Глава 10. Два красных бутона

＊
— Ну как? Мне идет?

Фуюцуки развела руками, демонстрируя юкату, и улыбнулась мне.

Дело было в середине октября.

Дождавшись, когда к ней вернутся силы, Фуюцуки должна была отправиться в больницу на Хоккайдо.

Накануне перевода мы получили для неё разрешение на прогулку и решили запустить на территории университета те самые фейерверки, которые купили на Асакусабаси.

Когда я зашел за ней в палату, оказалось, что она переоделась в юкату.

Должно быть, одеться ей помогла мама. Она с улыбкой обратилась ко мне:

— Ей ведь очень идет, правда?

Узор в виде фейерверков? Белую ткань юкаты украшал бледный, неброский рисунок фейерверков, а подпоясана она была оби с узором из цветов кринума. Изящно приоткрытая шея делала её безупречно красивой — настоящий эталон японской красоты.

Фуюцуки замечательно смотрелась в платьях, блузках и прочей западной одежде, но теперь я понял, что и традиционные наряды ей невероятно к лицу.

Она густо покраснела и занервничала — наверное, потому что не видела моей реакции.

— Мне... не идет?

В её голосе прозвучала тревога.

— Если бы ты участвовала в конкурсе юкат, то точно заняла бы первое место.

— Похвали меня прямо.

Я ведь и так её похвалил, но Фуюцуки лишь надула щеки.

— Ты очень красивая.

Видимо, удовлетворившись моими словами, она принялась медленно кружиться на месте, делая мелкие шажки.

Сделав пару оборотов, Фуюцуки остановилась, повернувшись на мой голос.

— Наконец-то я её надела.

Её голос дрогнул, в нём послышались слёзы.

Она смогла надеть юкату, которую так хотела примерить до того, как ляжет в больницу.

Одно это уже казалось настоящим чудом.

Фуюцуки, не позволившая огню своей жизни угаснуть, снова наполняла мои будни яркими красками. Я чувствовал именно это.

— Наконец-то я смогла похвастаться перед тобой, Какэру. Я хочу, чтобы ты запомнил меня такой на всю жизнь.

— Такое... за всю жизнь не забудешь.

— Ура.

Она рассмеялась, и я сжал её ладонь.

Когда мы пришли на лужайку на территории университета, Наруми и Хаясэ уже всё подготовили для фейерверков.

— Сейчас запустим самую здоровенную!

Наруми и Хаясэ, стоявшие на краю лужайки, подняли руки.

Наруми поджёг фитиль фейерверка с пафосным названием «Бог грома», который мы купили в специализированном магазине на Асакусабаси.

Паш...

Фью-у-у...

Светящаяся искра взмыла в небо, и на мгновение воцарилась тишина.

В следующую секунду тьму разорвал распустившийся в небе фейерверк.

Бах... Бах... Бах...

В воздухе эхом разнеслись сухие хлопки.

В ночном воздухе разлился запах пороха.

Университетская лужайка озарилась красными, синими, жёлтыми и множеством других огней.

— Ничего себе грохот!

Одетая в юкату Фуюцуки радостно подпрыгивала на траве.

Она выглядела невероятно счастливой. Сжав мою руку, она прошептала:

— Расскажи мне.

И я стал описывать ей фейерверк. Рассказывал, как красные, синие и жёлтые огни раскрашивают ночное небо.

— Как здорово...

Глядя на Фуюцуки, произносящую эти слова, я снова едва не расплакался.

Тресь-тресь-тресь...

Словно под звуки торжественных фанфар, фейерверк засиял золотыми искрами.

Когда представление почти подошло к концу, Хаясэ и Наруми окликнули Фуюцуки.

— Кохару, держись там, на Хоккайдо!

— Мы за тебя болеем!

Фуюцуки со смехом ответила:

— Я со всем справлюсь и обязательно вылечусь!

Затем она вдруг плотно сжала губы и, выдержав короткую паузу, добавила:

— Я больше... никуда от вас не исчезну.

Произнося эти слова, она крепко сжимала в руках подол юкаты.

То, как она пропала, никого не предупредив.

Наверняка Фуюцуки до сих пор винила себя за это.

На лице Фуюцуки читалось явное «простите меня», и Хаясэ с Наруми переглянулись.

— Ещё бы! — отозвалась Хаясэ.

— В следующий раз мы тебе GPS-маячок повесим, честное слово.

Услышав их смех, Фуюцуки, видимо, почувствовала облегчение, и на её глазах выступили слёзы.

— Ну хватит об этом, у нас тут ещё фейерверки остались, давайте запускать!

— Кохару, ты в порядке? Хочешь присесть? Не замёрзла?

Какое-то время мы все вместе смотрели в небо на распускающиеся огни фейерверков.

Фуюцуки сжала мою руку и прошептала так тихо, чтобы слышал только я:

— Я так рада, что мы с ними подружились.

— Ты ведь тоже так думаешь? — добавила она, подарив мне улыбку.

＊

Распрощавшись с Хаясэ и Наруми, я проводил Фуюцуки в больницу.

Когда мы вышли из такси и я провожал её до палаты, Фуюцуки, придерживая меня за левый локоть, сказала:

— С завтрашнего дня мы не сможем видеться, поэтому... давай побудем вместе ещё чуть-чуть.

Она не сказала прямо «хочу побыть с тобой», но её пальцы, сжимавшие мою левую руку, напряглись.

— Пойдём на нашу террасу? — предложил я, и мы направились в висячий сад больницы.

На террасе никого не было, только мы вдвоём.

— Какой приятный ветерок.

Я впервые оказался в этом саду ночью.

Ночи в Токио светлые.

И порой это кажется жутковатым.

Возникает чувство, будто существует некая прозрачная мембрана, не позволяющая ночной тьме и огням города смешаться, и эта мембрана целиком накрывает мегаполис. Жуткое чувство — словно ты защищён, но при этом в ловушке.

Наверное, именно поэтому, глядя на такую светлую токийскую ночь, я всё равно ощущаю какую-то тревогу.

Как воспринимает эту ночь Фуюцуки, которая не видит неба?

Я подумал, что как-нибудь потом хотел бы поговорить с ней об этом.

Здания, машины и уличные фонари освещали сад снизу.

Висячий сад походил на сцену с нижней подсветкой.

Луна же служила прожектором, освещающим нас с Фуюцуки на этих подмостках.

Фуюцуки в своей юкате стояла на этой сцене в лунном свете.

Глядя на неё, я почувствовал, как к лицу прилил жар от мысли: «Боже, как же безнадёжно я её люблю».

— Хорошо, что фейерверки, купленные в Асакусабаси, всё-таки пригодились.

— Да, но теперь они так и останутся лежать у меня в комнате.

— Тогда я была полна сил.

Фуюцуки прижала руку к груди.

— Когда я поправлюсь, ты пойдёшь со мной на свидание ещё раз?

— Ну, даже не знаю.

— Злюка.

Я извинился перед надувшейся Фуюцуки:

— Да когда угодно. Сходим на свидание или просто погуляем, в любой момент.

— И куда мы пойдём?

— Куда захочешь. В горы, на реку, по магазинам или в парк аттракционов.

— Я бы хотела побывать там, где ты родился, Какэру.

— Хорошо. Там есть море, на которое я часто смотрел.

— Море?

В моём родном городе есть море с быстрым течением, которое словно смывает всё — и хорошее, и плохое.

Оно заставляет понять, что когда всё хорошее и плохое утекает прочь, оставляя голову пустой, у тебя остаётся только «сейчас».

Хотя нет.

Мысль о том, что после всего смытого остаётся лишь «сейчас», пришла ко мне только после встречи с Фуюцуки. Я, воздвигший стену и смотревший на мир со скепсисом, смог измениться именно потому, что встретил её — девушку, живущую настоящим.

Мне хотелось поехать туда вместе с Фуюцуки, которая изменила меня.

С глубокой любовью и благодарностью я сжал её руку.

Пусть я и понимал, что она не сможет его увидеть, но мне хотелось пройтись с ней вдоль берега, подставляя лица морскому бризу.

— С нетерпением буду ждать. Мне нужно дожить до этого дня.

Фуюцуки смотрела вверх.

Её незрячие глаза, казалось, разглядывали ту самую прозрачную мембрану, сотканную токийской ночью.

Скажи я ей про «жуткую мембрану», она бы, наверное, просто рассмеялась.

Мне казалось, что теперь Фуюцуки способна промчаться сквозь любую ночь.

— Кстати, среди фейерверков из Асакусабаси были и бенгальские огни.

— А здесь разве можно?

— Скорее всего, нет.

— Я так и думала, — рассмеялась Фуюцуки.

— Но, думаю, нас не поймают. Пусть простят нам хотя бы сегодняшний вечер.

— Пытаешься сделать меня своей соучастницей?

— Скорее, я хочу сделать тебя главной зачинщицей.

— Опять ты за своё, — изумлённо, но всё же улыбаясь, сказала Фуюцуки.

— Давай устроим состязание. У кого огонёк продержится дольше. У тебя есть зажигалка?

— Взял с собой.

— Так ты с самого начала это планировал!

Фуюцуки потянула меня за руку, и мы присели на корточки.

— Надо сесть поближе друг к другу, а то ветер задует.

— Мог бы просто сказать: «Прижмись ко мне».

— Тогда прижмись.

Чтобы заслониться от ветра, Фуюцуки прильнула ко мне. Я вдруг почувствовал её запах. Запах, дарящий спокойствие.

Я поджёг бенгальские огни зажигалкой. Их свет озарил лицо Фуюцуки.

Прижавшись друг к другу плечами, мы заворожённо смотрели на искры.

Тресь-тресь…

В наших руках ярко светились огоньки.

Я хотел, чтобы её огонёк горел дольше.

Я от всего сердца желал, чтобы она прожила дольше меня, хотя бы на секунду.

Тресь, тресь, тресь…

Из набухшего красного огонька во все стороны разлетались искры.

Они вытягивались в тонкие нити, словно стебельки, распускались сияющими цветами и в мгновение ока исчезали.

Раз за разом повторяя этот цикл мимолётного сияния и угасания, бенгальские огни продолжали гореть.

Если разбрасывать искры означает так быстро сгореть дотла, то уж лучше пусть они не искрятся, а горят долго-долго. Так я подумал.

Я случайно взглянул на Фуюцуки.

Её профиль, освещённый тусклым мерцанием, озаряла радостная улыбка.

Увидев эту улыбку, я понял: «Нет, всё не так».

Тресь-тресь…

Если можно жить, ярко сияя с треском и озаряя путь кому-то другому — ничего прекраснее и быть не может.

Я хочу, чтобы она сияла изо всех сил, сияла до тех пор, пока не будет полностью счастлива.

Такие мысли крутились у меня в голове, пока я сидел рядом с любимой.

«Гори, гори».

«Не падай, не падай».

Вместе с бенгальским огнём я возносил эти крошечные молитвы.

И в этот самый миг...

Один шарик огня сорвался вниз.

Тресь-тресь…

Остался только один искрящийся огонёк.

— Эх, мой упал первым.

Хе-хе…

Услышав это, Фуюцуки тихо рассмеялась.

— Какэру, ты так мило обманываешь.

Сказав это с улыбкой, Фуюцуки словно смотрела на всё ещё горящий огонёк в моей руке.

Меня раскусили, и стало как-то неловко.

И тут меня осенило.

— У нас ведь ещё остались бенгальские огни. Давай ещё разок.

— Но в этот раз чур без обмана.

— Тогда прижмись ко мне ещё чуточку ближе.

С этими словами я зажёг две бенгальские свечи.

Тресь, тресь…

Искры снова разлетелись, и на концах бумажных жгутиков образовались пухлые красные шарики.

А затем я прислонил свой огонёк к огоньку Фуюцуки.

Два огонька, словно примагнитившись друг к другу, слились воедино, превратившись в один большой шар.

Тресь-тресь…

Искры посыпались ещё гуще.

— Какэру, что ты сделал?

Озадаченно спросила Фуюцуки.

— Я подумал, что если соединить бенгальские огни, они будут гореть дольше.

Ха-ха-ха…

Рассмеялась Фуюцуки.

— Но ведь так не получится состязания.

— Это да.

Глядя на выросший шар огня, я загадывал: «Только не падай, не падай».

— И всё же я хочу, чтобы он горел подольше. Хотя бы на секунду дольше, всегда.

Я посмотрел на профиль Фуюцуки — её глаза, казалось, блестели от слёз.

Она положила голову мне на плечо и произнесла нежным голосом:

— Что ты будешь делать, если я умру первой?

— Не говори так.

— Это просто гипотетический вопрос.

Я не хотел думать о жизни без Фуюцуки.

Она проросла в меня слишком глубоко.

И поэтому...

— Я не выдержу. Да. Если уж умирать, то вместе.

— Я знала, что ты так ответишь.

— Слишком тяжело звучит?

— Не тяжело, но и не радостно. Ведь так хочется, чтобы любимый человек прожил долгую жизнь.

Разговор как-то сам собой свернул в мрачное русло.

Мне казалось, что смерть всё ещё витает вокруг нас.

И поэтому...

Поэтому мне хотелось поговорить о будущем.

Внезапно в памяти всплыла та самая закладка, которая, подхваченная ветром, порхала в небе.

— Жёлтая закладка.

— Жёлтая закладка? Ты о моей закладке?

— У тебя разве нет других желаний на будущее, кроме того, что было на ней написано?

После моего вопроса Фуюцуки выдержала паузу, а затем ответила отрицательно:

— Нет.

— По голосу слышу, что есть.

— А это не покажется тебе слишком тяжёлым?

— Я только за.

— Только не смейся.

— Не буду.

Услышав это, Фуюцуки словно сдалась и стала перечислять одно за другим.

То, о чём она заговорила, оказалось её заветными, сияющими мечтами, которые она бережно хранила в глубине души.

— Это банально, но я хочу надеть свадебное платье.

— Угу.

— Ещё я хочу поехать в свадебное путешествие.

— Куда бы ты хотела?

— Буду рада любому месту. Главное, чтобы там было тепло и спокойно.

— Понял.

— Я хочу ребёнка, хотя бы одного.

— Угу.

— И чтобы этот ребёнок надел моё кимоно на праздник Сити-го-сан.

— Угу.

— А когда малыш пойдёт в школу, я хочу приходить на открытые уроки. Но смогу ли я пойти туда, если ничего не вижу?

— С этим я что-нибудь придумаю.

— Хочу много путешествовать всей семьёй.

— Предоставь это мне.

— На церемонию совершеннолетия я хочу нарядить её в фурисодэ.

— Я научусь правильно его повязывать.

— Но нельзя думать только о семье. Я хочу, чтобы мы иногда выбирались на свидания только вдвоём.

— Договорились.

— Ещё я хочу побывать на свадьбе нашего ребёнка. Чтобы мне прочитали благодарственное письмо матери, а я бы разрыдалась.

— Кажется, я бы тоже заплакал.

Сказав всё это, Фуюцуки протянула: «Как стыдно-о», — и смущённо потёрлась головой о моё плечо.

— Ого, сколько у тебя желаний.

— И правда, много.

У меня отлегло от сердца.

Когда я узнал, что в Фуюцуки живёт столько надежд, это вселило надежду и в меня.

— Я должна жить.

— Да, должна. Я проживу долгую жизнь. Обещаю.

Большой огненный шар, слившийся из двух, горел дольше, чем горел бы один, но уже давно упал. Однако в наших сердцах зажёгся настоящий, негасимый огонь.

— Он уже упал?

— Ага, упал.

— Значит, на сегодня всё?

Фуюцуки выглядела так, словно ей совсем не хотелось уходить.

Я протянул ей одну вещь.

— Что это?

Фуюцуки ощупывала пальцами маленький диктофон, пытаясь понять, что у неё в руках.

— Я начитал и записал для тебя «Дневник Анны Франк».

— Прямо целиком?

— Угу, из-за него я даже голос сорвал.

— Ого! Правда целиком?!

— Спасибо тебе большое, — с улыбкой сказала Фуюцуки и обвила мою руку своими.

— Слушай, я пришлю цветы в твою палату на Хоккайдо.

— Правда пришлёшь?

Фуюцуки покраснела, и её голос зазвенел от радости.

— Это будут кринумы. Знаешь язык этих цветов?

— «Я тебе верю», кажется?

— Ты знала?

— Конечно, они ведь всё время стояли у меня в комнате.

— А второе их значение?

— У них есть ещё одно значение?

Я поднял взгляд на ночное небо и произнёс:

— «Куда-то далеко».

— Куда-то далеко?

Переспросила Фуюцуки, а я сжал её руку.

— Я верю в тебя, уезжающую куда-то далеко.

Я вложил в эти слова весь смысл её предстоящей борьбы с болезнью в далёком краю.

— Пожалуйста, выздоравливай там. Я верю в тебя, даже когда ты так далеко.

Услышав это, Фуюцуки дрогнувшим голосом позвала меня:

— Какэру.

— М-м?

— Какое счастье, что я полюбила тебя.

Сказав это, Фуюцуки уткнулась лицом мне в плечо.

И наши губы как-то сами собой слились в поцелуе.

От волнения сердце вмиг забилось быстрее.

Было бы здорово, если бы мы, как те огоньки на бенгальской свече, оттаяли от этого поцелуя и слились в одно целое.

Наш поцелуй длился, наверное, меньше десяти секунд.

Но мне показалось, что я успел насладиться счастьем, равным минуте или даже целому часу.

Оторвавшись от моих губ, Фуюцуки нащупала меня руками и крепко обняла.

— Я буду стараться. Ещё немного...

Прошептала она с глубоким чувством.

А затем...

У Фуюцуки несколько раз случались рецидивы рака, и каждый раз она боролась.

И в конце концов болезнь отняла её у меня.