Глава 12. Усио Наруми

Точно по расписанию я дал три длинных гудка и вывел паром «Хибики» из порта.

Дело шло к вечеру, но солнце стояло еще высоко. С капитанского мостика открывался бескрайний вид на синюю линию горизонта.

Выпустившись из университета со свидетельством штурмана третьего класса, я устроился в компанию внутренних паромных перевозок. Среди студентов таких называли «неудачниками». Спустя десять с лишним лет за штурвалом, к своим сорока, я дослужился до капитана, и теперь мне полностью доверяли судно.

Бывшие однокурсники бороздят мировые океаны капитанами на международных сухогрузах. Эти «звезды» получают раза в три больше моего, а при редких встречах травят байки о неведомых мне морях. О том, как узок какой-то там желоб, или о пиратах, до сих пор промышляющих в дальних водах. Я в ответ обычно помалкивал. Максимум, чем я мог похвастаться — это узкоспециальными знаниями. Вроде того, что в проливе Каммон между Ямагути и Кюсю приливы и отливы меняют направление течения на противоположное.

На мой судоводительский факультет ежегодно набирали по сорок человек. По результатам первых двух курсов поток делили пополам: двадцать счастливчиков шли на плавательную практику, остальные — на судомеханический. Диплом штурмана давали только после практики, поэтому многие, даже поступив с мечтой о море, расставались с ней из-за плохих оценок. Учились у нас куда яростнее, чем на других факультетах.

Но даже на их фоне я числился среди лучших.

Наверняка все думали, что я устроюсь в крупную торговую компанию. Поэтому новость о том, что я пошел на местные паромы, повергла однокурсников в шок. Кое-кто посмеивался, решив, что я завалил собеседования, а когда я объяснял, что выбор осознанный, недоумевали еще больше. «Греб бы деньги лопатой!», «За границей развлекался бы от души!» — наперебой твердили они. Я лишь со смехом отмахивался — мол, меня всё устраивает.

У старшего брата синдром Дауна. Изначально я и мечтал стать штурманом именно для того, чтобы помогать семье деньгами. Но когда пришло время искать работу, пришло и осознание: эта профессия не оставит времени на уход за братом.

Всё упиралось в график. Международные сухогрузы — это глобальная логистика: уйдя в рейс, можно не возвращаться в Японию по полгода, а то и по году. Если с братом вдруг что-то случится, меня просто не окажется рядом.

На внутренних линиях всё иначе. Случись беда — всегда можно примчаться на помощь. Именно поэтому я и выбрал паромы.

Звонок раздался прямо перед отплытием.

Брат потерял сознание в интернате. Родители уже приехали к нему, но, по их словам, у него началась паника. Он безостановочно звал меня: «Усио».

Устраиваясь на работу, я успокаивал родных: «Мы отплываем вечером, а утром смена уже заканчивается, так что времени полно». Как же жестоко я ошибался.

Паром шел по Внутреннему Японскому морю со скоростью двадцать узлов. Обычно этот неспешный ход казался мне по-своему романтичным, но сейчас вызывал лишь глухое раздражение. В любой другой день величественный морской простор заставлял сердце биться чаще; сегодня же я просто изнывал от желания поскорее добраться до порта.

В море сигнал сотовой связи ловит плохо. Я даже не знал, как он там.

«Всё ли с ним в порядке? Хоть бы обошлось. Брат, потерпи еще немного».

Ладони на штурвале покрылись липким потом. Хотелось прямо сейчас развернуть судно и броситься к нему. Или прыгнуть за борт и вплавь добраться до порта Идзуми-Оцу. В голову лезли совершенно безумные мысли.

В младших классах я ненавидел старшего брата.

Мы учились в одной школе, он ходил в класс коррекции «Искорка». Однажды он принялся носиться по коридору с громкими криками. Одноклассники подняли его на смех, и я полез в драку. Мне было до одури стыдно, что надо мной издеваются из-за него.

Но больше всего я ненавидел атмосферу в нашем доме, которая не позволяла мне испытывать даже этот стыд. «Твой брат особенный, прими это». Меня заставляли мириться с действительностью, заставляли вместе ходить в школу и возвращаться домой. Я молчал, но детское сердце считало это верхом несправедливости.

Однако…

Лишь в присутствии дедушки, жившего неподалеку, мне разрешалось жаловаться. И как же сильно меня это спасало!

В средней школе ребята повзрослели, открытые издевательства прекратились. Но я начал ощущать незримую стену между собой и остальными. Я состоял в бейсбольном клубе. И если товарищам по команде не прощали пропусков даже из-за простуды, ко мне относились по-особенному: «С Наруми всё понятно, семейные обстоятельства». Одному мне разрешалось пропускать тренировки. А я так хотел услышать от парней хотя бы пару слов упрека. Хотел, чтобы мне сказали, что одно с другим не связано.

Постепенно приходить на поле становилось всё тяжелее, и в итоге я бросил клуб, прикрывшись братом. И что это за жизнь? Так и буду вечно от него зависеть? Мрачные мысли с головой накрыли меня в то время.

А потом дедушка умер.

И на поминках, и на похоронах я плакал, не переставая. Только и мог, что реветь.

Но брат повел себя иначе. Когда выносили гроб, он закричал:

— Спасибо! Спасибо тебе за всё, что ты делал для Усио!

В тот момент я понял: всё это время брат наблюдал за мной. Я впервые заглянул ему в душу. Слишком зацикленный на себе, я никогда не задумывался о его чувствах.

Именно тогда я и принял решение.

Паром, покинувший Идзуми-Оцу, как раз проходил мимо Кобе. Как бы я ни гнал судно, как бы ни сходил с ума от беспокойства, сойти на берег удастся только в шесть утра.

«Просто невыносимо».

Я сник, бессильно опустив голову прямо в рулевой рубке.

Послышался глухой хлопок.

Бам…

Вдалеке взмывали в ночное небо разноцветные фейерверки.

«Фейерверки — это так здорово, правда?»

В памяти внезапно всплыл голос университетской подруги. Она встречалась с моим лучшим другом, с которым мы бок о бок отучились все четыре курса.

Кохару Фуюцуки.

Фуюцуки была слепой. Но, несмотря на слепоту и болезнь, она искренне наслаждалась жизнью. Однажды мы с ней, моим лучшим другом и Хаясэ вместе запускали фейерверки.

Вспомнилось, как она ответила на вопрос: почему ей так нравятся фейерверки, если она их даже не видит.

«Мне кажется, фейерверки навсегда отпечатываются в сердце. Если у тебя есть воспоминание о том, как ты смотрел ввысь, то, даже опустив голову в трудную минуту, ты найдешь в себе силы двигаться дальше».

Вот бы и мне прожить жизнь так, чтобы оставить яркий след в чьем-нибудь сердце. Перед глазами ярко вспыхнула улыбка Фуюцуки.

— И то верно. Мне тоже нужно поднять голову.

Стоило произнести это вслух, как панику словно рукой сняло. Я сделаю то, что должен. Эта мысль вернула мне самообладание. Грубо смахнув подступившие слезы, я взялся за микрофон системы оповещения.

— Уважаемые пассажиры, прошу прощения за беспокойство. Сегодня в порту Кобе проходит фестиваль фейерверков…

Бам…

В черном небе распустился гигантский цветок и медленно растаял. Красный, синий, желтый, оранжевый… Мерцающие искры заливали город светом, сливаясь с ночным пейзажем Кобе.

В тот давний день фейерверков, за которыми мы наблюдали, было не так много. И всё же ни один из нынешних не отпечатался в моем сердце так ярко, как те.

С друзьями студенческой поры мы стали видеться куда реже. Хаясэ основала некоммерческую организацию и теперь мотается по всему миру.

Сорано… Как он там?

В нашу последнюю встречу он был совершенно разбит. Это случилось на похоронах Фуюцуки. Он старался не впадать в отчаяние, но было слишком хорошо видно, что его бодрость — лишь напускная.

Смог ли он по-настоящему оправиться после потери?

Наверняка смог. Я просто обязан в это верить. Надо будет обязательно ему позвонить.

Поговорю с ним о проливе Каммон, что в его родных краях. Расскажу, как стремительно меняется там течение.

Вот о чем я думал, глядя на сияющие вдали фейерверки.