Глава 14.5. Светящиеся дельфины

＊

Едва Хаясэ запела, в кабинке караоке погас свет, и нарисованные на стене дельфины призрачно замерцали в лучах ультрафиолета.

Голос у нее оказался высоким и звонким — из тех, что обычно называют «анимешными».

— Юко-тян, как здорово!

Сидевшая рядом Фуюцуки искренне веселилась, сжимая в обеих руках маракасы.

— Да уж, когда с первой же песни так задирают планку, остальным петь тяжеловато, — заметил Наруми, выбирая следующий трек.

— Какэру-кун, у Юко-тян такой милый голос, правда?

Шух-шух…

Фуюцуки радостно обернулась ко мне, встряхнув маракасами.

В тесной кабинке караоке здесь, в Мондзэн-Накатё, нам приходилось сидеть почти вплотную. Бедро Фуюцуки то и дело касалось моего, согревая легким теплом. От панической мысли «слишком близко, мы слишком близко!» сердце колотилось как сумасшедшее, и я, растеряв все слова, выдавил лишь:

— А, ага.

«...И как мы до такого докатились?»

После четвёртой пары мы вчетвером случайно столкнулись за столиком на нашей излюбленной террасе. Лекции на сегодня закончились у всех, и даже Наруми с Хаясэ, которым вечно нужно было бежать на подработку, оказались свободны. Хаясэ предложила: «Может, сходим куда-нибудь перекусить?», а Фуюцуки вдруг обмолвилась, что ни разу не была в караоке.

Так и вышло, что мы отправились туда.

«Э? В караоке?» — мелькнуло у меня в голове. Но слова так и застряли в горле.

Остальные уже загорелись этой идеей, так что долгим майским вечером мы оказались в заведении с микрофонами.

Вслед за Хаясэ выступал Наруми.

Он затянул балладу — мягко, низко.

И, разумеется, спел блестяще.

«...И этот туда же. Отлично поёт».

Пока я сокрушался про себя...

— А какие песни поешь ты, Какэру-кун?

— Э-э... Я лучше потом. Давай сначала ты, Фуюцуки.

— А как тут вообще выбирать?

«...Ах да. Она же здесь впервые».

— Назови песню, а я поставлю, — предложила Хаясэ, ласково похлопав Фуюцуки по коленке. Пока я ломал голову над тем, как же она справится с автоматом, выход нашелся сам собой: нас ведь много, кто-нибудь просто вобьет название.

— Тогда...

Фуюцуки что-то шепнула Хаясэ на ухо.

— Ой, мне тоже нравится этот исполнитель и эта песня! Кохару-тян, ты тоже ее любишь?

— Конечно. К тому же, она про фейерверки.

«И правда ведь обожает», — мысленно усмехнулся я.

Как только Хаясэ ввела заказ, в кабинке снова погас свет. На экране закрутился типичный для караоке фоновый клип с субтитрами.

Ла-ла-ла…

Мне на миг показалось, что передо мной выступает профессионал.

Она даже не видела бегущих по экрану строк, но ни разу не сбилась с ритма и не сфальшивила ни на йоту. Чистый, сильный вокал. Казалось, это исполнение можно прямо сейчас записывать на диск и пускать в продажу.

— Ва-ау! — выдохнула Хаясэ.

— Ого-о... — протянул Наруми.

Хаясэ с зажатыми в руках маракасами и Наруми с тамбурином замерли, очарованные песней. Мы сидели как громом пораженные. Бьюсь об заклад, в их головах крутилась та же мысль, что и у меня.

— Оказывается, петь так приятно.

Довольная Фуюцуки лучезарно улыбнулась.

— Круто-то как! У тебя потрясающий голос! — восторженно защебетала Хаясэ.

Фуюцуки протянула микрофон в мою сторону:

— Держи. Следующий — ты, Какэру-кун, — с невинной улыбкой произнесла она.

«...Как же это давит».

Сказать по правде, пою я неважно. Вернее, не умею от слова «совсем». Одна лишь мысль затянуть что-то после столь великолепного выступления Фуюцуки давала четко понять: я гарантированно убью всю атмосферу.

«Я, пожалуй, пас...»

Слова уже вертелись на языке, но стоило увидеть Фуюцуки, подбадривавшую меня звонким «Какэру-кун, давай!», как не осталось ничего иного, кроме как смириться с неизбежным.

Решив сделать ставку на то, что полегче исполнить, я каким-то непостижимым образом умудрился ткнуть в песню о любви.

Лишь нажав кнопку, я с ужасом осознал: петь романтическую балладу при всех — это же сгореть со стыда можно!

Заиграло вступление, свет снова приглушили. По экрану поплыл очередной бессмысленный клип.

Я дал петуха на первой же ноте.

Хаясэ отчаянно затрясла маракасами, пытаясь хоть как-то спасти положение. Наруми застучал в тамбурин. Их дуэт старался так рьяно, словно оба вот-вот пустятся в пляс.

«Ребята, простите, что вам приходится так выкладываться!» — мысленно взвыл я.

Ни в какой ритм я больше не попадал. Про ноты и заикаться не стоило.

«Да уж, пение — точно не мое».

В полном отчаянии я просто заорал во всю глотку, как вдруг...

Ла-ла-ла…

Фуюцуки сжала мой рукав и тихонько подхватила мелодию.

— Я тоже знаю эту песню.

В полумраке кабинки сияла ее искренняя, светлая улыбка.

Теперь я пел, словно инстинктивно тянулся за ее голосом. И вдруг поймал себя на мысли, что волшебным образом попадаю в ритм и даже не фальшивлю.

Мы пели о любви вдвоем.

Приторные словечки вроде «мой дорогой человек» и «я люблю тебя» растворялись в нашем общем звучании.

Стало невыносимо неловко из-за того, что я умудрился выбрать именно этот трек, и все же...

Глядя на смеющуюся рядом Фуюцуки, я чувствовал огромную благодарность. И, кажется, впервые в жизни пение действительно приносило мне радость.

Взгляд скользнул по стене со светящимися дельфинами.

И только сейчас до меня дошло: а ведь нарисованная парочка плыла так, словно они беззаботно резвятся друг с другом.

《Светящиеся дельфины. Конец》