Глава 9. Детские фейерверки

День детского фестиваля фейерверков выдался ясным. На территории университета пиротехники с самого утра планомерно готовились к вечернему шоу.

В три часа пополудни я вошел в палату. Кохару Фуюцуки уже перебралась в инвалидное кресло. Ее мама была рядом — улыбалась, приговаривая, как сильно ждет сегодняшнего праздника.

— Сорано, мы на тебя сегодня очень рассчитываем, — улыбнулась она.

— Я сделаю всё, что в моих силах.

— Мы даже кресло смогли выбить.

Ради такого случая она специально взяла коляску напрокат у больницы. Их вечно не хватало, и заполучить хотя бы одну стоило немалых трудов.

— Сорано, отвезешь Кохару в сад?

— Мама!

— А что такого? Сходили бы на маленькое свидание.

— Какое еще свидание... — смущенно отмахнулась Фуюцуки.

— Могла бы так рьяно и не отрицать.

Я лишь усмехнулся, а она тихо, пряча глаза, попросила:

— Повезешь?

— Конечно.

Стоило слегка толкнуть кресло, как оно плавно покатилось вперед. И оказалось пугающе легким. Сказать, что я не дрогнул, осознав эту невесомость, значило бы солгать. Ощущение того, как масса тела Фуюцуки медленно истончается, исчезает из этого мира, передалось мне через рукояти, и сердце резануло тупой болью. Я испугался, что эта боль отразится на моем лице. Испугался, что опечалю этим Фуюцуки — ведь она отчаянно боролась, чтобы дожить до этого дня.

Поэтому я заставил себя улыбнуться и вывез ее в висячий сад.

Там раскинулось бесконечное небо. Вдали заливались цикады. Тихий шелест листвы ласкал слух, принося в душу умиротворение.

— Подойдем к автомату?

— Я бы выпила чая с молоком. Но...

— Если не осилишь, я допью.

— Не балуй меня.

— Разве я балую? — переспросил я.

Фуюцуки опустила взгляд:

— Неважно, забудь.

Я купил баночку ледяного, щедро подслащенного чая с молоком и протянул ей. Она обхватила ее обеими ладонями и принялась пить маленькими, осторожными глотками, словно кипяток.

— А ты сегодня полна сил.

— Я очень старалась. Едва продержалась.

«А вдруг завтра огонек моей жизни погаснет?»

Именно это послышалось мне в ее тоне. Ладони мгновенно вспотели.

— Сегодняшний день — это не финиш.

— Разве? А мне казалось, мы решили, что дожить до сегодняшнего фейерверка — это наша цель.

— Это лишь промежуточная цель.

— Как хитро.

— Тебя ведь переведут в другую больницу, и там точно вылечат. Так?

— Дай руку.

Фуюцуки повернулась ко мне.

— Подержишь?

Ее протянутые пальцы едва заметно подрагивали. Когда я осторожно сжал их, они оказались до жути холодными.

— Кака-а-ая теплая...

— Не говори о моей руке так, будто это баночка с чаем.

Она тихо рассмеялась:

— Аха-ха... Горячий чай... Не смеши меня. Смеяться больно.

— Прости, прости.

Чуть успокоившись, Фуюцуки продолжила:

— Знаешь... Я тебе так благодарна, Сорано. Теперь мне кажется, что я ни за что не должна сдаваться болезни.

Глядя на нее, вслушиваясь в эти слова, я молился лишь об одном: пусть этот недуг просто исчезнет. Словно ничего и не было. Пусть он без следа покинет тело Фуюцуки. Пусть для этой отчаянно борющейся девочки наступит будущее, в котором все ее усилия хоть как-то окупятся.

Я желал только этого.

Мы снова погрузились в тишину. Затем Фуюцуки произнесла:

— А что, если...

— М-м?

Она покачала головой:

— Да нет, забудь.

— В смысле «забудь»?

— Ничего такого. Правда.

На этом разговор прервался. Я проводил ее до палаты.

— Зайду за тобой вечером, — пообещал я и направился в университет.

Кстати, о фейерверке, который нарисовала Фуюцуки.

Интересно, как он будет выглядеть там, высоко в небе?

Всю дорогу я размышлял только об этом.

＊

По возвращении я застал сцену: ректор о чем-то беседовал с Юко Хаясэ — обычный светский треп в духе «Ну, как продвигаются дела?». Наш «Детский фейерверк» — отчасти благодаря раздаче листовок по соседним торговым кварталам — превратился в событие, которого ждал весь район. Внимание со стороны руководства росло, и ректор уже заявил, что в случае успеха хочет сделать фестиваль ежегодным.

Усио Наруми, наблюдавший за суетой пиротехников, со щелчком открутил крышку пластиковой бутылки.

— Как там Фуюцуки?

Он запрокинул голову, жадно глотая воду.

— Выглядит бодрой.

— Ей дали сегодня разрешение на выход?

— Ее мама сейчас обсуждает это с лечащим врачом. Судя по состоянию, всё должно быть в порядке.

— Вот и славно, — кивнул Наруми и сделал еще один глоток.

Сухой ветер конца сентября скользнул под рукав моей футболки. Становилось прохладно, хотя солнце все еще ощутимо припекало.

Я подошел к автомату за газировкой. Скрутил крышку с тихим шипением газа.

— И сколько детей примет участие? — спросил я.

— Разрешение на выход получила примерно половина.

Наруми отвечал за инструктаж родителей и сопровождение малышей до места. Запуск планировался на шесть вечера, когда окончательно стемнеет.

— Жаль тех, кто не сможет посмотреть, — отозвался я.

— На этот счет у нас тоже есть идея, — улыбнулся Наруми.

— Надеюсь, всё пройдет гладко.

— Вот бы Фуюцуки посмотрела на фейерверки и всё вспомнила, — задумчиво добавил он.

— Знаешь... это уже не так уж и важно.

Наруми озадаченно хлопнул глазами. Я не стал ничего объяснять. Бросив недоумевающему другу короткое «Ладно, пора идти за ней», я зашагал обратно в больницу.

Там я провел инструктаж для тех родителей с детьми, которые должны были вечером приехать на территорию кампуса. Раздал нарисованные от руки карты тем, кто планировал брать такси, объяснил, куда лучше подъехать, чтобы меньше идти пешком, и показал зоны для отдыха.

Завершив дела, я попрощался с Наруми и направился к палате Фуюцуки.

Не в силах сдержать радостного волнения, я почти бежал по больничным коридорам.

«Наконец-то ее желание исполнится».

Седьмой этаж, западное крыло. Я свернул за угол.

Дверь в палату Фуюцуки была распахнута настежь.

Желудок скрутило ледяным спазмом.

Топот множества ног. Суета.

Дурное предчувствие ударило в голову.

— Фуюцуки! Вы меня слышите?! В сознании?! Готовьте отсос! — гремел голос врача.

Не помня себя, я рванул вперед.

— Фуюцуки! — закричал я с порога.

У кровати стояла ее мать. Прижав ладони ко рту, она с ужасом смотрела на дочь.

— Эй, отойдите! Сюда нельзя! — взвизгнула медсестра.

Никто со мной не церемонился. Стоило мне замереть на пороге, как чьи-то руки грубо толкнули меня в плечо, выталкивая обратно в коридор.

Где-то в глубине души жила наивная фантазия: если с Фуюцуки что-то случится, медсестры — те самые, что привыкли видеть меня здесь каждый день, — позовут меня. Попросят поговорить с ней, удержать в этом мире.

Иллюзия. Здесь и сейчас я был лишь досадной помехой. Врачи и медсестры с отчаянными лицами делали свою работу, вырывая ее у смерти.

Страх намертво пригвоздил подошвы к линолеуму. Колени дрогнули, подкосились. Голова абсолютно опустела, и я тяжело осел на пол.

— Ложь... Это ложь. Не может быть, — бормотал я пересохшими губами, отказываясь принимать реальность.

Я достал смартфон. Пальцы тряслись так, что гаджет едва не выскользнул из рук.

«Надо скорее сообщить Наруми... Связаться с Хаясэ...»

Эта мысль лишь усиливала панику. Рассудок отключился окончательно. Сам не понимая, что делаю, я набрал «119». И лишь за секунду до первого гудка судорожно сбросил вызов.

＊

Около пяти вечера дверь палаты открылась. Мама Фуюцуки вышла в коридор, низко кланяясь уходящим врачу и медсестре.

— Как она? Всё обошлось?!

— Прости, что заставили поволноваться, Сорано. Ее просто вырвало кровью... Жидкость попала в трахею, и она начала задыхаться. Но сейчас всё хорошо.

«Разве можно назвать „хорошим“ состояние, когда человека рвет кровью?»

— У меня есть просьба.

— Что такое?

Мама запнулась и тихо, медленно выдохнула:

— Я так устала.

На ее бледном лице блестели слезы. Сколько раз ей уже приходилось через это проходить? Неужели каждый раз на ее лице застывало вот такое выражение?

В груди невыносимо защемило. Я до хруста сжал ткань футболки, пытаясь унять эту боль.

— Побудешь с ней?

— Конечно. Идите, отдохните немного.

С этими словами я вошел в палату, сменив ее мать у постели.

Опустившись на стул у окна, я уставился на спящую Фуюцуки. Лицо ее было таким безмятежным, что накатывал ледяной страх: а вдруг она уже не дышит? Но грудная клетка мерно вздымалась и опускалась.

Она жива. Сейчас мне было достаточно только этого.

«И угораздило же меня так безнадежно влюбиться...»

Столько раз я был готов сдаться. Столько раз заставлял себя собрать волю в кулак. И всё ради одной лишь ее улыбки. Мне до одури хотелось увидеть ее снова.

Я коротко отписался Наруми в LINE. Он ответил сразу: «Вот и славно». А затем прислал еще одно сообщение: «Дай знать, когда она проснется».

В конце сентября солнце садится к половине шестого.

Я не стал включать верхний свет. Оставив палату в полумраке, я раздвинул шторы и чуть приоткрыл окно. Внутрь скользнули далекие огни Токио, разгоняя сгущающуюся темноту.

Очнувшись, Фуюцуки первым делом позвала:

— Сорано?

— Я здесь.

— Сразу почувствовала, что ты рядом.

— Даже так?

— Ну, мы же столько времени проводим вместе... — она попыталась усмехнуться, но голос предательски пересох. — Который час?

— Без десяти шесть.

— На фейерверк я уже не успеваю, да?

— Тебе сегодня нельзя вставать.

Фуюцуки издала тихое, наигранно-разочарованное «ой», но в уголках ее незрячих глаз уже скапливались слезы.

— А я ведь так старалась...

Крупная капля скользнула по щеке, впитываясь в наволочку.

— Какое невезение.

Она накрыла лицо ладонями, отчаянно пытаясь сдержать подступающие рыдания. Я подошел вплотную к кровати и осторожно погладил ее по волосам.

— Всё хорошо.

— Что же тут хорошего? — она слабо отмахнулась от моей руки. — Я ведь уже не смогу пойти.

— А я так старалась... — ее голос сорвался на шепот. — Изо всех сил цеплялась за жизнь...

Мне нестерпимо хотелось подарить ей хотя бы крупицу надежды. Той самой Фуюцуки, которая продолжала бороться даже на краю отчаяния.

Я снова коснулся ее волос.

— Всё хорошо. Мы успеем.

Она всхлипнула:

— В каком смысле?

Я достал из кармана смартфон.

— Дай мне секунду. Масштаб, конечно, будет не тот, но...

Я нажал на кнопку вызова. Серия коротких гудков — и из динамика прорвался бодрый голос Хаясэ:

— Кохару! Ты в порядке?!

Фуюцуки вздрогнула от неожиданности:

— Что это?

— Видеозвонок, — мягко пояснил я. — Давай посмотрим его вместе прямо отсюда.

— Я тоже на связи! — вклинился голос Наруми. Правда, вместо темного неба на его фоне виднелись обои пастельных тонов. — Я сейчас в детской. Выведу трансляцию на большой экран для ребят, которых не пустили на улицу. Будем смотреть все вместе!

На заднем плане раздался звонкий детский хор: «Сестренка с пианино, держись!»

Фуюцуки замерла.

— Ого... До чего техника дошла... — пробормотала она, а затем всхлипнула: — Спасибо. Огромное вам спасибо.

Вслепую пошарив по простыне, она нащупала мою руку, сжимающую телефон. Я перехватил ее ледяные пальцы и крепко сжал.

Экран был поделен на окошки: мое лицо, Фуюцуки, Хаясэ и Наруми. Мы собрались вместе впервые за столь долгое время. Увидев нас всех на одном дисплее, я почувствовал, как в груди разливается горячая, щемящая радость.

— Начинается! — крикнула Хаясэ и переключила камеру на основную.

Из динамика донесся хор голосов, ведущий обратный отсчет: «Три! Два! Один!»

Глухой хлопок. Тонкая полоса света со свистом распорола ночное небо.

И спустя мгновение во мраке с оглушительным треском расцвел ослепительно-желтый огненный шар.

В полутемной палате экран смартфона казался нестерпимо ярким. Раскаты взрывов сначала доносились из динамика, а секундой-другой позже докатывались до нас эхом с улицы, проникая сквозь приоткрытое окно.

— Сорано, — позвала она.

— М-м?

— Расскажи мне. Опиши их.

Фуюцуки стиснула мои пальцы.

— Хорошо. Сейчас взлетел желтый. Он раскрылся идеальным, огромным кругом... а теперь гаснет, оставляя за собой россыпь золотых искр.

— Угу...

— А вот еще один. Даже не знаю, как описать. Он разорвался, и огни медленно опадают вниз, прямо как ветви плакучей ивы.

— Красиво?

— Безумно.

Так я описывал ей залп за залпом. Как они рождались из темноты и как медленно умирали.

— Как же здорово...

Она неуверенно потянулась ко мне и легонько ткнулась лбом в мое плечо. Я скосил глаза на ее профиль: по щекам безостановочно текли слезы.

— Какое счастье, что я могу смотреть этот фейерверк вместе с вами.

Экран смартфона полыхнул светом. За окном раскатилась канонада мощных взрывов — непрерывная, оглушительная. Следом из динамика зазвучал голос Хаясэ, усиленный микрофоном:

— «Детский фейерверк», где рисунки оживают в небе! Это так называемые фигурные залпы: пиротехники заложили заряды по форме эскизов, чтобы сейчас ночное небо озарилось световыми картинами. Насладитесь же этим зрелищем, несущим в себе мечты наших детей!

Началось.

— Первым в небо отправится фейерверк Хирото, который больше всего на свете любит улыбку своей мамы!

Свист — и в вышине разорвался залп в виде огромного смайлика. За ним последовал распустившийся цветок — рисунок девочки, которая мечтает выздороветь и стать флористом. Хаясэ с чувством зачитывала послание каждого ребенка, а в небо один за другим взмывали их мечты.

Из телефона слышались восторженные детские крики.

— Как им весело... — умиротворенно прошептала Фуюцуки.

Глядя на нее, я решился спросить:

— Почему ты так сильно любишь фейерверки?

Она чуть помедлила, прежде чем ответить.

— Наверное... я ими восхищаюсь. Знаешь, мне кажется, фейерверки — это то, что навсегда врезается в память. В детстве, когда я только заболела, у меня был период черного уныния. И как-то раз мы всей семьей пошли на фестиваль. В небо взлетел огромный, яркий шар. Я оглянулась вокруг — и увидела, что абсолютно все люди завороженно смотрят вверх. Лица у всех были такими светлыми... Не знаю, как объяснить, но это почему-то придало мне сил бороться. Мне кажется, если у тебя в сердце хранится воспоминание о том, как ты поднял голову к небу... то даже в минуты полного отчаяния ты найдешь силы жить дальше.

Фуюцуки «смотрела» на фейерверки. На свет, который навечно отпечатается в ее памяти. На вспышки из своего прошлого. На то самое воспоминание, заставившее ее поднять голову.

Своими уже ослепшими глазами она видела всё кристально ясно.

Ее лицо озарялось такой чистой, искренней радостью, что меня захлестнула буря эмоций. К горлу подступил горький ком, но при этом на душе было светло, а глаза обжигали слезы. Я не знал, как назвать это чувство.

Я хотел лишь одного: чтобы Фуюцуки, каждый день в одиночку сражающаяся со всепоглощающим страхом, смогла снова поднять голову.

Под канонаду детских салютов она негромко произнесла:

— Я бы тоже хотела... прожить жизнь так, чтобы навсегда врезаться в чью-то память.

Наверное, именно потому, что она так остро чувствовала скоротечность собственного существования, ее так манил мимолетный, сгорающий без остатка свет.

— Ты останешься в моем сердце, Фуюцуки. Навсегда, — сорвалось с моих губ. Голос дрожал.

Заметив это, она ласково рассмеялась:

— Пра-а-авда?

И тут из смартфона донесся голос Наруми:

— В моем тоже!

— Эй, Наруми, ты что, греешь уши?

— Мы всё слышим! — рассмеялась Хаясэ на фоне. — Кохару, тебе весело?

— Очень! — крикнула Фуюцуки в микрофон.

— Тогда следующий залп — твой.

С этими словами Хаясэ привычно поставленным тоном зачитала:

— «Эта девочка много раз отчаивалась из-за своей болезни, но в знак глубокой благодарности человеку, который всегда был рядом и поддерживал ее...»

Фуюцуки ахнула:

— А?! Стой, я что, буду смотреть свой фейерверк сидя рядом с Сорано?! Ой... Как стыдно-то! Сорано, закрой глаза, не смотри!

Но было уже поздно.

Тонкий свист — и высоко над городом разорвался снаряд.

Прямо по центру ночного неба вспыхнуло огромное сияющее сердце.

— Это же сердечко, — констатировал я.

— Я и без твоих комментариев знаю! Сама рисовала, в конце концов! Хватит произносить это вслух!

— А чего ты тогда так смущаешься? — поддразнил я.

— Замолчи, — она вслепую, слабо ткнула меня кулаком в плечо.

— А теперь гранд-финал! Фейерверк Какеру Сорано! — торжественно объявила Хаясэ.

Точно. Услышав свое имя, я вспомнил, что тоже сдавал эскиз.

— Ты тоже рисовал, Сорано?

Новый протяжный свист прочертил невидимую траекторию. На долю секунды повисла гулкая тишина, а затем небеса содрогнулись от мощного разрыва.

— Ну? И какой он формы? — хитро улыбаясь, повернулась ко мне Фуюцуки.

Ее лицо оказалось совсем близко. Да, она похудела, осунулась, но эта до боли знакомая, искренняя улыбка вновь заставила мое сердце пропустить удар.

Там, высоко в небе, ярко догорал фейерверк. Точно такой же формы, как у нее. Огромное пульсирующее сердце.

— Знаешь, Фуюцуки...

— М-м?

— Я ведь никогда не говорил тебе этого прямо.

Губы двигались сами собой.

Слова, которые я так долго держал взаперти. Слова, которые я подавлял, прятал, боялся произнести вслух. Сейчас они сорвались с языка так же легко и ярко, как распускающийся в небе фейерверк.

— Я люблю тебя. Позволишь мне навсегда остаться рядом с тобой?

♪

В день нашего с Какэру поцелуя у меня случился приступ анемии, и я потеряла сознание прямо дома.

«Должно быть, любовная лихорадка», — отшучивалась я про себя. Но мама, вечно за всё переживающая, настояла на поездке в ночную клинику. А там рентген показал затемнение.

На следующий день, после тщательного обследования, прозвучал диагноз: рак с метастазами. Вероятно, четвёртая стадия. Врач велел немедленно ложиться в клинику. Я лишь ненадолго заскочила домой собрать вещи. Именно тогда всё и произошло.

Разумеется, в те минуты я думала не столько о здоровье и собственном будущем, сколько о Какэру.

«А что, если я признаюсь ему в своих чувствах?..»

«Если вдруг он ответит взаимностью...»

«Какэру может пустить жизнь под откос ради меня».

«Моя смерть станет для него незаживающей раной».

«Пока не поздно всё отыграть назад».

«Он обязательно встретит ту, кто будет лучше меня».

Мысли ходили по кругу, а я рыдала навзрыд. Выплакала, кажется, все слёзы. Я любила его. И именно поэтому должна была от него отказаться.

И как раз в этот момент...

...в LINE пришло сообщение от Юко.

К нему было прикреплено видео. Двойным касанием я запустила воспроизведение.

— Внима-а-а-а-а-а-а-а-а-ание!

Голос Какэру.

— У меня важное объявление!

«Опять дурачится?»

«Нашёл же время», — пронеслось в голове.

— Я, Сорано Какэрю...

«Ой, запнулся».

«Хе-хе. Всё, сохраню это видео навсегда».

«В память о первой любви и разбитом сердце... Буду беречь как зеницу ока».

От этих мыслей на глаза снова навернулись слёзы.

Как же больно.

Невыносимо больно.

И ровно в эту секунду...

— Я, Сорано Какэру, люблю Кохару Фуюцуки-и-и-и-и-и! И хочу с ней встречаться-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Время и впрямь было выбрано хуже некуда.

Голос Какэру...

...произнёс заветное «люблю».

Он действительно сказал это.

Я была счастлива. Безумно счастлива. Иначе и быть не могло.

Но в то же время твердила себе, что не имею права на эту радость.

«Нельзя заходить дальше. Иначе я сделаю Какэру больно».

И тогда пришло решение.

«Молча исчезну из жизни всех друзей».

«Даже если мы с Какэру снова встретимся, сделаю вид, что мы незнакомы».

«До тех пор, пока он не сдастся».

«Пока полностью меня не забудет».

— Как же тяжело ему будет...

Сорвавшийся с губ шёпот заставил до конца осознать происходящее. Из глаз градом покатились слёзы.

На этот раз меня по-настоящему тошнило от собственной судьбы. Мало того, что она отнимает жизнь, так ещё и крадёт самое дорогое сердцу чувство? От обиды, досады и боли всё внутри сжималось. Нужно вычеркнуть Какэру из памяти. Но чем больше я заставляла себя об этом думать, тем сильнее путались мысли. Я рыдала навзрыд, не представляя, как быть. Страх перед болезнью никуда не делся, и от этого становилось лишь тяжелее. Так больно, так невыносимо больно, что я окончательно запуталась.

И в конце концов...

В конце концов я с криком швырнула смартфон куда-то в сторону.

＊

— Почему ты никак не отступишься?!

Прижав ладони к незрячим глазам, Фуюцуки разрыдалась, словно прорвало плотину.

— Я... — едва выдавила она сквозь всхлипы. — Мне ведь недолго осталось...

У-у-у...

Она рыдала безутешно, навзрыд.

— Всё равно... я умру.

Она произнесла эти безжалостные слова.

Фуюцуки было страшно. Двигаться вперёд в теле, лишённом завтрашнего дня, — невыносимо. Охваченная этим ужасом, сравнимым с бегом вслепую сквозь непроглядную тьму, она решила остаться совершенно одна, лишь бы никого за собой не тянуть.

Что я мог сделать для неё? Для моего самого дорогого человека?

— Фуюцуки, видишь меня?

Перехватив её руку, я прижал прохладную ладонь к своей щеке.

Я наклонился так близко, что наши губы почти соприкоснулись, и вгляделся в её лицо.

Конечно, Фуюцуки не могла меня увидеть.

И всё же...

Ощупывая моё лицо кончиками пальцев, она пыталась понять, с каким выражением я на неё смотрю.

Поначалу она растерялась от столь внезапной выходки, но вскоре её брови сошлись на переносице.

— Чего это ты улыбаешься?! — громко возмутилась она.

Я смотрел на неё, сияя самой широкой улыбкой, на какую только был способен.

— Ну так...

— Никаких «ну так»! Мне вообще-то не до шуток!

— Ну так ведь, — мягко продолжил я, — рак боится улыбок, разве нет?

— А?.. — изумлённо округлила глаза Фуюцуки.

— Смеяться в одиночку довольно сложно, правда?

Она ошарашенно молчала.

— Мы можем просто шутить вместе. Тебе ведь нужен кто-то рядом для этого, разве нет?

Роняя слёзы, с лицом, по которому теперь было не разобрать — плачет она или смеётся, Фуюцуки снова в сердцах воскликнула:

— Да хватит уже!

— Какэру... какой же ты дурак.

Впервые за долгое время она назвала меня по имени.

Думаю, это означало, что она наконец-то сдалась.

Сам не знаю почему, но грудь сдавило от переполнявших эмоций, а зрение затуманилось.

Кап... Кап...

Слёзы безостановочно текли по моим щекам.

— Я так и знал.

— Что ты так и знал?

— Ты иногда так хитро улыбалась... А ещё, недавно назвала ту закладку «своей». Хотя когда-то давно уверяла, что сделала её при поступлении в университет.

— Разве я такое говорила?

— Говорила. Я помню всё, что ты мне рассказывала.

Бам...

Она стукнула меня по плечу. Точнее говоря, моё плечо просто оказалось там, куда вслепую опустился её кулачок.

На моё притворное «Ой, больно» она, словно капризный ребёнок, запричитала: «Дурак, дурак, дурак!». И это было невыносимо мило.

— Если бы ты знал, чего мне стоило...

Тук... Тук...

Фуюцуки продолжала слабо колотить меня в грудь.

— ...всё это терпеть!

Крупные капли падали прямо на пол.

Глядя на неё, я тихо произнёс:

— Спасибо тебе.

— Дурак! За что тут говорить спасибо?!

На этот раз удар вышел довольно ощутимым.

— Ну, ты же делала это ради меня, верно?

Фуюцуки замолчала.

Выдержав небольшую паузу, она вновь принялась колотить меня, сквозь слёзы повторяя своё: «Дурак, дурак, дурак!».

— Какэру.

— М?

— Я... очень рада, что ты мне признался. Даже дважды.

— Угу, — только и кивнул я.

А следом услышал:

— Прости меня.

— За то, что врала?

— И за это тоже.

— А за что ещё?

— За то, что я теперь такая...

— Всё будет хорошо. Мы тебя вылечим, слышишь?

С этими словами я ласково погладил её по волосам.

— Но шансы выжить так малы...

Я не собирался расставаться с надеждой на её выздоровление.

— Говорю же, всё будет хорошо. Ты обязательно поправишься.

Кап... Кап...

Из глаз Фуюцуки снова хлынули слёзы.

Медленно кивнув, она прошептала:

— Я буду стараться.

— Я в тебя верю.

— Я буду очень-очень стараться... поэтому... верь в меня.

Её лицо исказилось от рыданий.

Кив... Кив...

Она судорожно кивала, раз за разом повторяя как мантру: «Я буду стараться».

— Может, мне поехать с тобой на Хоккайдо?

— Нет. Ты должен ходить в университет.

— Тогда буду навещать тебя на долгих каникулах.

— Это ведь дорого.

— Найду подработку.

Дурачась, мы крепко переплели пальцы. А потом ещё очень долго говорили обо всём, что так отчаянно прятали друг от друга в глубине души.

И смеялись. Смеялись уже вместе.