Глава 7. Нарисованные фейерверки
＊
Я думал, что не завишу от других. Но оказалось, это больше походило на смирение, сродни самозащите, и теперь я поражался тому, насколько упрямым было то, что крылось в глубине моей души.
Хоть я и выплакал столько слёз, но всё равно посмеялся над собой за то, что, ничему не научившись, снова притащился в больницу.
Сегодня был день чтения книжек с картинками. Мягкий голос Хаясэ, звучавший на тон выше обычного, разносился по детской игровой комнате, а малыши увлечённо слушали сказку.
— Принцесса откусила кусочек маленького плода, и по её щекам покатились слёзы.
Принцесса, съевшая «Плод Истины», созданный ведьмой, горько рыдала и каялась во лжи, которую сказала из беспокойства о принце. На этой сцене у некоторых детей тоже наворачивались слёзы.
— И стали принцесса с принцем жить долго и счастливо.
Благодаря отважным действиям принца, узнавшего правду, история завершилась хеппи-эндом, и под конец дети слушали с большим воодушевлением.
Дети выглядели радостными, но сидевшей позади на стуле Фуюцуки явно было тяжело.
Казалось, она слегка задыхается.
После сказок наступило время игры на пианино.
Фуюцуки много ошибалась и раз за разом прерывала мелодию.
На следующий день.
Когда я пришёл волонтёрить, Фуюцуки нигде не было.
Судя по всему, ей стало хуже.
И на следующий день.
Она так и не появилась.
Я знал, в какой палате лежит Фуюцуки.
Как-то раз я так распереживался из-за её шаткой походки, что молча пошёл за ней прямо до её палаты. Тогда я испугался самого себя из-за этого откровенно сталкерского поступка, но сейчас хотел сказать себе «молодец».
Распрощавшись с Хаясэ и Наруми, которые тоже участвовали в детском часе, я прямиком направился к палате Фуюцуки.
Как и ожидалось от крупной — или, скорее, элитной — больницы, все палаты в отделении были одиночными.
На табличках у ровного ряда дверей значилось только по одному имени.
Я поднялся на один этаж выше игровой комнаты и остановился перед дверью с надписью «Фуюцуки Кохару» в западном крыле на седьмом этаже.
Я уже собирался постучать, когда из комнаты послышались голоса.
— Ты правда хочешь их отрезать?
— Угу. Пожалуйста.
Я осторожно, самую малость, сдвинул дверь и заглянул внутрь.
В щель было видно лишь изножье белой кровати, так что саму Фуюцуки я разглядеть не смог. Зато увидел женщину в кимоно.
Я не особо разбираюсь в кимоно, но с первого взгляда было понятно, что вещь дорогая. Ткань, казавшаяся приятной на ощупь, была бледно-ультрамаринового цвета с узором из складных вееров.
Женщина в кимоно очень походила на Фуюцуки. Словно Фуюцуки, только с ещё более опущенными уголками глаз и более мягким нравом. Я подумал, что это, должно быть, её мать.
Женщина, которую я принял за её мать, держала в руках ножницы.
Мама Фуюцуки, видимо, заметив мой взгляд в щель, посмотрела в сторону двери. И наши глаза встретились. «Блин», — моё сердце чуть не остановилось, но её лицо вдруг просветлело, и она приложила указательный палец к губам.
Тс-с…
Она показала жест, призывающий к тишине.
— Ладно-ладно, мама сходит купит чего-нибудь попить. Хи-хи.
Сказав это в сторону кровати, она мелкими шажками засеменила к выходу. Выйдя из палаты, она обратила на меня моргающий, полный любопытства взгляд.
— Ты друг Кохару? —
шёпотом спросила мама Фуюцуки.
— А, да.
Только я подал голос, как она одёрнула меня.
Тс-с…
— Давай поговорим вон там, пока Кохару не заметила.
Прижимая ножницы к груди, мама Фуюцуки тихонько посмеивалась.
Могла бы и оставить их там, но она просунула указательный и большой пальцы в кольца ножниц. Выглядело это и немного жутковато, и вместе с тем как-то очень по-детски наивно. Настоящая мама Фуюцуки.
Усевшись на диван перед торговым автоматом, она посмотрела мне в глаза и лучезарно улыбнулась. Может, потому что она была так похожа на Фуюцуки, но от того, что мне удалось встретиться с ней взглядом — чего с самой Фуюцуки никогда не случалось — я испытал странное чувство.
— Молодой человек, ты друг Кохару?
— А, да. Меня зовут Сорано Какэру. Мы из одного университета.
Стоило мне это сказать, как мама перебила:
— Университета?
— Значит, моя девочка всё-таки ходила в университет.
— Да. Мы учились на одном факультете.
— Слава богу…
Мама с облегчением откинулась на спинку дивана.
— После того как она легла в больницу, она заладила одно: «Я ни в какой университет не ходила», и я уже начала думать, что со мной что-то не так.
— Она и с вами так разговаривает?
— Она тебе что-то сказала?
— ...Она вела себя так, будто совсем нас забыла.
Когда я это произнёс, мама округлила глаза.
Неужели я задел её чувства?
Может, не стоило этого говорить?
Чувство вины медленно подступило к горлу.
Но, к моему удивлению, она лишь мягко улыбнулась.
— Вот как... Значит, мы заставили страдать и вас, Сорано-кун.
От этого лица, не выражающего ни капли грусти, моё сердце сжалось.
— Нет, со мной всё в порядке.
— Неправда. Тебе ведь тяжело.
— Всё хорошо.
— Вот как, — с улыбкой произнесла мама. Как она может так легко улыбаться?
Сам того не осознавая, я выпалил:
— А разве вам самой не тяжело, мама?
— Ой, назвал меня «мамой». Неужели...
— Н-нет, вы не так поняли! — в панике стал отрицать я.
— Я шучу, — рассмеялась мама.
Ха-ха-ха…
Она то и дело весело смеялась. Яблоко от яблони недалеко падает. Настоящая мама Фуюцуки.
— Не знаю, стоит ли говорить тебе такое, Сорано-кун, но...
Голос мамы стих, и она выдержала паузу.
— Мне очень тяжело.
От этих спокойно произнесённых слов моё тело напряглось.
— Не было ни дня, чтобы я не жалела о том, что не смогла родить её с крепким здоровьем.
Но затем она продолжила:
— Если я буду ходить с кислым лицом, моей девочке будет только хуже, разве нет? Раз уж нам всё равно придётся через это пройти, я должна улыбаться, находясь рядом с ней.
В уголках её глаз слегка заблестели слёзы. Глядя на это, мой взгляд тоже начал затуманиваться.
— Поэтому... Я хочу, чтобы ты был рядом с ней. Пусть это и тяжело, но я хочу, чтобы ты улыбался и был с ней.
— Я понял, — ответил я.
— Спасибо, — она лучезарно улыбнулась и начала сводить лезвия.
Чик-чик…
— А для чего вам ножницы?
Мама посмотрела на них и спохватилась:
— Волосы ей буду стричь. Говорит, что из-за лекарств они скоро выпадут. Раз это уже третий раз, она, наверное, прекрасно понимает, что с ней будет.
— ...Вот как. А ведь у неё были такие длинные и красивые волосы.
— О, но мы их не просто так состригаем и выбрасываем. Знаешь, что такое донорство волос?
— Донорство волос?
Я достал смартфон и загуглил. Оказалось, это движение, в рамках которого люди отдают свои волосы для детей, потерявших их из-за болезней.
Из пожертвованных волос делают парики и раздают их бесплатно. Спрос на них велик, и множество детей ждут своей очереди.
— Но раз у Фуюцуки они тоже скоро начнут выпадать, почему бы не сделать парик для себя?
Когда я это сказал, мама отрицательно покачала головой.
— Говорит: «Когда-то мне самой было очень грустно, когда они выпали, поэтому я хочу подарить свои волосы такому же ребёнку».
— Это и правда...
Договорить я не смог. Ком подступил к горлу.
От этого внезапного проявления истинного характера Фуюцуки мне пришлось сжать зубы, чтобы не расплакаться.
Я сделал глубокий вдох, затем ещё один, и кое-как взял себя в руки.
— Это и правда так похоже на Фуюцуки.
— Да-а. Может, это слепая родительская любовь, но я считаю, что воспитала прекрасную дочь.
— Что ж, приходи навещать её ещё.
С этими словами мама помахала мне правой рукой, всё так же сжимая ножницы, и вернулась в палату.
＊
— Сегодня мы будем рисовать фейерверки на этой бумаге.
На сегодняшнем детском часе мы решили порисовать с детьми фейерверки. Существуют так называемые фигурные фейерверки — они могут раскрываться в небе в виде смайликов, звёздочек или других узоров. Мы хотели предложить детям придумать для них дизайн.
Неделю назад, расшифровав закладку Фуюцуки в библиотеке, я позвонил Хаясэ. И первым делом сказал:
— Давай запустим фейерверки.
Я обсуждал с Хаясэ, которая была в оргкомитете, запуск фейерверков, которые так и не состоялись на фестивале.
«Думаю, если попробовать стимулировать её память, может что-то и получится».
Я поделился с ней словами лечащего врача и предложил устроить те самые фейерверки, которые Фуюцуки не смогла увидеть.
Мы обдумывали план несколько дней.
Когда мы с Хаясэ взялись за планирование, возникла идея: а не смогут ли фейерверк посмотреть и дети из больницы? Мы обсудили это с лидером клуба фейерверков Котомуги-сэмпаем, и постепенно всё вылилось в проект «Детские фейерверки». Объяснив суть дела всем инстанциям — университету, пиротехнической компании и остальным — мы решили провести фестиваль летних фейерверков, запустив то, что не удалось на студенческом фестивале.
Пых-пых…
Дети от усердия рисовали карандашами и мелками свои любимые фейерверки.
Фуюцуки в игровую комнату так и не пришла.
Как сказала медсестра, с которой мы подружились, она лежала у себя в палате.
Узнать подробности о её состоянии я не смог — врачебная тайна.
Когда детский час закончился, Хаясэ протянула мне белую бумагу и цветные карандаши:
— Передашь ей?
— Хорошо, — кивнул я и попрощался с ней.
Хаясэ забрала детские рисунки и отправилась в университет. А я пошёл в палату к Фуюцуки.
По пути я столкнулся с мамой Фуюцуки, которая одарила меня улыбкой.
— Спасибо тебе.
— Не за что. Извините, что прихожу сюда каждый день.
— Пригляди за Кохару, хорошо? А я пойду по делам.
В руках у неё был смартфон Фуюцуки, экран которого покрывала густая паутина трещин.
— Недавно она его случайно разбила в палате. Наконец-то пришла такая же модель, вот иду забирать.
— Вот как.
— Ах да, возьми-ка. Маска и антисептик-спрей. Возможно, она сейчас спит.
Мама вручила мне маску и распылила антисептик мне на руки. Уже по одному этому было понятно, что состояние Фуюцуки ухудшилось.
Подойдя к её палате, я глубоко вдохнул.
Успокоив дыханием нервы, я постучал в дверь.
Но ответа не последовало.
— Прошу прощения...
Войдя в палату осторожно, словно вор, я увидел, что Фуюцуки спит. Спинка её функциональной кровати была приподнята, и она спала полусидя.
Окно было открыто. При каждом колыхании штор в комнату проникал прохладный ветерок, который казался необычно чистым для большого города.
Волосы Фуюцуки были коротко обрезаны. Раньше у неё были длинные волосы, как у благородной барышни, а теперь — короткая стрижка, при которой уши оставались открытыми.
Я сел на стул рядом с кроватью и почувствовал дуновение ветра из окна.
Соп-соп…
Сбоку доносилось тихое дыхание спящей Фуюцуки.
Спящая Фуюцуки показалась мне похожей на Белоснежку.
Глядя на неё, я снова почувствовал, как сердце переполняется нежностью.
Затаив дыхание, чтобы не разбудить её, я любовался её спящим лицом.
Хорошо бы это умиротворённое время длилось вечно.
Но с другой стороны, от мыслей о пожирающей её болезни у меня внутри всё леденело.
За что ей такая судьба?
Вероятность прожить до конца этого года — пять процентов.
Вспомнив эти цифры, я вдруг ощутил страх, глядя на её умиротворённое лицо.
Мысль о смерти промелькнула в моей голове, и меня охватило отчаяние от страха потерять её.
Ветер из окна, казавшийся прохладным, теперь пробирал до дрожи. Я медленно закрыл окно.
Скрип…
Окно издало звук, когда я его закрывал. У меня внутри всё оборвалось.
М-м-м…
Фуюцуки вздрогнула от звука и сладко потянулась.
— Мама?
Фуюцуки открыла глаза и повернулась ко мне. Возникла иллюзия, будто она на меня посмотрела, и моё сердце ёкнуло, но она, конечно, меня не увидела.
— Окно можешь оставить открытым. Было так прохладно и хорошо.
Слышать от Фуюцуки такой ласковый, капризный голос было в новинку. Глядя на её спину, когда она перевернулась на другой бок, я чуть не рассмеялся. Но тут, видимо, заподозрив неладное из-за отсутствия ответа от матери, она спросила:
— Мама? Или, извините, это медсестра? —
в её голосе послышалась паника.
Мне стало неловко и дальше хранить молчание, и я ответил:
— Прости, это Сорано.
Услышав мои слова, Фуюцуки замерла с открытым ртом, а затем, словно вспомнив всё, нахмурилась и начала нащупывать кнопку вызова медсестры.
— Эй-эй, постой!
— Зачем ты вошёл без спроса?
— Да просто я тебя давно не видел, вот и забеспокоился.
— Я же просила всё забыть.
— Ну что тебе стоит. Я просто тебя навещаю. Тем более, твоя мама меня попросила.
— Ты виделся с моей мамой?
Фуюцуки попыталась возмущённо выпрямиться, но вдруг застонала и, схватившись за сердце, свернулась калачиком.
К её левой руке тянулась трубка от капельницы, а на стойке висел прозрачный пакет с надписью «Солдем».
— Ты в порядке?
— Дай мне... минутку.
Ха-а, ха-а, ха-а…
Тяжело дыша, Фуюцуки пыталась выровнять дыхание. Её лицо было бледным и покрылось испариной. Если так присмотреться, она казалась ещё более худой, чем раньше.
— Прости.
Сам не зная за что, извинился я.
— Это потому что ты такой настырный, Сорано. Что мне сделать, чтобы ты меня забыл?
— Прости.
Снова неосознанно извинился я.
— Не извиняйся.
— Тебе нормально?
— Тяжело.
Она повернула ко мне свои незрячие глаза и улыбнулась.
Это была не та её обычная искренняя улыбка, в ней, казалось, сквозила затаённая грусть.
— В последнее время меня рвёт даже от воды. Поэтому мне ставят капельницу.
— Побочные эффекты? От сильных лекарств?
— От очень сильных. Уровень лейкоцитов падает, во рту куча стоматита появляется.
Передо мной сидела девочка, которая тяжело дышала и обливалась холодным потом прямо во время разговора.
— Испугался?
«Тебе лучше меня забыть».
Добавила она следом.
— Не испугался. Ни капли.
— ...Ты правда такой упёртый.
Сказав это, Фуюцуки отвернулась. И продолжила слабым голосом:
— Врач сказал, что примерно на следующей неделе у меня начнут выпадать волосы.
— Вот как.
— Вот это самое противное.
Сегодня Фуюцуки была очень разговорчивой.
Возможно, если бы она не озвучила свои страхи, она бы сломалась.
Или же просто впала в отчаяние.
— Я ведь не вижу, поэтому даже не понимаю, что со мной происходит.
Голос Фуюцуки всё больше дрожал от слёз. От этого мне самому становилось больно.
— Пытаться представить всё только на ощупь — это очень тяжело.
Хлюп…
В конце концов она всхлипнула и расплакалась.
Это было впервые. Впервые я видел её плачущей.
Чувство нежности заглушило болью в груди, и появилось ощущение, будто меня душат.
А потом Фуюцуки наконец тихонько пробормотала: «Хочу умереть».
Та самая Фуюцуки — я был поражён. Та Фуюцуки, которая всегда улыбалась.
Но о какой именно Фуюцуки идёт речь?
Не о той ли, которую я сам себе придумал и вообразил?
Разве та Фуюцуки, что сейчас прямо передо мной содрогается от рыданий, — не настоящая?
Что я могу сделать? Что же я могу сделать?
Может, в такой момент стоит хотя бы погладить её по спине?
На мгновение я засомневался, стоит ли её касаться.
Но человек, который мне так дорог, плакал, и я не хотел сидеть сложа руки.
Когда я коснулся её спины, она вздрогнула. Я думал, ей это не понравится, но, к моему удивлению, она промолчала. Я постарался сосредоточиться на том, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее.
— У нас в университете затеяли проект под названием «Детские фейерверки».
— «Детские фейерверки»?
— Проект в рамках волонтёрства в больнице — превратить детские рисунки в фейерверки. Наш университет скоро этим займётся.
Я говорил медленно, предлагая идею так, чтобы Фуюцуки успевала всё осмыслить.
— И я хотел спросить: не нарисуешь ли и ты тоже?
— Я?
— Да. Сегодня мы собираем рисунки и отправляем их пиротехнической компании, но на изготовление и подготовку уйдёт время, поэтому запуск назначен на конец сентября.
Поэтому, продолжил я:
— Поэтому давай постараемся. Осталось чуть больше трёх месяцев. Пусть это будет твоей целью — поправиться к этому времени.
«Зачем», — подала голос Фуюцуки.
— Зачем ты мне это говоришь?!
Для Фуюцуки её голос звучал довольно громко.
— Я же говорю, что мне тяжело! Почему ты говоришь такие жестокие вещи... мол, давай постараемся ещё...
Закрыв лицо руками, Фуюцуки разрыдалась.
Кап-кап…
Слёзы падали на белые простыни.
— Вот. Можешь потрогать?
Я взял незрячую Фуюцуки за руку и приложил её пальцы к одному предмету.
Это была та самая жёлтая закладка, которую я нашёл.
Как только она провела по ней пальцами, на её лице отразилось изумление.
— Это... моя?
— Прости, я её прочитал.
— ...Это нечестно. ...Слишком нечестно.
Хнык-хнык…
Всхлипывая, она вновь залилась слезами.
Я сжал её плечи и, вытащив наружу весь имеющийся во мне позитив, произнёс:
— Но ведь лучше, когда есть цель.
Я хотел во что бы то ни стало подбодрить эту девушку, которая, будучи сама глубоко раненой, собиралась пожертвовать свои волосы другим.
— Вместо того чтобы вот так плакать, лучше иметь цель. Давай бороться. Да, я не могу облегчить твои страдания от болезни. Но я буду приходить к тебе, буду слушать тебя, буду тебя подбадривать, поэтому...
«Давай бороться».
Хоть я и знал, что она не видит, я улыбнулся.
Улыбка может передаться через голос, через атмосферу, пусть даже на один процент. И одного процента было бы достаточно. Натянув на лицо улыбку, я старался вселить в неё надежду.
— У меня всё будет хорошо?
— Всё будет хорошо.
— У меня получится бороться?
Фуюцуки вся заливалась слезами. Поглаживая её по спине, я повторял: «Всё будет хорошо, всё будет хорошо».
— ...Мне тоже, —
хриплым голосом начала Фуюцуки.
— Мне ведь тоже можно нарисовать фейерверки?
— Конечно.
— Тогда пообещай мне кое-что. Когда я нарисую, я сверну бумагу, и ты не будешь смотреть, что там.
— Хорошо.
— Отвернись, пожалуйста.
— Хорошо.
— Точно отвернулся?
— Отвернулся.
Когда я подал ей цветные карандаши, которые она попросила, Фуюцуки тут же быстро нарисовала что-то.
— Тебе помочь?
— С этим я и сама справлюсь.
Когда я взял у неё бумагу, плотно свёрнутую в восемь раз, она ещё раз строго предупредила меня ни в коем случае не подглядывать.
＊
Наступил День моря, а вместе с ним начались летние каникулы.
В большинстве университетов они, как правило, длятся с августа по сентябрь.
У нас же расписание оставалось таким же, как в начальной и старшей школе. Кажется, всё из-за того, что студенты с факультета Наруми с конца июля по конец августа уходят на месячную морскую практику. К тому же сессия первого семестра у нас проходит в сентябре, сразу после каникул, что тоже довольно необычно по сравнению с другими вузами.
Под стать своему названию, День моря выдался ясным и знойным.
На волонтёрских занятиях мы впервые за долгое время играли с детьми все втроём. У малышей Наруми пользовался безоговорочным успехом: стоило ему появиться, как мальчишки бежали к нему с восторженными криками «Братик!». Меня, к слову, они называли более официально — «братец».
После занятий мы с Хаясэ и Наруми заглянули в палату к Фуюцуки.
С каждой нашей встречей она казалась всё худее.
— Как ты? — спросил я.
— Понемногу, — с неопределённой улыбкой ответила Фуюцуки, и было неясно: то ли ей стало немного легче, то ли немного хуже.
Колючие нотки в её голосе уже заметно сгладились.
Но выглядела она просто измученной.
Наруми с кансайским акцентом рассказывал о своей подработке, словно о героических подвигах, а Хаясэ холодно его осаживала. Но даже глядя на их перепалки, Фуюцуки могла выдавить лишь слабую, вежливую улыбку.
На обратном пути из больницы мы покрывались потом от одной лишь ходьбы.
По дороге зашли в комбини за мороженым. Наруми выбрал фруктовый лёд со вкусом газировки, и мы, поддавшись его примеру, взяли такой же. Так мы и шли втроём, поедая мороженое на ходу.
Стоило с хрустом раскусить голубой лёд, как рот тут же наполнился прохладой и до боли знакомым вкусом газировки.
— Ой-ёй! — Наруми откусил подтаявшее мороженое снизу.
Несмотря на вечер, солнце стояло ещё высоко. Под его палящими лучами мы изо всех сил старались съесть мороженое до того, как оно растает. Хаясэ с её маленьким ротиком и вовсе не успевала.
— Эй, Хаясэ, не закапай всё, — предупредил я.
— Так оно же само течёт! — возмутилась она, разворачиваясь к Наруми.
— Э-э, не поворачивайся сюда!
После его слов она снова повернулась ко мне.
Мы с Наруми, зажав Хаясэ между нами, наперебой запричитали: «Воу-воу!», «Осторожней!». От этой нелепой ситуации я не выдержал и рассмеялся.
— Хватит смеяться! — недовольно буркнула Хаясэ.
И в этот самый момент недоеденный кусок мороженого плюхнулся на асфальт.
Увидев это, мы все втроём разочарованно протянули: «Э-э-х», — и переглянулись.
И тут нас почему-то прорвало на смех. То ли это была реакция на то, что в больнице мы сидели с плотно сжатыми губами, но сейчас мы хохотали во весь голос, словно кто-то вытащил пробку. Хаясэ жаловалась, что у неё уже болит живот, а Наруми причитал: «И нафига мы вообще взяли одинаковое мороженое?».
— Рановато, конечно, но как насчёт бургеров на ужин? Тут же в Цукисиме есть местечко, — предложил Наруми.
Я согласился, но Хаясэ недовольно протянула:
— Э-э-э…
— А чего хочешь ты, Хаясэ? — спросил Наруми.
— Есть тут одна раменная, в которую я давно хотела зайти.
Оказалось, эта раменная находится чуть дальше станции Мондзэн-Накатё, под эстакадой скоростной автомагистрали. Хаясэ слышала от старшекурсников, что там очень вкусно, и с тех пор хотела её проверить. Но зайти туда одной ей не хватало смелости, а напрашиваться к ребятам постарше со словами «Пойдёмте со мной!» она стеснялась.
— А с нами, значит, можно?
Я одарил её холодным взглядом, на что Хаясэ лишь кокетливо рассмеялась:
— Ну да.
Наруми заложил руки за голову.
— Ну, тогда поехали на метро от Цукисимы, — сказал он и вдруг добавил на удивление спокойным голосом: — Слушайте, давайте больше не будем заваливаться к Фуюцуки всей толпой.
— Ты прав, — с серьёзным лицом кивнула Хаясэ.
Увидев, как Фуюцуки плохо, мы не пробыли в палате и пятнадцати минут.
Конечно, когда больному нездоровится, не стоит задерживаться — это правильно. Но сегодня мы просто чувствовали себя там не в своей тарелке.
Мы просто не могли смотреть на её страдания. И это тяжёлым грузом ложилось на сердце.
— У меня же на каникулах эта морская практика. Так что в общагу я вернусь только к концу августа, — сменил тему Наруми.
— Да ты что? — удивилась Хаясэ.
— А ты не знала? У нас на факультете всегда так. Будем огибать Японию на учебном судне.
— Привези мне в подарок карамель со вкусом чингисхана, — попросила Хаясэ.
— Я вообще-то не развлекаться еду, — смущённо рассмеялся Наруми, но я почему-то был уверен: он обязательно её привезёт.
— Значит, будем навещать Кохару по очереди? — спросила Хаясэ.
И тут у меня само вырвалось:
— Я буду ходить.
— Один?
— Угу.
— А как же я?
— Не надо. Лучше позволь мне ходить к ней одному.
— Хорошо, — понимающе кивнула Хаясэ. — Но учти, я тогда возьму на себя подготовку к фейерверкам. Как думаешь, фейерверк поможет Кохару вспомнить?
— Не узнаем, пока не попробуем.
— Это да, — согласилась она, и между нами повисла тяжёлая тишина.
— В конце концов, это изначально лишь слепая надежда. Уже того, что мы покажем фейерверк Фуюцуки и детям, будет вполне достаточно.
Хаясэ и Наруми переглянулись и согласно кивнули.
— Слушай, а ты на каникулах к родителям не поедешь? — спросил Наруми.
— Я не планировал. Кстати, Хаясэ, а ты откуда родом?
— Я-то? А я с родителями живу.
— В смысле, прямо в Киёсуми-Сиракава? Жить с родителями в пределах двадцати трёх районов Токио… Да ты же настоящая богачка!
— Значит, сегодня госпожа богачка угощает нас раменом! — со смехом подхватил Наруми.
— Ещё чего! У меня родители — простые слу-жа-щи-е! — почему-то нараспев, по слогам произнесла Хаясэ, и мы с Наруми громко расхохотались.
Вместе с надувшей щёки Хаясэ мы спустились в метро и втроём поехали есть рамен.