Глава 1. Ночная сакура
Даже в темную ночь слепоты засияли прекрасные, пусть и невидимые, звезды. ── Хелен Келлер
♬
Интересно, почему.
Всякий раз, когда мне нездоровится, хочется послушать, как Какэру-кун читает «Дневник Анны Франк».
Нащупываю тот самый диктофон, надеваю наушники и включаю запись.
Звучит юный голос Какэру-куна — совсем как в пору нашего знакомства.
Слушая эти искренние слова, я обретаю покой.
♪
Совсем рядом — сбивчивое дыхание Какэру-куна.
Х-ха... х-ха...
Он шумно, прерывисто выдыхает.
Тук-тук...
Гулко, отдаваясь в самой груди, колотится мое сердце.
Я держусь за локоть Какэру-куна, и мы бежим бок о бок.
Я ничего не вижу, но он уверенно ведет меня за собой, выбирая дорогу поровнее.
По крайней мере, мне так кажется.
Через это осторожное прикосновение мне передается вся его теплота.
— Добрый вечер! — бросает на ходу Какэру-кун.
На миг я теряюсь. «А? Кому это он?»
Но тут же догадываюсь: здоровается с прохожими.
Наверное, чтобы люди не пялились на нас с подозрением. Не каждый день встретишь слепую девушку на пробежке.
И все-таки мы не жмемся к обочине, словно воришки. Он позволяет мне уверенно бежать прямо по центру дорожки.
От мыслей об этой трогательной заботе щемит сердце.
Апрельский ночной воздух все еще по-зимнему колок. Ветер холодит щеки и скользит по затылку, принося с собой едва уловимый запах морского прилива. С каждым шагом...
Топ...
Тяжесть тела отдается в пятках. Ноги наливаются свинцом. Мы пробежали всего ничего, а я уже задыхаюсь, и от жадных глотков ледяного воздуха легкие словно покрываются инеем.
— Давай потихоньку перейдем на шаг?
Должно быть, усталость слишком явно отразилась на моем лице. Какэру-кун сбавляет темп, и я послушно подстраиваюсь.
— Я еще могу бежать...
— Главное — не перенапрягаться.
Он переходит на шаг, а затем и вовсе останавливается. Я упираюсь ладонями в колени, пытаясь унять дыхание. На языке отчего-то оседает металлический привкус.
— Все-таки сил у меня... заметно поубавилось.
— Еще бы. Ты ведь так долго пролежала в больнице.
Три года назад тяжелая болезнь едва не оборвала мою жизнь.
Но Какэру-кун подарил мне надежду.
С тех пор прошло целых два года, и мне каким-то чудом удалось выкарабкаться.
В прошлом году я вернулась с Хоккайдо и восстановилась в университете. Тело совсем ослабло, поэтому для начала мы с Какэру-куном стали просто гулять по ночам.
А сегодня я вдруг почувствовала, что смогу, и выпалила: «Давай попробуем побегать!»
Какэру-кун обеспокоенно осадил меня: «Лучше не перенапрягаться». Но мне во что бы то ни стало хотелось проверить, на сколько меня хватит.
— Как думаешь, сколько мы пробежали?
— Хм-м. Метров пятьдесят, наверное.
— Всего лишь пятьдесят?!
— Ничего, будешь восстанавливать выносливость постепенно. Присядем на скамейку?
— Да, давай.
— Вот, садись сюда. Нащупала подлокотник?
Какэру-кун осторожно подводит меня к скамье.
Я касаюсь прохладного дерева и опускаюсь на сиденье.
— Спасибо тебе большое. Ох, как же я устала...
— Не спеши, отдышись потихоньку.
«Спасибо тебе огромное», — мысленно повторяю я снова и снова.
Для Какэру-куна направлять меня стало чем-то совершенно естественным. И сколько бы раз я ни произносила слова благодарности, их всегда будет мало.
«Какое счастье, что он рядом», — от этой мысли на душе становится невыразимо уютно.
Вдвоем мы наслаждаемся прохладой ночного ветра.
Я кожей впитываю эту безмятежность.
— Тебе холодно?
— А?
— Просто ты трешь ладони.
— Все в порядке.
— Давай я согрею.
Какэру-кун накрывает мою ладонь своей. Живое тепло растекается до самых кончиков пальцев.
— Какая теплая...
— Эй, не говори так, будто я стаканчик с горячим кофе.
Ха-ха...
У меня вырывается невольный смешок.
— Ой.
— Что такое?
— Да так... — задумчиво тянет Какэру-кун. — Тут, позади скамейки, растет сакура. Ее лепестки так красиво кружатся в воздухе.
— Красиво?
— Угу. Очень.
— А я ведь так люблю сакуру.
— Весной она просто чудо.
— Не только весной... я люблю ее круглый год.
Произнеся это, я обращаюсь к воспоминаниям.
Должно быть, прямо за моей спиной высится огромное раскидистое дерево, сплошь усыпанное цветами, и при каждом порыве ветра нас осыпает розовым снегом. Метель из лепестков окутывает скамейку...
Я рисую в воображении мир, в котором есть только мы вдвоем.
— Как чудесно... — тихо шепчу я.
А Какэру-кун вдруг отзывается:
— Замри на секунду. У тебя в волосах лепесток запутался.
Он смахивает лепесток осторожным, невесомым движением, словно ласково гладит по голове.
От прикосновения любимого человека губы сами собой расплываются в улыбке.
Я жмурюсь, чувствуя себя довольной, обласканной кошкой.
«Мяу...»
— Знаешь, Кохару... ты ведь и правда всегда улыбаешься.
— Еще бы! Ведь ты каждый вечер выводишь меня на прогулки. Как парень ты получаешь высший балл!
— Э-э... да? Вот как... — голос Какэру-куна смущенно дрогнул, поднявшись на полтона.
И эта крошечная перемена в его тоне делает меня абсолютно счастливой.
Снова налетает мягкий морской бриз. За спиной шелестят раскачивающиеся ветви.
Наверняка мы сидим там, где заканчивается пешеходная аллея, ведущая от моего дома.
Набережная у побережья Цукисимы.
Я проходила здесь однажды, еще когда могла видеть, но тот пейзаж почти не отложился в памяти.
Поэтому я хочу услышать о нем от Какэру-куна.
Его рассказы по крупицам воссоздают реальность вокруг, заново расширяя мой сузившийся мир.
— Прямо перед нами море?
Я представляю, как река Сумида несет свои широкие, величественные воды, впадая в залив.
— Тебе что, видно?
— Да как же мне может быть видно!
Я звонко смеюсь, а Какэру-кун сконфуженно бормочет: «Могла бы и не смеяться так сильно».
— Расскажи мне, что там. Опиши всё, как всегда.
Без малейшей тени недовольства Какэру-кун принимается рисовать словами пейзаж, скрытый от моих глаз.
Поверхность реки темнее ночного неба. Звезды в ней не отражаются. Лишь золотистый свет уличных фонарей и окон мягко покачивается на темных волнах. От этих слов в памяти всплывает огромный аквариум с безмятежно парящими медузами — я видела его когда-то очень давно.
— А как выглядит сама вода?
— По ней скользят блики.
— Такое покачивание света... наверное, оно чем-то напоминает танец медуз, правда?
— Надо же, — тихо отзывается Какэру-кун. — Я только что подумал о том же самом.
Когда я погружаюсь в мир, сотканный из голоса Какэру-куна, порой кажется, что это место принадлежит только нам двоим. Интересно, почему от этого так радостно и трепетно щемит сердце?
Какое же это чудо, что я встретила его.
— Ну что, пойдем? — спрашивает он, слегка пошевелившись.
— М-м-м... Давай посидим еще немножко, — тяну я, сама не замечая, как цепляюсь за его пальцы.
В ответ Какэру-кун еще крепче сжимает мою ладонь.
От этого простого жеста возникает чувство, будто меня бережно и нежно обняли.
— Вот отдохну еще чуть-чуть... и пробежимся снова, ладно?
— А? Опять бежать?
— А почему бы и нет?
— Ну ладно. Но на сегодня это будет последний забег.
Смогла бы я вот так бежать вслепую, доверься я кому-то другому?
Нет. С кем угодно, кроме Какэру-куна, меня бы сковал ледяной страх.
А с ним на душе так легко и спокойно. И все потому, что рядом — именно он.
— Послушай, Какэру-кун...
— М?
— Можно потрогать твое лицо?
— Э-э? Лицо? — в его голосе сквозит искреннее удивление.
Прости, я, наверное, напугала тебя этой странной просьбой.
Но...
Но мне до одури хочется прикоснуться к нему. Хотя бы кончиками пальцев.
♪
— Что ж, позвольте мне произнести тост! — звонко объявила Юко-тян.
— Да ладно тебе, дай уже выпить поскорее, — отозвался Наруми-сан.
Шумный зал ресторана насквозь пропитался густым ароматом вустерского соуса.
Ребята привели меня в свою любимую мондзячную, и Какэру-кун со словами «Будем чокаться!» бережно вложил мне в ладони высокий узкий стакан. Внутри всё замирало в предвкушении праздника.
— Ну, не смущайся ты так!
На эту подначку Юко-тян Наруми-сан со смехом фыркнул: «И ничего я не смущаюсь».
— Тогда... — Юко-тян выдержала театральную паузу и шумно втянула воздух, чтобы слышали все. — За то, что Наруми-кун получил работу своей мечты!
— Кампай!
Звонко ударились друг о друга стеклянные бокалы.
Я тоже вытянула руку со своим стаканом, радостно вторя: «Кампай!», и ребята по очереди чокнулись со мной.
Дзинь... Дзинь...
Юко-тян и Какэру-кун наперебой засыпали его поздравлениями.
— Поздравляю! — звонко подхватила я.
Мы всего лишь чокались и выкрикивали тосты, но меня переполняла такая чистая, искренняя радость, что хотелось кричать: «Поздравляю!», «Поздравляю всех на свете!». Именно так я себя чувствовала.
Гомон в зале не стихал ни на секунду, то тут, то там вспыхивали взрывы хохота.
«Как же здорово вот так сидеть всем вместе!» От восторга у меня даже щеки пылали.
— Что ж, а теперь попросим сказать пару слов игрока Наруми, блестяще выбившего оффер из компании своей мечты! — нарочито низким голосом диктора произнесла Юко-тян.
Со смущенным «Да ну вас» скрипнул отодвигаемый стул.
— Кхм. Раз-раз, проверочка. Проверочка.
Голос Наруми-сана прозвучал откуда-то сверху — видимо, он поднялся на ноги. От одной только этой «проверочки» уже хотелось смеяться.
— Бывали моменты, когда я готов был опустить руки. Были ночи, когда я в одиночестве лил слезы. Но то, что сейчас я стою здесь...
Наруми-сан явно нацелился толкнуть трогательную речь.
Но Какэру-кун бесцеремонно его перебил:
— Слушайте, а через сколько эту мондзя уже можно будет есть?
— Э-э-эй! — жалобно завопил Наруми-сан.
Это было до того нелепо, что я расхохоталась до колик в животе.
— Эй, Фуюцуки-хан, что-то ты слишком развеселилась.
— П-простите, извините. А-ха-ха.
Я ничего не видела, но от мысли о том, какое у него сейчас растерянное лицо, смех накатывал с новой силой.
— Ну вот и славно, Кохару оценила, — хмыкнул Какэру-кун.
— Блин, Кохару-тян, не смейся, а то Наруми-кун сейчас зазнается~.
— И кто это тут зазнается?
— Вы, кансайцы, только дай волю — сразу норовите в комики податься.
— Воу, вот это сейчас было жесткое предубеждение!
— Кстати, Наруми-кун, а ты у нас бокэ или цуккоми?
— Ну-у... Я всегда был цуккоми.
— Вот видишь. Спросили — и ты тут же на полном серьезе отвечаешь.
— Какая коварная ловушка!
Воображение легко дорисовывало картину: Юко-тян смотрит на него с хитрым прищуром, а Наруми-сан театрально отшатывается. Они понимали друг друга с полуслова, и от осознания того, какая между ними крепкая и давняя дружба, на душе становилось тепло.
Я потянула Какэру-куна за рукав, прося наклониться поближе.
— (Они так здорово ладят, правда?) — шепнула я.
И тут Какэру-кун дал совершенно неожиданный ответ:
— (Ну, на самом деле всё немного сложнее.)
«А?»
Я открыла рот, чтобы спросить «почему?», но...
— Жарим еще три минуты, а потом налетайте с лопатками! Чувствую, мой уровень владения мондзя растет с каждым годом! — звонко возвестил Наруми-сан, и я упустила момент.
— Какой еще уровень владения мондзя? — скептически уточнил Какэру-кун.
— Как какой? Это показатель того, насколько ты способен раскрыть очарование мондзя! Моя мондзя-мощь уже перевалила за четыре тысячи двести.
— Огласи критерии оценки.
— У Сорано где-то твердая двоечка.
— Я кому говорю, критерии огласи.
От смеха у меня уже сводило щеки.
Только кто-то пошутит, как разговор тут же сворачивает в сторону; только вернутся в нужное русло — шутит уже другой. Беседа скакала совершенно непредсказуемо, и это было уморительно.
— Кстати, Наруми-сан, а разве в Кансае едят мондзя? — полюбопытствовала я.
Тут же сбоку раздался обреченный вздох Какэру-куна: «Ой-ой, Кохару...»
— Спасибо за отличный вопрос! — воодушевился Наруми-сан. Голос у него прозвучал донельзя самодовольно. Затаив дыхание, я ждала продолжения.
— Моя мама родом из Гуммы, так что я — наполовину кансаец, наполовину кантосец!
В его интонации так и читалось победное: «Ну как, съела?»
Какэру-кун снова тяжело вздохнул:
— Кохару, это коронная шутка Наруми. Скажи ему уже хоть что-нибудь.
— Ого, наполовину кансаец, наполовину кантосец! — Эта оригинальная концепция вызвала во мне неподдельный восторг. — Тогда, тогда скажи, а окономияки вы едите в кансайском стиле или в хиросимском?
— Эм-м... Канто тут вообще ни при чем, оба стиля с запада...
Кажется, на этот раз уже я обломала ему весь кайф — голос Наруми-сана заметно сник. Хоть я ничего и не видела, в голове сам собой нарисовался образ понурого щенка с опущенными ушами.
— Ой, прости.
Юко-тян раздраженно цокнула языком:
— Это всё потому, что Наруми-кун несет какую-то унылую чушь.
— Какую еще унылую чушь?! Да я этой шуткой на собеседованиях всех рвал! На финальном интервью с директорами они вообще со смеху покатывались!
— Наверняка в твоем личном деле так и написали: «С абсолютно уверенным видом травит байку про полу-кансайца, полу-кантосца, но это вообще не смешно». И когда ты реально её выдал, они такие: «Он и вправду это сделал!» — и заржали от неловкости.
— Хаясэ-хан... ну и язвительная же ты сегодня. Главный герой вообще-то я.
— Извините-е! Повторите пиво, пожалуйста!
— Ты что, игноришь меня?!
И снова началась их перепалка, прямо как у комедийного дуэта мандзай.
Я всем сердцем чувствовала, до чего же здорово вот так проводить со всеми время.
Какое счастье, что меня выписали. Я с наслаждением смаковала эту мысль.
— И правда, Юко-тян. Сегодня же мы празднуем успех Наруми-сана, надо посмеяться над его шутками.
— «Надо посмеяться»... Кохару, да ты, оказывается, тоже та еще язва, — хмыкнул Какэру-кун.
Я ойкнула и поспешно замахала руками:
— П-простите.
— Кажется, уже можно есть... — обреченно пробормотал Наруми-сан.
— Держи, Кохару, — тихо сказал Какэру-кун.
— Да?
— Я положил мондзя тебе на тарелку. Палочки и тарелка прямо перед тобой.
— Спасибо большое.
Я подняла руку, аккуратно коснулась края столешницы и, проведя ладонью перед собой, нащупала палочки и тарелку. Осторожно скользнув кончиками пальцев по краю, убедилась, где именно лежит угощение. А затем отправила в рот небольшой кусочек.
— Впервые ем в таком заведении, как же это вкусно!
Сладость капусты гармонично переплеталась с легкой кислинкой соуса. Следом раскрывался насыщенный вкус сакуровых креветок и кальмаров. Посыпанная сверху хрустящая лапша местами размякла, пропитавшись бульоном, а местами так и осталась звонко хрустеть на зубах — текстура была просто потрясающей. Совсем не то, что мамина домашняя мондзя. Настоящий вкус профессиональной кухни — я была поражена. Надо же, как бывает вкусно!
— Рад, что и Фуюцуки понравилось~, — добродушно протянул Наруми-сан.
— Очень вкусно~.
Раньше я терпеть не могла есть вне дома.
Боялась испачкаться на людях — думала, умру от стыда, если кто-то заметит.
Но познакомившись с Какэру-куном и ребятами, я поняла, как много упускаю. Лишать себя такого веселья из-за глупого страха — вот уж где настоящая потеря! Именно эта мысль заставляла меня усердно тренироваться есть аккуратно.
— Может, попросить для тебя ложку? — тихо спросил Какэру-кун.
— Зачем?
— Ну, с палочек ведь может упасть...
— Палочками мне гораздо удобнее: так я лучше чувствую, что именно захватила.
Я поднесла тарелочку поближе к лицу и продолжила есть, следя за тем, чтобы не испачкать одежду.
— Так что всё хорошо. Не переживайте за меня. Ой, а можно добавки?
— Сделаем.
— Какэру-кун, а сам-то ты ешь?
— Еще как ем.
Я нутром почуяла: врет.
Сидящий рядом Какэру-кун почти не шевелился — я бы почувствовала движение его рук. Осознание того, что он безотрывно следит за мной, заставило меня смущенно сжаться. Но именно в такие моменты я должна проявлять самостоятельность. Если я докажу, что справляюсь сама, ему больше не придется так надо мной трястись.
— Наруми-сан, ты ведь устроился в паромную компанию?
— Ага~. Это было место моей мечты, так что у меня прям гора с плеч~. Спасибо вам огромное за то, что устроили сегодня эту вечеринку!
— Ну не кланяйся ты так низко. Падать на колени — это уже перебор... — ровным тоном вставил Какэру-кун.
— А? Чего? Прямо на колени?! — Я удивленно встрепенулась.
— Никто на колени не падал! — тут же взвыл Наруми-сан. — Хватит обманывать Фуюцуки!
— А, так это Какэру-кун пошутил!
Я комично надула щеки, а Какэру-кун рядом лишь виновато хихикнул.
— Но я правда вам благодарен! — жизнерадостно подытожил Наруми-сан. — Как только Хаясэ и Сорано получат офферы, обязательно закатим такую же вечеринку!
— Чур, в честь моего устройства идем есть якинику, — тут же заявила Юко-тян.
— А я выберу суши, — подхватил Какэру-кун.
— ...Могли бы из вежливости и мондзя предложить, — пробормотал поникший Наруми-сан.
Блин. Я снова не удержалась от смеха.
— А когда работу найду я, пойдем есть тэмпуру! — выпалила я.
Я сказала это так легко, но в глубине души не питала иллюзий по поводу своего трудоустройства. Конечно, я мечтала о самостоятельности: жить одной, самой зарабатывать на хлеб, — но понимала, насколько это трудновыполнимо. Мне предстоит еще так многому научиться и столько барьеров преодолеть.
Но не успела тяжесть этих мыслей придавить меня, как Наруми-сан звонко возмутился: «И мондзя бы сошла!», и на сердце сразу стало так... уютно.
Чувствовать себя частью этой компании — невероятное тепло. Сколько бы раз я ни повторяла «спасибо», мне всегда будет мало.
— Кстати, Сорано, а у тебя-то как дела?
— В каком смысле?
— Да ты уже на четвертом курсе, а торчишь в кампусе каждый божий день. Вот я и подумал: у тебя что, недобор по кредитам?
— Да я свои кредиты почти все закрыл. Просто Кохару каждый день на парах, вот я ее и сопровождаю.
— Ну и гиперопека~, — язвительно протянул Наруми-сан.
— Вот именно! Какэру-кун вечно надо мной трясется! — горячо поддержала я.
Так и есть. Какэру-кун настолько погружен в заботы обо мне, что частенько задвигает собственные интересы на задний план. И это меня тревожило.
— Никакая не гиперопека... — буркнул он.
— А с поиском работы у тебя что? Ты же палец о палец не ударил, да?
— Ну... во-первых, я пока даже не решил, в какую сферу хочу пойти. А у тебя как успехи, Хаясэ?
— Я разослала резюме в кучу мест, в том числе в венчурные стартапы. Кое-где уже прошла до финального интервью. Куда именно в итоге пойду — решу по ситуации.
— Вот это да, Хаясэ... Впечатляет.
У Юко-тян всегда был по-настоящему пробивной характер. Голос Какэру-куна прозвучал искренне ошеломленным.
«Тебе бы о себе так беспокоиться!» — чуть не сорвалось с моего языка, но тут...
— Слушай, Сорано-кун. А когда ты найдешь работу, что вы будете делать с Кохару-тян? — прямолинейно спросила Юко-тян.
На секунду я не уловила суть ее вопроса и растерянно замерла. Какэру-кун, кажется, тоже выпал из реальности — над столом повисла тишина. Окружающий гомон ресторана вдруг показался оглушительно громким.
— В смысле — что делать? — наконец выдавил Какэру-кун.
— Кохару же еще доучиваться в универе.
— Нет бы романтично заявить: «Мы планируем пожениться или съехаться». Я права, Кохару-тян?
«А, вот она к чему», — наконец дошло до меня.
Свадьба. Съехаться. От этих до безумия неожиданных слов сердце пустилось вскачь. Я уже сейчас безмерно счастлива просто быть с ним рядом, а что же со мной станет, если дойдет до такого?
Всё ясно. Юко-тян определенно напилась.
— Ой, Юко-тян, ты и правда перебрала?
— Да уж, Хаясэ. Ты начинаешь меня напрягать~, — пробурчал Какэру-кун.
— Э? Какэру-кун, я тебя напрягаю?
Если это он обо мне, то я сейчас просто умру на месте.
— Да я не о тебе. Напрягает то, как Хаясэ лезет не в свое дело. К тебе это вообще не относится, Кохару.
Фух, отлегло. Отлегло? Хотя нет, бедная Юко-тян — ее в открытую назвали напряжной.
Однако Юко-тян зацепилась за это слово куда болезненнее, чем можно было представить.
— Напрягаю, значит... Ну да, я напряжная... Извините-е! Повторите пиво, пожалуйста! — крикнула она в зал, срываясь на истерику.
— Ч-что случилось, Юко-тян?
— Кажись, ее парень недавно отшил, — шепотом просветил меня Наруми-сан.
И тут Юко-тян разрыдалась.
У-ва-а-а-а...
— Отвечаешь им коротко — обижаются! Пишешь часто — бесятся! Да что этим мужикам вообще надо-то?!
Всхлипы Юко-тян эхом разнеслись над столом. Из-за того, что я ничего не видела, то не могла до конца осознать масштаб трагедии. Я растерянно завертела головой, но Какэру-кун мягко успокоил меня: «Всё в порядке».
— Любовь — это так сложно... — проскулила Юко-тян сквозь слезы.
Почему-то эта простая фраза глубоко запала мне в душу.
А вечеринка по случаю трудоустройства Наруми-сана плавно и бесповоротно превратилась в вечер утешения разбитого сердца Юко-тян.
♪
Май подходил к концу, и с наступлением июня ветер на закате потеплел.
Когда мы вышли на лужайку перед университетом, я даже сквозь подошвы кроссовок почувствовала под ногами мягкую траву.
Пахло свежей зеленью, и в воздухе уже отчетливо разливалось дыхание раннего лета.
Справа вышагивал Какэру-кун. Я привычно держалась за его локоть.
Он тихо описывал мне закат: как небо наливается густой синевой, как постепенно сгущаются сумерки, и как прекрасен этот плавный переход от темно-синего к багровому. Рисуя словами пейзажи, Какэру-кун шаг за шагом заново расширял мой сузившийся мир.
Внезапно впереди громыхнул усиленный динамиками голос Юко-тян:
— Итак, наш университетский фестиваль по традиции завершается грандиозным салютом! Под конец в небо взлетят фейерверки, придуманные детьми, так что не расходитесь и наслаждайтесь зрелищем!
Да. Сегодня последний день фестиваля.
«Детские фейерверки», которые мы придумали три года назад, еще на первом курсе, стали теперь нашей ежегодной традицией.
Восемьдесят залпов с университетской пристани и еще десять особых, фигурных — по детским рисункам. Пятнадцатиминутное шоу, во время которого на огромных экранах показывали эскизы юных художников, превратилось в масштабное событие, собиравшее невероятные толпы зрителей.
На лужайке яблоку негде было упасть. Со всех сторон доносились гул шагов и смех. А еще запахи — должно быть, от палаток с едой. В воздухе витали аппетитные ароматы соуса и жареного мяса. Кто бы мог подумать, что фестиваль привлечет столько людей. Настоящий студенческий праздник.
— Ну что, пойдем к Котомуги-сэмпаю? — Какэру-кун мягко взял меня за руку, и мы направились к пристани.
— О, Котомуги-сэмпай! — окликнул его Какэру-кун.
Председатель клуба пиротехников Котомуги-сэмпай, успевший остаться на второй год, а затем поступить в магистратуру, всё еще числился студентом.
По словам Какэру-куна, лишь благодаря его невероятным связям с производителями пиротехники «Детские фейерверки» удалось сделать ежегодной традицией.
Изначально суть проекта заключалась в том, чтобы запустить в небо рисунки малышей, лежавших в той же больнице, что и я. Это был тот самый, невероятно важный для меня салют, который Какэру-кун и остальные устроили три года назад, чтобы меня подбодрить.
— О-о! Сорано-кун! — раздался в ответ тягучий, расслабленный голос сэмпая.
— Кажется, уже можно начинать.
— Понял. Что ж, поехали.
— Запускаем! — во всю луженую глотку скомандовал Котомуги-сэмпай.
Секундная пауза.
Пш-ш-ш...
В небо с шипением взмыл первый пиротехнический снаряд.
А затем раздался оглушительный грохот.
Ба-бах...
Толпа на лужайке выдохнула восторженное «О-о-о!», и до нас долетел едкий запах пороха.
Шоу началось.
Бам, бам, бам...
Залпы гремели один за другим.
Какого они сейчас цвета?
Какой формы?
От одного только предвкушения у меня по коже бегали мурашки.
— Кохару?
— Что такое?
— Да нет, просто... у тебя сейчас такое счастливое лицо.
Я смущенно потупилась, представив, как, должно быть, глупо сейчас выгляжу со стороны.
— Эти фейерверки... вы ведь запускали их каждый год, пока я лежала в больнице?
— Ага. Поколения студентов-волонтеров сменялись, но мы продолжали приходить в палаты.
— Как же это здорово...
— Здорово? Что именно?
— То, что пока меня здесь не было, в университете кипела жизнь и всем было так весело. Я просто счастлива, что смогла сюда вернуться. Теперь я с замиранием сердца жду каждого нового дня.
Ба-бах...
Очередной залп громыхнул с такой силой, что вибрация отдалась в самой груди.
Возбужденный гул толпы тоже перерос в протяжное «О-о-о-о!».
— Какэру-кун.
Пожалуйста.
— Возьми меня за руку.
— Конечно, — мягко отозвался он и бережно сжал мою правую ладонь.
Его пальцы привычно переплелись с моими.
Живое тепло чужого тела постепенно просачивалось сквозь кожу, даруя долгожданное чувство абсолютного покоя.
— Послушай, Какэру-кун.
— М?
— Опишешь мне салют?
— Договорились.
Снова этот согревающий тон.
— Распустился огромный, круглый желтый шар.
— Это золотая хризантема? А, слышу, как трещит...
Бах-бах-бах...
— ...наверное, это звездный дождь?
— Кохару, ты совершенно попала под влияние Котомуги-сэмпая, — усмехнулся он.
— Еще бы! После стольких-то лекций по пиротехнике.
Мы беззаботно рассмеялись, и тут грохот внезапно стих.
Со стороны пристани потянул влажный, теплый бриз. Густой запах пороха смешался с ароматом моря.
— Уже всё?
— Нет, сейчас пойдут те самые, детские.
Прислушавшись, я уловила голос Юко-тян.
Она зачитывала в микрофон желания, которые дети вложили в свои рисунки.
Вшух...
Очередной снаряд со свистом ушел в небо.
Хлоп...
Раздался мягкий хлопок разрыва, и толпа взорвалась аплодисментами.
Это были так называемые фигурные фейерверки — те, что рисуют в ночном небе узнаваемые силуэты.
— Какой они формы?
— В виде смайликов и сердечек, — прошептал Какэру-кун, склонившись к самому моему лицу.
От его горячего дыхания кончики моих ушей мгновенно запылали.
— Пусть тяжелую жизнь в борьбе с болезнью... — негромко произнес он, — ...и не развеять бесследно, но если в груди зажжется хотя бы один лучик света — это уже здорово, правда?
Я была согласна с ним всем сердцем.
Мое «сегодня» существует лишь благодаря тому салюту три года назад.
Поэтому я не могла перестать мысленно благодарить ребят за то, что они сделали эти искры надежды ежегодной традицией.
— А теперь — заключительный залп от Сорано Какэру-куна! — торжественно возвестила Юко-тян. — Он создал этот снаряд ради своей возлюбленной, которая отчаянно боролась с тяжелой болезнью!
Вслед за ее словами в микрофон ворвалось раскатистое «О-о-о!» — это Котомуги-сэмпай откровенно поддразнивал нашего мастера.
— А? Твой фейерверк, Какэру-кун?!
— Ага, я сам снаряжал этот шар.
«Снаряжать» — это, кажется, когда пиротехническую сферу вручную заполняют порохом и звездочками.
Ничего себе! Так вот чем он занимался в свободное время!
— И тебе правда разрешили его сделать?
— Было непросто. Я напялил робу и слой за слоем клеил крафт-бумагу, пока руки не начали отваливаться.
— Спасибо тебе.
— Это в честь твоего возвращения.
Пш-ш-ш...
Заряд с шипением устремился ввысь.
Хлоп...
И распустился высоко над нами.
— Как он выглядит?
— Он ярко-красный. Оттенок называется «Алый кармин».
— Должно быть, безумно красиво...
— Знаешь, у цветов фейерверков есть свои значения.
— Правда?
— Красный цвет означает «связывать судьбы», — тихо произнес Какэру-кун, и его пальцы сжали мою ладонь чуть крепче.
Наверняка он имел в виду нашу с ним связь. По крайней мере, мне отчаянно хотелось в это верить.
Он так заботится обо мне, даже салют своими руками сделал... Чем же я смогу ему отплатить?
Эта мысль всё никак не выходила из головы.
Можно смело сказать, что моя жизнь продолжается лишь благодаря ему.
Смогу ли я подарить чудо в ответ человеку, который сам стал для меня чудом?
От собственной беспомощности становилось до боли неловко.
Я — самая обычная девушка, не способная творить магию. И вместо того чтобы отплатить за добро, я лишь позволяла себя баловать и тяжким грузом висела на его плечах.
М-м-м...
Какая дилемма.
— Ты чего?
— А?
— Да просто ты так задумчиво промычала...
М-м-м...
— ...вот я и спросил.
— Да так, ничего, — отмахнулась я и повернулась к нему с легкой улыбкой.
Кажется, моя болезнь практически неизлечима.
Как говорил врач, с таким недугом нужно просто научиться уживаться, стараясь максимально продлить отпущенные годы.
А значит, мой лимит времени, скорее всего, ограничен.
И до того, как песок в часах иссякнет, я должна успеть вернуть долг Какэру-куну.
Будет ли достаточно просто тысячу раз повторить «спасибо»?
Хватит ли того, что я тысячу раз скажу, как сильно его люблю?
Нет, вряд ли. Я хочу подарить ему нечто большее, чем просто слова.
Как же это сложно.
Но, возможно, найти ответ на этот вопрос — и есть смысл подаренного мне чуда.
Возможно, именно на это я и должна потратить свою жизнь.
— Я хочу всегда быть с тобой, — тихо, но твердо произнес Какэру-кун.
Я думала абсолютно о том же самом.
Лицо мгновенно вспыхнуло от радости. Испугавшись, что он заметит мой румянец и мне станет стыдно, я смущенно опустила взгляд.
Не в силах вымолвить ни слова в ответ, я лишь сильнее сжала его пальцы.
Крепко-крепко...
Примечание:
1. В Японии слово «кампай» — это традиционный застольный тост, который буквально переводится как «сухая чашка» или «пустой стакан». Чаще всего он означает пожелание «пей до дна!» или, если адаптировать под русский язык, «будем здоровы!» / «за здоровье!».