.

— Так смени тему, пожалуйста. Ты после больницы только про одержимых и говоришь, скучно. Нет там у тебя чего-нибудь, ну, более подходящего для парня и девушки в районе двадцати лет?

Гм, действительно, какой-то я скучный. Но прости уж, Цурануи. Последнее время у меня все веселое закончилось.

— Зажралась… Вообще, нам уже вряд ли пойдут горячие обсуждения слухов, а? Что тебя так задело?

— Ну… блин, от этого такая тоска. Ведь со мной такое тоже может быть. Уйду в депрессию от мрачной темы и тоже стану одержимой.

— Не станешь.

Если она сделается одержимой, это будет конец света.

— У-у-у. Злой какой, сказал даже не думая. Вот мой темный Арика-семпай!

Цурануи съежилась, но живо листает меню. Ее потребление питательных веществ превосходит мое впятеро. Молодец, кашалотом будешь!

— Как ты можешь вытворять такое перед человеком с сандвичем? У тебя булимия?

— А? Ты голодный?

— Да. Сегодня я больше ничего не ел. И дома ни капусточки нет.

О, зависла. Цурануи сдвигает брови и с мычанием задумывается.

— То есть у тебя нет денег, но хочется еще немного поесть?

— Почти. Только не «немного», а чтоб ужраться.

— Ага-а. Хм, ну раз так, я подумаю, смотря как будешь себя вести. Или даже так — я тебя угощаю, а ты будешь со мной встречаться!

— Прости. Пойду с голоду помру.

— Да что ж такое! Ну почему?! Умная и красивая девушка на год младше же! Отличная же партия!

— Ну, работа и награда не совпадают.

— Ведь ты это серьезно… Эх, опять меня отвергли. Причем хладнокровный Арика-семпай. Но меня это в тебе и подкупает… Простите-е, еще двойной глясе!

Цурануи энергично машет рукой. Появляется дынный глясе в ведеркообразной посудине. Такой, с двумя трубочками, для влюбленных.

— На сей раз поражение за мной, но триумфальный кубок все же поднесу, семпай. Прошу, сударь, действуйте!

Что-то не так… С Цурануи-то понятно, но и с пивнушкой этой, где оставляют такое в меню, что-то не так. Да она, уже начиная с названия, странная какая-то.

— Цурануи. Ты же знаешь, я софт-дринки не пью. Не буду я это.

— Ой, правда?.. Что же делать, ну давай вот этот гигантский омурайс напополам, в конце концов.

— Нет. В смысле, сверни вот эту мысль про напополам. Неестественно же один объект делить на два. Я с детства так не могу. Какие-нибудь располовинивания вареных яиц мне противней, чем дешевый ужастик.

— Ох. Хотя раньше ты так делал.

— Правда?

Черт, я опять что-то учинил днем?

— А ты не помнишь? Ну, была у меня подружка, Фусо, так? Мы к ней вдвоем ходили, а гостинец, дыню, она не стала брать, и мы на обратном пути ее дружно уплели. Ты ее так о столб расколотил и молча протянул мне часть. Ах, юности прелестные деньки. Семпай был хоть немного любезней, э-эх.

Не помню. Начисто вылетело. Зажмуриваюсь, пытаясь вспомнить, и вдруг слышу такой звук, словно кто-то топнул по песку.

Так, подружка Цурануи. Девочка. Гостинец. Навещали больную. Плод, который не стала есть. У меня от невспоминаемых вещей всегда поганые мурашки.

— Эй, семпай? Ты чего такой бледный?

— От недоедания. Так, Цурануи, это когда было конкретно?

— Как когда, года четыре назад…

А-а, тогда укладывается. Целых четыре года назад, я и не вспомню, если в память не врезалось. Меня передергивает от мысли о разделе дыни, но я тогда совсем пацан был. Тогда меня, наверное, много чем прикалывало делиться.

И вообще, кушать надо. Я со своей одной рукой ем медленнее. Цурануи уныло давится ведерным глясе. Сама виновата. Видимо, пока не допьет, будет смирной.

— А, точно! Семпай, смотри, смотри, я новый телефон купила!

Твою мать.

Хвастается новеньким оранжевым телефоном, видимо, не вынеся минутного молчания. Уже четвертый телефон за этот год.

— Мне все равно, но почему такой блестючий оранжевый? У тебя особый вкус?

— Думаешь? А мне понравился, такой миленький, выделяется. А тебе нет?

— К такому цвету так просто не подойдешь… Хотя тебе в самый раз, наверно.

— О, семпай, ты меня похвалил?

— Ага. Вот он, практичный выбор для Цурануи. Если посеешь, сразу бросится в глаза и отыщется.

Девушка резко роняет голову. Да, цвет выделяется, но мобильник вправду выбрала с любовью. Такие безыскусные штуки сходу становятся родными вещами.

— Ну и ла-адно. Такому мрачному семпаю трудно доказать добро теплых цветов. Так вот, я номер сменила, запиши. Сейчас позвоню.

— Ага, потом поправлю контакт. Так что, ты старый телефон выкинула? — уточняю, жуя. Концентрируюсь, концентрируюсь, взгляд на сенд, сознание на вич.

— Сам телефон у меня, но контракт я расторгла. У меня мечта — собрать робота из мобилок, я их коплю. Так что если ты обновишься, отдай мне старый, пожалуйста. Как вторую пуговицу на выпускном, со смешанными чувствами!

— Ага, если вспомню — отдам.

Я к сотовым равнодушен. Мой — б/у четырехлетней давности.

— Ура-а! А теперь — подарок для семпая от девочки Михаи. Даже скучнейшая еда станет объедением, — с непонятной радостью Цурануи почти бросает мне в лицо оранжевый телефон. Кажется, на каком-то форуме загружается картинка. — Смотришь? Поехали!

— Ну-ка, — всматриваюсь в мелкий ЖК дисплей. Что-то я ей подыгрываю слишком натурально.

Картинку сменяет видео.

Чем-то знакомая ночная дорога. Секунда.

Пронзительно визжит собака. Две секунды.

Появляется человек, похожий на мясного снеговика, на воспаленный мяч. Три секунды.

Мясной снеговик раздавил голову собаке. Четыре секунды.

Мясной снеговик волочит потроха собаки. Пять секунд.

Видео тормозит. Изображение застывает.

Спасибо, поблевал.

— Угу, шокирующе. Я бы сказала, автор отжига… а-ай!

— Ты что мне за едой показываешь, тентаклевый монстр!

Она что, правда хочет, чтоб я остатки и так небольшого ужина вернул назад?

— Ну-у. Ты такое не смотришь?

— Ни за что. Хватит днями торчать в сети. Не трогай откровенный мрачняк… Ну и с какого гуросайта ты это притащила?

— Оно не гуро-о. Внутренности затенены, не видно же-е. Вот же, этот жирный такой здоровый, что собаки не видно.

Как будто это меняет дело. И убери свой телефон с ужасами.

— Ну-у. Я думала в кои-то веки принести семпаю пользу, даже к неприятным типам внедрилась. Если и это ничего не даст… эта крепость неприступна, чувак.

Цурануи уныло убирает мобильник. Сие загадочное создание не любит истории-страшилки, зато не возражает наблюдать расчлененку. Чудовище как оно есть.

— Но на самом деле ведь интересно? Это скрытая съемка того одержимого, про которого все говорят.

— Чего? Не понял. Про какого одержимого говорят?

— Ну, который ловит собак, убивает и ест. Ты разве не слышал? Странно, он последние три дня во всех чатах всплывает. Имя Юкио, не знаешь?

— Не, впервые слышу. Поподробнее можно?

Цурануи лаконично объяснила.

Месяц назад появился маньяк, ворующий и убивающий собак, и кто видел, говорил, что он одержимый. Кличку ему уже приделали, назвали Юкио.

Вынимаю блокнот, проверяю. А-а… Беда-а, я мог с ним уже видеться. Вот узнает Мато-сан, так меня зашпыняет. Бр-р.

— Сенкс, Цурануи. Ты офигенно помогла. Еще больше поможешь, если и дальше будешь о таком рассказывать после заката.

— О каком?

— О том, что касается твоей жизни и смерти. И вообще, не встречайся со мной днем. Если хочешь договориться так, чтоб я не кинул, — не звони, а пиши. Так, покажи мне еще раз это видео.

— На. Ты где угодно можешь его скачать. Дома, наверное, и качество повыше.

Но я смотрю. Содержание неизменно.

— Темно, ничего не понять. Говоришь, случайный прохожий снял? Да, однако, технический прогресс налицо.

Можно сказать, заклятый враг импульсивного преступника. Телефоны, видеокамеры, наконец, Интернет. Понятие медвежьей дыры, похоже, отмирает,.

— Вот это — нет. Человек, который это снял, с самого начала выслеживал Юкио. Сказал, что выведет грозного одержимого на чистую воду, и предложил всем вместе его поймать.

— Бывают же любители. Денег ни бумажки не перепадет, хоть обловись.

— Это не затем. Там неважно, какие деньги или чтобы правосудие. Они просто считают, что этот слух — сейчас самый тренд.

Вот как. То есть просто он — легко понятная цель для атаки, и они хотят к нему подобраться поближе и наводят прицел.

— Хе. Тебя такое не радует, Цурануи?

— Нет. Что-то вроде «безыдейное развлечение есть ниспадение».

Говорит на редкость сложные вещи. Цурануи — человек справедливый и не терпит бесцельных декадентских тенденций. Восхищаюсь, черт возьми. В качестве подарка провожу ее до дома.

— А скажи, семпа-ай. Что такое вообще одержимость? Обычно говорят, что это меланхолия, но загрустившую собаку разве пристреливают?

На пустынной ночной дороге эхом разносится отвлеченный вопрос.

Цурануи живет в другом от меня конце города, на краю индустриальной зоны. Изначально это общежитие для женщин-пекарей, жилая рента там дурацки мала. Впрочем, ее выбор обусловлен не ценой, а близостью к университету.

— Ты специалист, выдай, пожалуйста, увесистое медицинское наблюдение-е. Я хочу знать правду. Я спрашивала папу, он меня заворачивает, говорит, это просто поражение нервов.

Ее не устраивает то ли равнодушие отца, а то ли безответственные слухи об одержимых. Девушка знает о них только по сплетням, и вот задает прямой и здравый вопрос правильного человека. Но и у меня нет ответа.

— Не знаю. Спрошу кое-кого, кто может знать.

— Это Кайэ-сан? Тогда я хочу спросить хотя бы твоего мнения! К примеру-у, почему они вдруг уходят в меланхолию…

— Вот алкашня приставучая… Ну, гм, тут как — бывает атмосфера противная, да? Ожидание неприятностей, там, чувство, что кто-то есть в темноте. Вот она и есть суть того, что народ называет одержимостью.

— М-м, противная атмосфера? Неловкая ситуация? Мы с тобой, немедленно хотящие друг друга убить? Такое?

— Нет. Там сама атмосфера противная. Как задымленность, когда идешь по тротуару. Вот когда атмосфера мутно пошевеливается. Когда не замечаешь и проходишь слишком далеко, а потом наваливаются беспричинная злоба или уныние. Поэтому бессмысленно срываешься.

— Ага… То есть эта непонятная атмосфера и есть суть одержимости? Э-э, а неуютность, когда вы с Кайэ-сан ругаетесь, не считается ли?

— Ли нет. Ну, между нами постоянно неуютность. И потом…

Если продолжать пример, в том подземелье нет сути одержимости.

Там атмосфера слишком прекрасна. Потому что из-за отрезанности от мира неоткуда взяться разложению. Я сказал ему, а Кайэ со смехом поправил:

«Неправильно думать, что нечто прекрасно просто потому, что без грязи. Мой мир — только здесь. Он чист, не зная грязных, нелицеприятных вещей. Это не называют прекрасным. Это зовут пустотой».

То есть человек взрослеет, сопоставляя чистое и грязное. Если ты всегда чист — это неправильно, это нельзя назвать человеком.

— Семпай? Ты чего такой суровый, я наступила на любимую мозоль?

— Не, это я о своем. Можешь не беспокоиться.

Волоча пьянчужку за руку, прохожу мимо крупномасштабной постройки.

Мы все идем, идем, а вокруг одни заводы. Все это приволье застройки, что бывает только в захолустье, сверху наверняка похоже на военную базу.

— О…

Это я попутно заметил сравнительно странный завод. Здание выглядит чересчур органичным. Вымазанные стены, ржавые потеки наводят на мысли о смерти, совсем развалившееся место.

— Цурануи. Ты вон про тот завод что-нибудь знаешь?

— Что? А-а, это птицеферма. Только этой весной ее закрыли.

— Среди заводов — птицеферма? Это такая метафора?

— Да нет же, нормальная птицеферма. Рядом хлебопекарня, а пройдешь дальше — поля; я думаю, логично все. Хотя после недавней шумихи с вирусом ее прикрыли и переделали в консервный завод.

— Консервный? Да он же запущен, как я не знаю что.

— Запущен, да… Ну, просто там никто не работает. Вроде бы консервное желание было, но в результате не справились с финансовым управлением, так и остался он долгостроем. Семья, которая заведовала фермой, кажется, повесилась, и они ищут нового арендатора, что-то такое.

— Тяжелая жизнь. Кстати, Цурануи, насчет того ролика. Ты знаешь, где это снимали? Раз уж это выложили для фана, то и место съемки должны указать.

— М-м, это, конечно, да-а. Но это уже перепост перепоста, и фиг его знает кто автор. И никому не интересно, где это было, просто юзают как мем.

— Вон что. А ты не узнаешь?

— Нет. Сикура большой город, и я по задворкам за покупками не особо хожу. А ты помнишь?

Печа-аль. Вообще-то, если живешь рядом, обычно замечаешь такие вещи.

◇

Расходимся перед подъездом. Как в бывшую женскую общагу, в ее дом парней не пускают. Видимо, с перепою Цурануи стоит унылая.

— Ты нормально? Если плохо, вернись к себе и верни все.

— У-у… ничего мне не плохо. Меня семпай проводил, я от радости теперь не засну и от счастья даже умру.

Зря беспокоился.

— Ага, давай, умирай. Пока, и не просиди ночь напролет.

— Ла-адно. И поешь завтра, хорошо?

Убедившись, что Цурануи вернулась в квартиру, я выдвигаюсь.

Так. До возвращения сделаю-ка я крюк.

Завод №2 морепромысла Микисиро города Сикура.

Так называли заброшенный консервный завод. Впрочем, даже не столько заброшенный, сколько не стартовавший. Брошенные на этапе подготовки руины. Завод состоит из двух корпусов — пустая оболочка. Жалкая пустая коробка. Ничего не напоминало о его бытности птицефермой, как и не было массово производящей жестянки автоматики.

Странным было это трехэтажное строение компании. Окна забиты изнутри то ли фанерой, то ли шпоном. Окрас стен, сама атмосфера — человекоугнетающе под стать. Как консервная банка, в которой таится что-то нехорошее.

Вестибюль был заперт, но черный ход разломан, и я без проблем вошел. Тьма и тепловатый воздух. И то, и то мне привычно, пробираюсь дальше. Шумно иду по цементному коридору. Пасмурно, через окна свет не проникает. Даже перед самым носом ничего не разглядеть, не понять и сечения коридора. Тем не менее, я могу наплевать и двигаться вперед, потому что я сам помню это здание.

— Тьфу… я ведь сюда заходил днем.

Чем дальше вглубь, тем неприятней воздух. Воняет плесенью — протекает где-то, что ли?.. Работай моя фантазия как у нормального человека, я бы чуточку испугался и замешкался. Но, увы, моя голова не из этой области.

В здоровом теле — здоровый дух.

Слова уже не просто бородатые, а полуразложившиеся, но в определенном смысле верные. Как минимум для меня это — непреложный факт.

Два года назад, потеряв левую руку, я перестал чувствовать фактическую угрозу.

Что тело, что психика. Потеряв часть тела, теряешь и часть эмоций, наверное. Странное дело: вместе с утерей левой руки пропала и часть моей души.

К примеру, вот человек, случайно лишенный уха. Он залечил рану, но ухо не вернулось, и отныне его очень раздражают мелкие подколки. Можно предположить, что это не чудачество в результате несчастного случая, а потеря им чувства доверие. При телесных потерях нельзя сказать, что душевных травм удалось избежать. В общем, человек по имени Исидзуэ Арика вполне вписывается.

С серьезным ущербом телу идет крупный ущерб психике. Я лишился целой руки, и от меня словно начисто отрезало благоразумие — то, что чувствует угрозу, обусловленную внешними факторами. Короче говоря, я стал «сорвиголовой». Но страха не потерял, и того, что мне страшно, я боюсь. Вернее сказать, я потерял животный инстинкт — импульс защиты от опасности.

Как скажет Кайэ — зато меня теперь животные любят. Видимо, из-за притупившейся осторожности, однако это не значит, что меня радует любовь всяких там собак, комаров, змей. Как ни лишайся чувства угрозы, что страшно — страшным и останется. Так вот, я могу в этом плане еще больше радовать животных. Офигеть логика.

Пи-пи-пи! Звук будильника из телефона уносится во мрак.

— Ага. Время вышло, пора назад.

Надо уметь уходить вовремя. Я заглянул на фабрику из любопытства, не больше. Человек с ослабленной осторожностью сподвигается на действия даже празднейшим любопытством. Не будь сигналов «атас, завязывай, опасно», человек бы шел прямиком в пасть смерти. Но мне эти сигналы-эмоции не подскажут время уходить, поэтому я должен задавать себе этот момент по жестким принципам. В данном случае правило — пять минут. «Как войду, через пять минут во что бы то ни стало вернусь», — поклялся я себе.

Я без приключений покинул руины и ушел из завода.

Очевидно, что если он так и останется стоять, то станет свежей городской байкой Сикуры, но чтоб я совал руку в реку и ждал рака? Мне, конечно, скажут: «А нечего ходить по таким местам?» — но я не могу не ходить, и поэтому у меня такое правило.

— Хотя у нас уже город-легенда. Одним бройлером-привидением в красном балахоне больше, одним меньше…

Во-во. Всяческие брутально убитые семьи в западном особняке, летящие по тоннелям метро рогатые трамваи, впитывающие людей фантомные многоэтажки — полно всякого ужаса. Проигнорировав потенциальную страшилку, карму не испортишь. Если что и не дает покоя, так это знакомая, которая живет рядом с точкой спиритизма. Об этом будет достаточно с утра пораньше ее предупредить.

Пойду-ка я домой. Спонтанное любопытство уже удовлетворил. С этим их одержимым я связываться не желаю. Свяжусь — прилипнет ответственность, покажут грешки, которые и видеть не хочется. Мне своих проблем хватает. С представлениями о справедливости вроде «прикрою, чтоб не воняло» я не могу еще и чужую вонь на себя брать. Я вообще однорукий и слабый на голову. Неисправимый слабак вынужден жить по принципу невмешательства, насколько это возможно. Потому что, ну, вот влипну я, и кто меня выручит? То-то же.