Глава 8. Летние каникулы

＊

Фуюцуки сидела в жёлтой вязаной шапке. Сегодня она выглядела заметно посвежевшей: как сама сказала, организм привык к лекарствам, и побочные эффекты немного отступили. За болтовней о детях с наших занятий Фуюцуки задремала и прикрыла глаза.

Я умолк, стараясь дышать как можно тише.

На подоконнике стояли какие-то незнакомые цветы. На их толстых стеблях распустилось множество белых бутонов; стоило подойти поближе, как меня обдало густым сладким ароматом.

— Сорано?

— М-м?

— А я уж подумала, что ты куда-то ушёл.

— Я здесь.

— Когда ты так молчишь, мне начинает казаться, что ты замышляешь какую-нибудь шалость.

— За кого ты меня принимаешь?

— За назойливого упрямца, который никогда не сдаётся.

— Ну эй...

Я разочарованно поник, но лицо Фуюцуки озарилось светлой улыбкой.

— Лекарства... — тихо произнесла она. — Кажется, они действуют. Опухоль стала немного меньше.

На мгновение в палате повисла звенящая тишина.

От такой неожиданной и доброй вести я лишился дара речи и просто смотрел на Фуюцуки.

— П-правда?!

Восклицание вырвалось само собой.

— Как же здорово!

Я понимал, что говорю это не только ради неё, но и для себя самого. Сдержать нахлынувшие эмоции не было никаких сил.

— Да, здорово.

— Ты ведь так старалась.

В уголках глаз Фуюцуки блеснули слёзы.

Она попросила салфетку, и я протянул ей всю коробку.

Всё-таки, как бы она ни храбрилась, ей наверняка было очень страшно.

Желая уйти от разговоров о болезни, я перевёл взгляд на вазу.

— Эти белые цветы так вкусно пахнут.

— Это кринум. Наверное, мама принесла. Мои любимые.

— Ого.

— Опять твоё «ого».

— М?

— Да так, просто подумала, что у тебя это слово-паразит.

— Да ладно?

— Конечно. Ты всегда так говоришь.

Я снова вытянул удивлённое «ого», и Фуюцуки тихонько захихикала. «И правда говорю».

— Кстати, эти цветы стояли у тебя на аватарке в LINE.

В ответ она промолчала, лишь прищурилась, и во взгляде мелькнула лёгкая грусть.

＊

На следующий день.

Я заглянул в палату, но Фуюцуки там не оказалось. Одеяло на белой кровати было аккуратно сложено, сквозь кружевные занавески лился солнечный свет.

В этой идиллической картине сквозила пугающая пустота.

Сердце кольнуло нехорошее предчувствие.

Я сам не заметил, как перешёл на бег. Выскочив из палаты, бросился её искать. Фуюцуки. Фуюцуки. Фуюцуки! Куда же ты подевалась?

Она нашлась за поворотом коридора. Медленно брела, всем телом наваливаясь на низкие поручни.

— Фуюцуки! Что случилось?

— Ой, это вы, Сорано?

— Какой ещё «вы»? Куда ты собралась?

— Всё в порядке. Я так долго лежала, что мышцы совсем ослабли. Если не ходить, болезнь возьмёт верх.

Вцепившись в поручни, она упорно передвигала ноги.

Ух... ух...

Там, где между палатами перила прерывались, она из последних сил опиралась на стену.

— А врач разрешил? Тебе нельзя так надрываться!

— Но...

Она повернулась ко мне, привалившись спиной к поручню. На лбу блестела испарина, однако на губах играла улыбка.

Более того, она весело заявила:

— Я же не хочу, чтобы в день фестиваля фейерверков меня несли на руках. Решила, что до тех пор буду бороться.

— Так что болейте за меня! — в шутку надула щёки Фуюцуки.

— Давай помогу на обратном пути.

— Тогда одолжишь мне левую руку?

Пошарив в воздухе, она ухватилась за мой локоть, и мы медленно, шаг за шагом, побрели вперёд.

Сделав круг по коридору, мы вернулись к кровати.

— Я не сдамся.

Она смотрела прямо перед собой, куда-то вглубь коридора, словно не видя ничего вокруг.

На следующий день.

Состояние Фуюцуки резко ухудшилось — целую неделю меня к ней не пускали.

＊

Летние каникулы в университете — странная пора. Если не забьёшь график поездками домой или подработками, от свободного времени просто некуда деться.

Наруми, мой сосед по комнате, внезапно уехал. Оставшись один, в этой непривычной тишине я никак не мог найти себе места. Кондиционера в общаге не было, мокрая от пота футболка липла к телу. Жара раздражала, отчего на душе становилось только тоскливее. Но больше всего, конечно, меня изводили мысли о Фуюцуки. А в остальном — скука смертная. На работу тоже не тянуло...
В больницу не пойдёшь — посещения запрещены.

Заняться абсолютно нечем.

Ехать к родителям не хотелось, друзей для гулянок не предвиделось. Да и денег, откровенно говоря, не водилось.

Я связался с Хаясэ: оказалось, она собирается на фабрику фейерверков. Решил увязаться за ней.

Сделав пересадку, мы добрались до места. Как выяснилось, там подрабатывала Котомуги-сэмпай. Именно она тогда нашла закладку Фуюцуки, так что, услышав её бодрое: «Сорано, помоги-ка мне!», я просто не имел морального права отказаться.

Сэмпай прижимала к груди несколько сферических зарядов размером с небольшой арбуз.

— Тащим вон туда! — радостно скомандовала она.

Заряды требовалось хорошенько просушить, поэтому мы таскали их из прохладного тёмного склада прямо на солнцепёк.

Хаясэ тем временем отсиживалась в теньке, подбадривая нас криками: «Давайте, ребята, поднажмите!»

Когда я выдохся и предложил сделать перерыв, сэмпай указала на небольшое окошко в здании мастерской. Жестом поманила заглянуть внутрь.

— Сейчас оклеивают заряды, — пояснила она.

Люди в рабочей форме методично обклеивали шары размером с софтбольный мяч бумажными полосками — чуть шире тех, на которых в Танабату пишут желания. На шеях у мастеров висели хлопковые полотенца: ими то и дело утирали выступивший пот.

— Оклеивают?

— Это последний этап. Две полусферы, начинённые порохом, соединяют вместе и слегка прихватывают скотчем. А потом — видишь? — обклеивают крафт-бумагой на клею. Слой за слоем, аккуратно, крест-накрест, словно вырисовывая иероглиф «рис».

— Звучит сложно.

— Труд адский. Оклеивают, затем раскатывают доской по столу...

Шурх-шурх...

— ...Чтобы выдавить воздух из швов, а потом выносят на солнце. Как высохнет — снова слой крафт-бумаги. И так много-много раз. Благодаря этому давление при взрыве распределяется равномерно, и фейерверк раскрывается в небе идеальным шаром.

Глядя на эту монотонную, кропотливую работу, я смог выдать лишь банальное:

— Да уж, нелегко им приходится.

— Они накладывают слой за слоем, копируя энергию для будущего взрыва. Наверное, поэтому люди так любят смотреть на фейерверки.

— В каком смысле?

Радостно улыбающаяся сэмпай ответила:

— У каждого есть чувства, спрятанные глубоко внутри. А фейерверки...

Ба-бах!

— Высвобождают их наружу. В этом вся прелесть. Люди смотрят в ночное небо и видят там собственные сокровенные желания.

＊

Тем же вечером я валялся в общаге с книгой, как вдруг зазвонил телефон. Мама. Мы давненько не общались, но, услышав её голос, я почувствовал себя так, словно мы болтали только вчера. Я вкратце обрисовал учёбу и общажный быт, и по её тону понял — она успокоилась.

— Домой не приедешь?

— Нет, не планировал.

— Ага, значит, дело в девушке.

— С чего ты взяла?

Мама на том конце провода безапелляционно заявила: «У тебя было целых три месяца, уж одной-двумя подружками мог бы и обзавестись. Это же Токио, там полно девчонок, не то что в нашей глуши». Она говорила о столице так, словно это какой-то огромный гарем.

— Как дела у дяди?

— Всё отлично.

Мужчина, с которым жила мама — они сошлись, когда я перешёл в третий класс старшей школы, — был человеком исключительно добродушным. Но я не хотел им мешать, потому и не горел желанием возвращаться.

— Можно задать сложный вопрос?

— Какой?

— Если бы он заболел и попал в больницу, что бы ты делала?

— Навещала бы каждый день.

— А если бы ему становилось только хуже?

— Держала бы за руку до самого конца.

Она ответила так просто, без малейшей тени сомнения. И даже не спросила, к чему этот разговор.

— Какая же ты сильная.

— Жизнь кого угодно заставит стать сильной, когда растишь ребёнка одна.

— Выходит, просто так сильным не стать.

— А зачем обязательно быть сильным? Можно позволить себе и слабость. Уж мне ли не знать — ты вырос очень добрым мальчиком.

— Ну перестань.

Я смутился, аж уши загорелись.

— А то, что держишь людей на расстоянии... Это всё молодость, Какэру.

— Говорю же, хватит.

— Чтобы просто быть с кем-то рядом, неважно, сильный ты или слабый.

«Просто будь рядом с ней. Этого вполне достаточно».

— Спасибо.

Слово сорвалось с губ само собой.

Напоследок мама бросила: «Я переведу тебе немного денег», — и положила трубку. Видимо, решила, что я звонил попросить финансовой помощи, но постеснялся.

Я лежал на кровати, сверля взглядом потолок.

Мне до одури захотелось увидеть Фуюцуки. В открытое окно залетал тёплый ветерок, принося с собой треск вечерних цикад.

＊

Как только запрет на посещения сняли, я стал приходить к Фуюцуки каждый день. Наступил август, жара нарастала неумолимо. Солнце слепило белым светом, грозясь испепелить землю дотла. Плавился асфальт, обжигая ступни сквозь подошвы. Зажатый в тиски этого двойного пекла — сверху и снизу — я уже через пять минут чувствовал, как насквозь промокшая футболка липнет к спине. Два километра от общежития до больницы казались пыткой: казалось, я вот-вот растаю. Опухоль, похоже, и впрямь отступила, и теперь Фуюцуки изо всех сил старалась восстановиться. Вырвавшись из уличного ада в прохладу больничного холла, я едва не застонал от райского блаженства. Воздух из кондиционеров мгновенно остудил разгорячённую кожу. Подавив нетерпение поскорее забежать к ней, я тщательно стёр льющийся градом пот дезодорирующими салфетками и лишь тогда направился в палату.

— Это я, Сорано.

— Спасибо, что всегда приходите.

— Ну что, на прогулку?

Фуюцуки свесила ноги с кровати. Я помог ей нащупать тапочки и подставил левую руку. Прохладные тонкие пальцы робко сомкнулись на предплечье, наваливаясь тяжестью ослабевшего тела. Шаг за шагом, мучительно медленно мы покинули палату. Фуюцуки шла, вцепившись в мой локоть, слишком сосредоточенная на каждом движении, чтобы тратить силы на разговоры. Но мы обходились и без слов: мне хватало её прикосновений. Как только колени начинали подводить, её пальцы впивались в мою руку до побеления костяшек, а когда равновесие возвращалось — хватка слабла. Лицо оставалось напряжённо-серьёзным; незрячий взгляд был устремлён строго вперёд.

Путь, на который у здорового человека ушло бы три минуты, растянулся на все десять. Мы добрались до привычного сада на крыше — я старался выводить её на такие прогулки каждый день, если позволяло самочувствие.

— Ну вот, мы на месте.

В тени стоял торговый автомат, а перед ним — пластиковые стол и стулья. Совсем как на открытой террасе у нас в университете.

— Будешь что-нибудь пить?

— Я и сама могу купить.

— Ещё бы, это ведь твой личный автомат.

— Ну хватит тебе.

Я подвёл её к гудящему аппарату. Перебирая пальцами монетки, она чуть заметно улыбнулась.

Автомат наливал напитки в бумажные стаканчики — в точности как в универе, только кнопки располагались иначе. Я направил руку Фуюцуки к нужному ряду, подсказав, где чай с молоком и как добавить сироп.

Она выбрала молочный чай с двойной порцией сахара.

Даже потеряв память, своим вкусам она не изменила.

Усадив её на пластиковый стул, я поставил горячий стаканчик прямо перед ней. Она бережно обхватила его обеими ладонями и, не отрывая рук, сделала глоток.

— Вкусно?

— Сладкий чай с молоком — это просто чудо.

— Так и зубы испортить недолго.

— А у меня с самого рождения ни разу не было кариеса.

— Слышал, так бывает, если во рту нет определённых бактерий. Но их легко подцепить через поцелуй.

— Вот как? Выходит, на такое нужно решаться с полной готовностью.

Она расцвела в улыбке. Глядя, как Фуюцуки неспешно потягивает чай, я невольно вспомнил день нашего поцелуя.

«Значит, тогда у тебя была эта самая „полная готовность“?» — вопрос вертелся на кончике языка. Но раз она потеряла те воспоминания, спрашивать было бессмысленно. В груди противно защемило — горький комок из досады и смущения подкатил к горлу. Перед глазами так и стояло её лицо в то мгновение, когда она потянулась ко мне. Почувствовав, как горят уши, я залпом влил в себя остатки сока и принялся с хрустом разгрызать льдинки на дне стаканчика.

— Фу-ух... — шумно выдохнул я, запрокинув голову.

Небо раскинулось над нами бескрайним голубым куполом. Наверное, из-за контраста между густой тенью навеса и залитым солнцем пространством глаза слегка слезились, отчего синева казалась нестерпимо пронзительной. Ни единого облачка. Гуляющий между корпусами ветерок мягко холодил щёки.

Фуюцуки пила чай крошечными глоточками, словно обжигаясь кипятком, и смотрела прямо перед собой. Она сидела тихо, двумя руками согревая стаканчик, устремив незрячий взгляд куда-то вдаль. В груди разлилось щемящее тепло.

— Сорано?

— М?

— А я уж подумала, что ты ушёл.

— Я просто слился с местностью.

— Ну ты и вредина, — хихикнула она.

Глядя на смеющуюся Фуюцуки, я поймал себя на одной-единственной мысли: как бы мне хотелось, чтобы этот миг длился вечно.

＊

— Я вас не обременяю?

Однажды Фуюцуки, выглядевшая бледнее обычного, вяло бросила эту фразу, безвольно откинувшись на подушки.

— Я слепая, да и здоровье ни к чёрту. Лучше бы вы тратили время на кого-то нормального. На зрячих и здоровых.

— Что-то случилось?

Похоже, сегодня на неё накатила депрессия.

Повисла тяжёлая пауза. Наконец она заговорила:

— Опухоль уменьшилась, но… врачи подозревают метастазы в других органах.

Голос звучал пугающе ровно. Будто она зачитывала чужой диагноз.

В тыльную сторону ладони впивалась игла капельницы. Фуюцуки подбирала слова с трудом, делая долгие паузы, и выглядела совершенно измождённой.

— Вс…

«Всё точно будет в порядке?» — хотел было сорваться с губ вопрос, но она вдруг перебила:

— Это ложь.

— А?

— Я вру. Вру. Вру. Вру.

Уставившись невидящим взглядом в потолок, Фуюцуки попыталась выдавить улыбку, слабо дёрнув уголками губ.

— Сама же решила ни за что не сдаваться, пока не увижу фейерверки, а теперь развожу тут сырость. Просто забудьте мои слова.

— Не нужно так заставлять себя…

— Так врач сказал. — Глаза заблестели от подступающих слёз, но она упрямо растянула губы в улыбке. — Сказал, что рак боится смеха. Поэтому я обязана смеяться. А когда поправлюсь, снова научусь ходить.

Слеза сорвалась с ресниц, но улыбка так и не сошла с её лица.

От вида этого осунувшегося, но отчаянно улыбающегося лица грудную клетку стянуло обручем. Пользуясь тем, что она меня не видит, я с силой сжал ткань футболки на груди. Нужно было сказать что-то ободряющее. «Мы обязательно тебя вылечим». «Всё будет хорошо». Но слова застряли в горле.

— В октябре меня переводят на Хоккайдо, — добавила она.

— А? — опешил я.

— Если честно, я ещё раздумываю. В их партнёрской клинике есть аппарат для протонной терапии. Мне предложили попробовать. Но понимаете… — Она слегка закашлялась. — Это имеет смысл лишь в том случае, если химия успеет достаточно уменьшить опухоль до отъезда.

— Я буду рядом. Буду поддерживать тебя до самого конца.

— Только не вздумайте тащиться за мной аж на Хоккайдо, — ласково поддразнила Фуюцуки, и очередная слезинка скользнула по виску, впитываясь в наволочку. — Тем более, день для наших фейерверков уже назначен.

— И когда же?

— Четвёртая суббота сентября. Так что до тех пор нужно как следует постараться. И выгнать эту заразу из организма.

— Постараюсь, — медленно, словно давая клятву, произнесла она.

— У меня есть одна просьба.

— Хорошо.

Она удивлённо моргнула:

— А?

— М?

— Даже не спросите, о чём речь?

— Если это то, что мне по силам — я в деле.

Я был готов свернуть для неё горы.

— Спасибо вам, — прошептала Фуюцуки.

Пошарив рукой у изголовья, она нащупала и медленно протянула мне толстый белый том. Тот самый, с которым никогда не расставалась.

— Почитайте мне, пожалуйста.

Я растерянно повертел увесистую книгу в руках.

— Но я же не знаю шрифта Брайля.

— Так выучите.

— Не проси невозможного.

— Кхе-хе-хе… — Она тихонько рассмеялась, но смех тут же перешёл в сухой кашель.

— Это ведь «Дневник Анны Франк»? Завтра захвачу обычное печатное издание.

— Спасибо вам, Сорано-сан… — едва слышно выдохнула Фуюцуки и, обессилев, погрузилась в сон.

С того дня чтение вслух стало нашей традицией. Я приходил каждый день, безотказно сидел у её кровати и читал — неважно, чувствовала ли она себя бодрой или едва могла открыть глаза.

Как-то раз, когда мы одолели уже добрую половину дневника…

— Сорано-сан, у вас голос совсем сел. Неужели летняя простуда?

— Ещё бы ему не сесть, если выжимаешь из меня по главе в день.

— Ха-ха…

Фуюцуки хотела звонко рассмеяться, но внезапно поперхнулась. Плечи судорожно дёрнулись, и её скрутил жестокий, неудержимый приступ кашля.

Фью-ить… Фью-ить…

При каждом судорожном вдохе в глубине её горла раздавался жуткий сиплый свист. Паникуя, я ударил по кнопке вызова медсестры, не переставая бормотать дрожащим голосом: «Всё хорошо, дыши, я рядом, всё будет хорошо».

Пи-и-ип… Пи-и-ип…

Резкий, пронзительный зуммер тревожной кнопки эхом врезался в мозг, навсегда отпечатавшись в памяти.

＊

Фуюцуки провела в реанимации около двух недель. Когда кризис миновал и её наконец перевели в обычную палату, уже наступил сентябрь. Летние каникулы остались позади.

«Я не могу умереть, пока не увижу фейерверки».

Эта фраза всё ещё звенела у меня в ушах.

Теперь у изголовья её кровати покачивались гирлянды из тысячи бумажных журавликов-сэмбадзуру. Наруми складывал их всё то время, пока был в плавании на судне. Ему помогали ребята с нашего факультета, так что в итоге набралось целых три пёстрые связки.

Весть о госпитализации Фуюцуки быстро разлетелась по кампусу, и каждый, кто хоть немного её знал, искренне за неё переживал. Как выяснилось, она была довольно известной личностью в университете. Среди студентов то и дело гуляли байки про «невероятную красавицу, которая ходит вприпрыжку» или про таинственного «ангела с террасы».

Отгремела летняя сессия. Я сдал её едва ли не чудом, балансируя на грани отчисления. Пару зачётов по предметам по выбору всё-таки завалил.

Но это сущие пустяки. Зачёты можно пересдать осенью. Куда важнее было то, что происходило здесь, в больничной палате.

Ведь уже на следующей неделе должен был состояться тот самый Детский фестиваль фейерверков.