Глава 221. Дерево (12)

Я пересилил себя и посмотрел на мальчишку и висящего рядом отца.

Меня тошнило так сильно, что трудно было даже сфокусировать взгляд. Это было кошмарное зрелище.

Я испытывал такое глубокое отвращение к самому себе, всё ещё мотающемуся у ног отца, что мне, как и когда-то прежде, хотелось наброситься на этого мальчишку.

Хотелось вцепиться ему в горло и задушить.

Но я не мог этого сделать, ведь юный я спросил о моём намерении прямо в лоб.

Он разоблачил мои тайные помыслы, и я больше не мог притвориться, будто поддался бессознательному порыву.

Теперь даже попытка задушить его стала бы для меня позором, лишающим возможности сделать хоть что-то.

Потеряв последний способ задавить самого себя, я оказался на краю пропасти.

Под ногами зябла пустота: казалось, сделай я ещё один шаг, и сорвусь в бездну.

И ведь именно этого я подсознательно желал долгие годы.

Чувства, о которых я с трудом забыл, выползли наружу, сбивая дыхание.

Стыд, копившийся всю жизнь, стал невыносим, и я просто уткнулся лицом в ладони, предпочтя закрыть глаза.

Мне хотелось исчезнуть. Прямо здесь и сейчас.

И в этот миг до моего слуха донёсся едва различимый звук.

Бум... бум... бум...

Звук, похожий на размеренные удары сердца.

Но это было не моё сердце.

Бум... бум... бу-ум...

Этот тяжеловесный, глухой гул доносился не изнутри, а снаружи.

Звук упорства человека, который всё ещё не сдался и отчаянно держится.

Распознав его, я сжал зубы.

Проклятье.

...Чёрт бы всё побрал.

Едва не плача от досады, я снова открыл глаза. Передо мной всё так же стояла прежняя картина. Тогда я уставился на висящего в воздухе отца.

Как ни крути, это всего лишь моё воспоминание. Пусть я больше не могу сбежать, пусть оно упорно преследует меня по пятам, но память, это только память.

А потому я вызвал из глубин разума ещё одно воспоминание, связанное с отцом.

Ба-бах! Вспых!

— Ува-а-ак!

После небольшого взрыва отец объялся пламенем.

Скорчившийся рядом Со До Ун в ужасе заорал от неожиданности.

«А ведь и правда сработало. И вообще, с чего это воспоминание так орет?»

Подумав об этом, я спокойно перевёл взгляд с отца, превратившегося в сухие дрова, на растерянного Со До Уна.

Тот сразу же накинулся на меня:

— Ты что сотворил?!

— А что такого? Сразу видно, что подделка.

— Что?!

— Не думаю, что болтающийся в воздухе отец принесёт нам хоть какую-то пользу.

— ...И поэтому нормальным делом считаешь его сжечь?! — пробормотал Со До Ун с вытаращенными глазами.

Я немного подумал и ответил:

— Огонь, это символ дезинфекции.

— Очищения! Символ очищения! Дезинфекция тут тоже к месту, но обычно говорят «очищение»!

— Да какая разница: очищение или дезинфекция.

— В смысле какая?! Дезинфекция звучит как прямое оскорбление родителей! — вспылил Со До Ун.

А он сообразительный. Впрочем, он ведь, это я.

— Считай это кремацией. Пора бы уже отпустить его.

От моего ответа Со До Ун ошеломлённо уставился на меня.

И в этот миг моё отвращение к нему немного поутихло.

Меня раздражало, как этот пацан юных лет издевательски ухмылялся, задевая за живое, но сейчас с этим перепуганным лицом он выглядел обычным юнцом.

Со До Ун, наконец-то выглядевший на свой возраст, даже начал мне немного нравиться.

Впрочем, это длилось недолго: Со До Ун фыркнул с сарказмом и бросил:

— Думаешь, всё будет так, как ты захочешь?

Насмехаясь обо мне, он кивнул головой в сторону.

Там висел ещё один труп отца.

И я...

Ба-бах! Вспых!

— А-а-ах!..

И в этот раз я проводил его как следует.

— Если не получается с первого раза, надо просто делать до тех пор, пока не получится.

— Ах ты психопат! Ты... ты что, спутался с той махиной с дверную раму и заразился?!

Бледный Со До Ун принимался ругать моего коллегу.

Но в его словах доля правды всё же была, так что я соглашаясь кивнул и снова сжёг появившегося отца.

Ба-бах! Вспых!

Отец вспыхнул ярким пламенем. И исчез без следа, оставив лишь горстку пепла.

За ним последовал следующий отец, а за ним, ещё один.

Что ж, человек, повелевавший моей жизнью, вряд ли исчезнет после пары сжиганий.

Но это не страшно. Не выходит, пробуй снова и снова.

Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах!

Один за другим взрывы сотрясали пространство, и фигуры отца сгорали дотла.

Глядя на эти языки пламени, я почему-то вспомнил, как в детстве ездил с мамой во Францию.

В июле мы смотрели салют над Сеной.

Тогда, переполненный эмоциями от огней, расцветающих в небе и отражающихся в воде, я спросил у мамы:

— Мам, а почему папа не поехал с нами?

— Ну... потому что это салют в честь революции.

В детстве я не понял, что она имела в виду, но сейчас осознал: моя мама тоже любила высококлассную игру слов.

Как бы то ни было, я долгие годы жалел, что мы не смотрели тот прекрасный салют вместе с отцом.

Кто бы мог подумать, что наступит день, когда я смогу закрыть этот гештальт.

Всё-таки жизнь, штука хорошая, иногда и приятные вещи случаются.

— Думаешь, сможешь так просто отмахнуться? — остро спросил Со До Ун, глядя на меня без малейшего удовольствия от моего салюта.

— Да нет, с чего бы, — легко качнул я головой. — Переговорю с тобой сразу после того, как уберу отца.

— ...

— Нам есть о чём поговорить, но мне бы не хотелось делать это у ног мёртвого отца.

Со До Ун с легким удивлением воззрился на меня.

И в следующее мгновение горящие вокруг трупы отца бесшумно растаяли.

Тревожные сполохи огня исчезли без следа, и в бескрайней чёрной пустоте остались только мы с Со До Уном.

— Ну давай. Говори, о чём хотел.

Со До Ун смотрел на меня с каменным лицом.

Его высокомерный тон вновь вызвал у меня глухое раздражение, но, осознав, что это лишь проявление моей глубоко укоренившейся ненависти к самому себе, я заставил себя успокоиться.

И, как он и просил, взял слово:

— Ты спросил чуть раньше, хочу ли я всё ещё тебя убить?

— Ага.

— Почему ты об этом спросил?

— ...

— Ты рассчитываешь услышать «да» или «нет», или же хочешь сказать что-то другое?

Со До Ун молча пристально смотрел на меня. А затем раздражённо бросил:

— Не пытайся выведать у меня сюжет, будто разговариваешь с автором.

А он и впрямь сообразительный гад.

— И сразу предупреждаю: отмазаться на скорую руку, лишь бы выбраться наружу, не выйдет.

— Я и не собирался отмазываться.

Одно дело, не знать вовсе, но раз уж это выплыло наружу, делать вид, будто ничего не было, я не намерен.

Я посмотрел прямо в глаза стоящему передо мной Со До Уну.

От одного этого взгляда сердце тревожно сжалось.

Казалось, будто кто-то зачерпнул со дна едва успокоившегося озера всю мёртвую муть, поднимая её на поверхность.

Ему было всё равно, что я снова увязну в этой грязи, он просто хотел заявить о себе.

И потому слова вырвались у меня сами собой:

— Наверное, мне не стоило тогда смеяться.

При этих словах лицо Со До Уна окаменело.

Его замешательство передалось и мне.

— Ты правда думаешь, что отец умер из-за меня?

— Откуда мне знать.

На вопрос Со До Уна я лишь качнул головой.

— Может, я вообще ни при чём. А может, чаша и так была полна, и моя единственная капля стала последней. Или я действительно сыграл решающую роль.

От моего ответа лицо Со До Уна стало ещё холоднее.

И лишь теперь я осознал.

Из каких именно воспоминаний был соткан этот Со До Ун.

Это были все те ночи, когда я бился в агонии.

Ночи, когда я до смерти боялся, что самоубийство отца, действительно моя вина.

Когда я не мог уснуть, пытаясь доказать себе, что это не так.

Когда я снова начинал сомневаться, перечитывая его предсмертную записку, и злился, представляя его желчь и мелочность, а в конечном счёте приходил к выводу, что для такого человека я был хуже червя, и испытывал тошнотворный стыд за свои попытки заслужить его признание.

Это был я из того времени, я, мечтавший выкорчевать из себя все усилия, приложенные ради его одобрения, все моменты, когда я идиотом заглядывал ему в рот, и свою глупую слепую любовь к этому человеку.

Тот жалкий, раздавленный я всё ещё жил во мне в образе этого мальчишки.

Когда я наконец признал его, из его глаз брызнули слёзы.

Будто в укор за то, что я заметил его только сейчас.

Этот юный я с перекошенным лицом, с которого капали слёзы, выцедил:

— Ты убьёшь меня?

— ...Нет.

— Тогда ты вернёшься в то время?

Если я вернусь к состоянию, когда был тобой, то снова потеряю сон и буду метаться по ночам.

А этого я не хотел.

Когда я снова качнул головой, юный я горько усмехнулся:

— А что тогда? Месть уже провалена. Осталось только прощение, но способен ли ты на него?

Если нельзя забыть, нужно поставить точку.

Иначе я так и останусь жить в той ночи.

Но прощение... Как я могу простить этого человека?

Я не настолько великодушен.

Однако я больше и не тот загнанный в ловушку ребёнок.

— Я могу выразить сожаление, — произнес я, глядя на всё ещё плачущего себя. — Я просто по-человечески пожалею о том, что моим отцом оказался именно такой человек.

Нарцисс, помешанный на власти.

Ослепительный снаружи, но абсолютно пустой внутри, тяжело ранящийся о любую мелочь и мечущийся в своей ущербности.

Он наверняка мог сделать лучший выбор, но не смог, и в итоге натворил худшего.

Но для него это, должно быть, было пределом возможностей.

И, очевидно, никто не помог ему выкарабкаться.

Я отнесусь к этому одинокому человеку с сожалением.

Пойму его, но без жалости. А если я смог понять отца, то у меня нет причин не понять и себя.

— И то, что я смеялся... это тоже жаль, но ничего не поделаешь. Что случилось, то случилось, и я это приму.

Я всё ещё плакал.

Не в силах больше прятать слёзы, выливавшиеся через край, я уткнулся лицом в ладони.

Прерывистый судорожный вдох прорывался сквозь пальцы и падал вниз вместе со слезами.

Смотря на себя, в конце концов разразившегося рыданиями, я продолжил:

— И я не стал таким уж плохим человеком, как боялся. Я сильно исправил свой паскудный характер и эмоциональность, так что теперь ни капли не похож на отца.

— Что за... бред собачий... — сквозь слёзы пробормотал я.

Даже задыхаясь от плача, мой дерзкий характер никуда не делся, что раздражало, но я подумал, что тут уж ничего не поделаешь, и добавил:

— Так что я не умру, как отец.

Я поднял голову.

Он смотрел на меня глазами, полными слёз.

И когда он снова разразился плачем, глядя на меня, долгий сон, сотканный из моих воспоминаний, начал рушиться.

Шум.

Тяжёлое дыхание.

И тупая боль во всём теле.

Морщась от дискомфорта, я через силу открыл глаза.

Кто-то возвышался надо мной.

Что за... Кто это?..

Я пытался сфокусировать поплывший взгляд.

И тогда огромная тень, нависшая надо мной, постепенно обрела чёткие черты.

Длинные волосы, гигантский рост, словно дверная рама.

Как только до меня дошло, кто передо мной, капитан Ча Си Ён с распущенными волосами произнёс:

— Раз очнулся, вставай.