Глава 5. Звук фортепиано
◎
«Эта маленькая белая точка — злокачественная опухоль».
Когда врач произнес эти слова, я слушала его так, словно речь шла о ком-то другом.
Легкая слабость, головная боль — ничего серьезного.
Опухоль размером с ноготь на мизинце удалили быстро.
Простое вмешательство, обошлись даже без скальпеля. Успешно.
«Легко отделалась», — подумала я. И свято поверила, что на этом всё закончится.
А спустя несколько лет пошли метастазы.
— Начнем курс химиотерапии.
Эти слова врача открыли врата в ад.
Чтобы остановить рост раковых клеток, в вены вливают тяжелейшие токсины.
Злокачественные клетки перестают делиться, но вместе с ними сдаются и здоровые.
К чему это привело?
Сначала накатила дикая тошнота и диарея.
Затем клочьями полезли волосы.
Даже дома приходилось кутаться в вязаную шапочку.
Постепенно ушел сон.
От бессонницы голова сделалась тяжелой и мутной.
Начала подводить память. Кажется, врачи называют это «химиомозгом».
События вчерашнего дня или то, что было пару дней назад, вспоминались с огромным трудом.
«Стой, о чем я только что думала?» Мысли путались, сводя с ума от раздражения.
Но со временем притупилось и это. Я перестала думать. Превратилась в пустоту. Просто существовала в глухом оцепенении.
Однако порой внезапно накрывала липкая, удушающая тревога. Почти каждый день я рыдала в одиночестве.
Налицо были все признаки депрессии.
Почему именно мне выпали эти муки?
Я проклинала судьбу.
Проклинала саму себя.
«Лучше просто сдохнуть прямо сейчас», — вот и всё, к чему я пришла.
«А что, если обмотать шею полотенцем?»
«Или спрыгнуть с крыши?»
«Или вскрыть вены?»
«Или откусить язык?»
Мысли о смерти стали повседневностью.
Но семья не позволила мне уйти.
«Живи. Пожалуйста, просто живи».
И я принимала на себя всю невыносимую тяжесть их молитв.
Можете себе представить?
Насколько же это мучительно — когда от тебя требуют жить, тогда как ты жаждешь лишь смерти.
Так вот оно как.
Значит, вот что такое ад при жизни.
＊
С того самого дня, как Кохару Фуюцуки переслали то дурацкое видео с признанием, от нее не было ни слова.
Мы не виделись целую неделю. И дело не в смущении или неловкости — мы просто физически не могли пересечься.
Усио Наруми и Юко Хаясэ оказались в той же лодке. Мы то и дело переписывались.
Юко: 【С тех пор кто-нибудь связывался с Кохару?】
Усио: 【Я нет】
Сорано: 【Я тоже】
Даже под моим «Эй, ты там как?» отметка о прочтении так и не появилась.
Трубку она, разумеется, тоже не брала. Ни в LINE, ни по обычной сети — абонент недоступен.
В университете Кохару не появлялась.
Да что же всё-таки стряслось?
Внутри расползалась бездонная тревога.
В понедельник она пропустила первую пару. На нашем излюбленном месте на террасе пустовало кресло.
Там было так тихо, словно человека по имени Кохару Фуюцуки никогда не существовало в природе.
Сидя в одиночестве за столиком, я провожал взглядом облака и тянул газировку из бутылки.
Сладкие пузырьки лопались на языке, обжигая горло.
Убивать время вдвоем на террасе студенческого кафетерия после первой пары в понедельник...
Я думал, так будет всегда.
Я жую ранний обед, а Кохару рядом потягивает переслащенный чай с молоком. Мы болтаем о пустяках, она смеётся.
Почему-то я свято верил, что этому не будет конца.
— И где же ты, Фуюцуки…
«Я ведь говорила, автоматы с напитками — это русская рулетка. Терпеть не могу газировку, и если вдруг попадается, горло потом просто огнём горит».
Она и правда вечно жаловалась на ненавистную шипучку. Вспоминая её голос, я продолжал следить за небом.
По голубому своду справа налево лениво ползло одинокое пушистое облачко. Откуда-то доносился птичий гомон, а проходящие мимо студентки весело о чём-то щебетали.
— Эх, как же хочется услышать её голос...
Слова сорвались с губ сами собой. Стоило осознать собственную фразу, как щеки медленно залило краской.
Отмахиваясь от нелепого смущения, я выхватил телефон и открыл LINE.
Сорано: 【Ты сегодня придёшь в универ?】
Вчерашнее сообщение так и висело глухим «не прочитано». Игнорирует? Или вообще заблокировала? В голову лезла всякая дрянь. В горле встал ком. Дышать сделалось тяжело, сердце болезненно сжалось, наливаясь свинцом.
— Это что еще такое? Неразделённая любовь?
Но чутье вопило: дело в другом. С Кохару стряслось что-то куда более серьёзное. На душе скребли кошки.
Безумно хотелось её увидеть.
Просто увидеть, чтобы убедиться: она здесь, она не исчезла.
Близкие пропадают в мгновение ока. Растворяются, словно их никогда и не было.
С отцом вышло точно так же. Просто взял и шагнул в пустоту.
«Раз она тебе так дорога, я заберу её», — словно шепнул кто-то невидимый и с корнем вырвал то, что я так бережно прятал в себе.
За что мне это? Что я такого сделал?
— Видать, в прошлой жизни я крепко нагрешил…
Оставалось лишь цепляться за прошлые жизни, фатум и прочую мистику, над которой я не властен.
Едва сдерживая жгучие слёзы, я бессильно уронил голову на руки.
— Доброе утро.
Я тупо пялился на ползущего по асфальту муравья, когда над ухом раздался голос Хаясэ.
Я поднял взгляд. На Юко не было лица.
— Хаясэ, ты в порядке?
Тут уж впору было затревожиться за неё саму. То ли макияж потёк, то ли дело в жутких тенях под глазами, но выглядела она как тяжелобольная панда.
— Непривычно видеть тебя такой помятой.
— А я кажусь железной?
— Ну, те, кто вечно прёт напролом, обычно так и выглядят.
— С виду, может, и не скажешь, но психика у меня хрупкая.
Хаясэ и правда сутулилась так, будто из нее разом вынули стержень.
— Кохару так и нет, да?
Она всё еще ждала чуда. Ждала, что Кохару вот-вот выскочит из-за угла со своей фирменной улыбкой: «Заставила поволноваться, да? Хе-хе». Юко отчаянно цеплялась за этот мираж. И я прекрасно её понимал.
— Может, всё из-за того дурацкого видео, что я ей переслала?
— Какого еще дурацкого?
— Ну, я же, по сути, высмеяла чужое признание в любви.
— А, ты об этом.
Наверное, Хаясэ просто не привыкла терять людей. Мне, с детства наблюдавшему вечную чехарду приходящих и уходящих взрослых, всё это давалось не так болезненно.
Ложь.
Беру свои слова назад. Исчезновение Кохару било наотмашь, вышибая дух.
— Да что ж с ней стряслось… — пробормотал я.
Хаясэ лишь повела плечами:
— Кто знает.
— …
— …
Повисла тягостная пауза.
— Слушай, насчёт промежуточных, — попытался я хоть как-то разрядить обстановку. — Не сможешь надыбать билеты прошлых лет у старшекурсников?
— Да, в принципе, могу.
— Дашь отксерить, а? С меня обед в буфете.
— Без проблем.
Я-то ждал, что она возмутится: «Какая дешёвая плата!», но Юко витала где-то далеко.
Попытка отвлечься провалилась — все её мысли съедала тревога за Кохару. Хаясэ тупо смотрела под ноги, пустым взглядом провожая вереницу муравьев.
И в этот момент…
— Сорано!
Голос Наруми.
Усио нёсся к нам, отчаянно размахивая руками. Со своей мощной комплекцией он сейчас до одури напоминал регбиста. Студенты с испугом шарахались с его пути. Еще бы — столкновение с такой тушей грозило травмами, как от встречи с грузовиком.
Добежав, Наруми упёрся ладонями в колени, жадно хватая ртом воздух.
— Что стряслось? — спросил я.
— Ты чего несёшься как ошпаренный? — подхватила Хаясэ.
— Фух… фух… от Цукисимы… бегом… — урывками выдавливал Усио.
Судя по всему, он рванул прямо от станции Цукисима. А это, на минуточку, целый километр. Мелькнула бредовая мысль: в правила дорожного движения давно пора внести пункт, запрещающий подобным горам мышц носиться по тротуарам.
Только я открыл рот для дежурной колкости, как Наруми выдал то, чего я никак не ожидал.
— Я видел Фуюцуки.
Мы с Хаясэ переглянулись.
— Где?!
— Она шла со стороны Синтомитё. Свернула в какую-то крупную больницу.
От слова «больница» меня обдало холодом.
В памяти яркой вспышкой резануло прошлое Кохару.
Рак. Метастазы. Химия.
Неужели снова рецидив? Голову будто сунули в печь.
«Должен её увидеть». Эта мысль выжгла все остальные.
— Спасибо. Я за ней.
— Я с тобой! — Юко мертвой хваткой вцепилась мне в рукав рубашки.
— А ты, Наруми? — спросила она.
— Простите… Профильный предмет. Прогулять вообще никак.
— Забей, вдвоем сбегаем! — бросил я.
— Вы хоть дорогу-то знаете?! — крикнул Усио в спину.
Я помахал телефоном, не сбавляя шага:
— По навигатору найдем! Спасибо!
— Осторожнее там!
Мы неслись как одержимые, пока не сбилось дыхание. Задыхаясь, переходили на шаг — и тут же снова срывались на бег. В боку бешено кололо, на языке осел железный привкус крови. Легкие полыхали огнём. Какое это имело значение? Плевать. Быстрее. Хоть на секунду быстрее — лишь бы своими глазами увидеть Кохару.
＊
От Синтомитё до Цукисимы — всего одна остановка на метро. Я поколебался долю секунды и рванул с места. Чем спускаться под землю и ждать поезда, быстрее добежать на своих двоих.
Хаясэ на своих каблуках сошла с дистанции в самом начале. «Слушай, беги пока без меня!» — крикнула она в спину. Дальше я мчался один.
Громаду клиники стало видно уже с моста Цукуда.
Одолев два километра, я окончательно выдохся. Похожая на современную крепость, больница состояла из переплетения малоэтажных и высотных корпусов, поражая роскошью.
«Обалдеть, тут даже висячие сады есть. Сразу видно — крупная столичная клиника».
На первом этаже пахло не хлоркой и лекарствами, а свежесваренным кофе. Богатое убранство заставило меня усомниться в собственных глазах: источником аромата оказалась сетевая кофейня с зелёным логотипом. Рядом ресторан. И почему-то картинная галерея. Настоящий фешенебельный отель. Я почувствовал себя здесь до нелепого чужим.
Мелькнула мысль, что и администраторы тут одеты как швейцары. Но нет, передо мной оказалась самая обычная регистратура.
— И-извините… Можно вас на секунду?
— Д-да. Вы у нас впервые?
Я хватал ртом воздух, и девушка за стойкой отшатнулась в лёгкой растерянности.
— В этой больнице… у вас нет пациентки по имени Фуюцуки? Кохару Фуюцуки?
Улыбка девушки мгновенно заледенела.
— Мы не имеем права разглашать личную информацию…
— Пожалуйста! Я уже несколько дней не могу до неё дозвониться!
Отчаяние захлёстывало с головой. Я понимал, что несу бред, но не мог остановиться. Я хотел знать. Хотел ответов. Хотел её увидеть. Увидеть Кохару Фуюцуки.
— И тем не менее…
К стойке подошел мужчина с дежурной улыбкой — судя по всему, старший смены. По одному его виду стало ясно: так улыбаются буйным и подозрительным личностям.
— Возникли проблемы?
— Извините. Всё в порядке.
Какое там «в порядке»… Я резко развернулся и зашагал прочь от регистратуры.
Я творю немыслимую дичь. Понимаю. Прекрасно понимаю.
И в этот момент…
Гу-ух…
Земля покачнулась под ногами.
От лёгкого кислородного голодания перед глазами побелело. Ноги подкосились, я рухнул на стул в вестибюле и бессильно уронил голову на грудь. И когда я в последний раз так выкладывался на бегу?
Дзинь-дон…
Раздался электронный перезвон, и механический голос из динамика объявил: «Номер сто семь».
На миг мелькнула надежда: если посидеть здесь, то, возможно, услышу её имя. Но, судя по всему, в этой клинике пациентов вызывали только по номерам. Сколько ни сиди, сгорбившись на стуле, шансов услышать «Фуюцуки» — ноль.
— Да куда же ты делась…
Я вытащил смартфон и открыл LINE.
Как и ожидалось, вчерашнее сообщение висело мёртвым грузом. Не прочитано.
Фуюцуки, Фуюцуки, Фуюцуки.
Все мысли сводились только к ней.
— Сорано!
В вестибюль влетела запыхавшаяся Хаясэ.
— Ты на метро?
— Нет, поймала такси.
Лицо Юко раскраснелось от спешки, грудь тяжело вздымалась.
— Ну что? Кохару здесь?
— В регистратуре молчат. Политика конфиденциальности.
— Дурак. Естественно, они не скажут! Хотя… да, логично. Понятно.
Во взгляде Хаясэ вспыхнула решимость.
— Придётся искать самим. Я возьму на себя старый корпус по соседству. Найдёшь — пиши.
Юко сорвалась с места, а я отправился прочёсывать основное здание. Двенадцать этажей. Чтобы не вызывать подозрений и не привлекать охрану, я напустил на себя уверенный вид человека, точно знающего номер нужной палаты, и методично обходил крыло за крылом. Чем выше я поднимался, тем сильнее в нос бил резкий запах дезинфекции — тот самый, настоящий больничный дух.
По логике вещей, её следовало искать в офтальмологии. Я напряженно высматривал в коридорах фигурку с белой тростью. Никого.
Фуюцуки, Фуюцуки, Фуюцуки.
В голове билось только это имя.
От Хаясэ — ни вестей, ни сообщений.
«Где же ты?!»
Тревога скручивала внутренности тугим узлом.
Добравшись до педиатрии, я мысленно поставил крест на этом этаже и уже собрался повернуть назад, как вдруг…
「♪」
Раздались звуки фортепиано. Тихий коридор наполнился плавной мелодией. От этих знакомых переливов сердце ёкнуло и забилось быстрее. Перед мысленным взором тут же всплыл изящный профиль играющей Фуюцуки.
Я подошел к открытым дверям детской игровой комнаты. Пастельно-голубые обои, на полу — мягкие жёлто-зелёные коврики-пазлы. На полках теснятся игрушки и книжки с яркими картинками, а в самом центре сидит около десятка малышей. Три мамочки с нежностью наблюдают за своими чадами. У стены стоит пианино, а к краю клавиатуры прислонена белая трость.
Дыхание перехватило.
За инструментом сидела Фуюцуки. Она плавно перебирала клавиши, слегка покачиваясь в такт мелодии. Её длинные тёмные волосы мерно взлетали в такт движениям.
Что это за мотив? Похоже на церковный гимн.
— Милость Твоя-а так безграни-ична… ♪
Раздался лёгкий, нежный голос. Звонкий и чистый, достойный профессиональной певицы. Малыши неумело, но старательно начали ей подпевать.
Стоило мне услышать её голос, как тело от макушки до кончиков пальцев прошила такая волна облегчения, что я едва устоял на ногах.
«Я нашёл её. Нашёл.
Слава богу. Какое счастье.
Она не исчезла. Не растворилась без следа. Слава богу».
— Грехи-и и печа-али Он забира-ает… ♪
Ни о чём не подозревающая Фуюцуки беззаботно выводила ноты.
«Ничего себе, как круто поёт».
Из груди помимо воли вырвался нервный смешок. Зрение затуманилось. Защипало в глазах, и по щекам покатились горячие слёзы.
Дрожащими пальцами я достал смартфон и отбил сообщение Хаясэ.
Сорано: 【Нашёл】
Юко: 【Где?!】
Сорано: 【В детской игровой на этаже педиатрии】
Юко: 【И что она там делает?】
Сорано: 【Поёт детишкам песенки】
В ответ прилетел стикер с совершенно нечитаемой эмоцией, какого я у неё отродясь не видел.
Встретившись с Хаясэ, мы замерли в холле педиатрии, ожидая конца импровизированного концерта. Выступление Фуюцуки в роли «поющей сестрёнки» продлилось минут пятнадцать. За дверьми раздался дружный детский хор: «Спасибо вам большо-о-ое!», и с весёлым «Пока-пока!» Кохару появилась в коридоре.
— Идём, — бросил я Юко.
Она молча кивнула и шагнула следом.
И что мне ей сказать? Прошла всего неделя, но казалось, будто минула целая вечность. Пульс грохотал в ушах. Чёрт. С чего начать?
— Фуюцуки!
Она вздрогнула всем телом. Что-то в её реакции царапнуло меня своей неестественностью.
— Извини, Фуюцуки. Это я, Сорано. Я позади тебя.
Обращаясь к незрячему, всегда лучше называть своё имя — я усвоил это с самого начала. Поначалу так и делал, но со временем Кохару привыкла и стала безошибочно узнавать меня по голосу.
Но сейчас мой голос не вызвал в ней никакого отклика.
Чувство неправильности происходящего стремительно перерастало в липкую тревогу. Привычного беззаботного «А-а, Какэру-кун!» не последовало.
Обернувшись, она уставилась в мою сторону с откровенным испугом.
Накатил животный страх. Кровь застыла в жилах, во рту мгновенно пересохло. Желая хоть как-то сбросить оцепенение, я неуклюже попытался отшутиться:
— Обыскался вас. Уделите мне минуточку, миледи?
Обычно Кохару со смехом подыгрывала. Отвечала какой-нибудь забавной нелепицей в духе «Вы кто такой?» или «Вы обознались!».
Но сейчас она напряжённо бросила:
— Да.
Что это значит? И ледяной ответ, и дрожащий тон — всё было чужим.
Мы втроём поднялись на этаж выше, в тот самый висячий сад. Хаясэ потянулась, чтобы взять её под руку, но Фуюцуки мягко отстранилась и пошла сама, цепляясь за поручень.
Настоящий зелёный оазис на крыше: деревья, аккуратно подстриженный газон, в кустах пестреют яркие бутоны азалии. Миновав обвитую зеленью арку, мы вышли к уединённой скамейке и усадили на неё Фуюцуки. Только сейчас я заметил, что на ней надета пушистая больничная пижама пастельных тонов.
Вот мы и оказались лицом к лицу, но слова застряли в горле. Затолкав бушующие эмоции как можно глубже, я выдавил самую банальную фразу:
— Давно не виделись.
Хаясэ присела рядом и, выдохнув «Мы так волновались», накрыла ладонь Фуюцуки своей.
— Почему ты не выходила на связь?
От внезапного прикосновения Фуюцуки вздрогнула и вся сжалась в комок.
Что-то катастрофически не так.
Она несмело приоткрыла губы, протянула робкое «Эм…» и произнесла слова, которые швырнули меня в бездну.
— Мы с вами где-то встречались?
Именно это она и сказала. Так, словно в буквальном смысле встретила нас впервые в жизни.
Хаясэ в шоке распахнула глаза. Едва слышно прошептав «Не может быть», она перевела ошарашенный взгляд на меня.
Естественно, я тоже не верил собственным ушам.
Голос предательски дрогнул от напряжения:
— Ты сейчас серьёзно?
— Ии… — коротко пискнула она, съёжившись.
Незнакомец, чьего лица ты не видишь, вдруг обращается к тебе с агрессивным напором. Разумеется, это вызывает дикий страх.
— Прости.
Я глухо извинился, пытаясь успокоить не столько её, сколько самого себя.
«Мы наконец-то нашли её. Наконец-то встретились. Так что всё это значит?!»
Сердце колотилось о рёбра. В глазах потемнело. Я до боли зажмурился и запрокинул голову; яркое полуденное солнце палило так нещадно, что мир закружился каруселью. К горлу подкатила тошнота.
— Это ведь… не шутка? — выдавил я.
Голос звучал так, будто я зачитывал приговор. Если это дурацкий розыгрыш, то самое время его заканчивать. Я молился всем своим существом, чтобы она рассмеялась.
— О какой шутке вы говорите?
Это не шутка.
— И вообще, вы кто такие?! Я сейчас позову на помощь!
Это совсем не шутка.
Жестокая реальность обрушилась на нас бетонной плитой. Сидящая рядом Хаясэ судорожно глотала слёзы.
— Вот как…
Фраза вырвалась сама собой. Но стоило мне принять этот факт, как ледяная паника отступила, оставив внутри странную твёрдость.
— Приятно познакомиться. Меня зовут Сорано. Сорано Какэру. А это — Хаясэ…
＊
После разговора с Фуюцуки мы решили для начала вернуться в общежитие.
Из больницы мы вышли уже под вечер. Воды реки Сумида под мостом Цукуда окрасились в оранжевые тона. Несмотря на то, что было еще светло, на мосту уже зажглись фонари. Видимо, вид у меня был донельзя мрачный — меня даже облаял чей-то той-пудель, выведенный на прогулку.
От бессилия я подобрал с земли мелкий камешек и швырнул его с моста в реку.
«Я тоже», — всхлипнула Хаясэ, подбирая камешек и бросая его следом.
Подхватив порыв Хаясэ, я бросил ещё один.
Плюх…
По воде пошли круги. Но слишком уж крошечные. В душе у меня бушевал настоящий шторм, а водная гладь перед глазами оставалась невыносимо спокойной. Сколько бы камней мы ни швыряли, она всё равно сохраняла безмятежность. С Фуюцуки случилась такая беда, а эта река... Её безграничное спокойствие казалось мне непростительным.
«Не хочется даже рябь на воде поднимать».
Вспомнив эти свои слова, когда-то сказанные вскользь, я осознал, насколько сильно привязался к ней. И вдруг невольно закричал:
— А-а-а!
Хаясэ тоже кричала, яростно швыряя камни.
На этот раз нас облаяла чихуахуа.
— Вы в порядке? — окликнул нас выгуливавший её мужчина средних лет.
В его вопросе слышалась не столько забота, сколько желание убедиться, не представляем ли мы опасности. По правде говоря, он уже держал наготове телефон с таким видом, будто собирался звонить в полицию.
Мы пустились наутёк.
Так Хаясэ и увязалась за мной до самой нашей с Наруми комнаты в общежитии.
Точнее будет сказать, что я шёл как в тумане, а когда очнулся, Хаясэ уже стояла вместе со мной перед дверью.
Стоило открыть дверь, как в нос ударил густой запах чеснока. Кажется, Наруми как раз жарил гёза. «О, с возвращением! Будете?» — от этого беспечного тона мне едва не захотелось расплакаться. А вот Хаясэ, шмыгая носом, возмущённо выпалила: «Ну и вонь!»
На круглом столе посреди комнаты красовалось пятьдесят жареных пельменей.
— Ну чё, давайте проясним ситуацию, — Наруми макнул гёза в уксусно-соевый соус и запихнул в рот вместе с рисом.
— В вошкрешенье Шорано ш...
— Ты прожуй сначала!
— И почему он такой беззаботный?
Хаясэ потёрла переносицу. Она даже перешла на «он». Наруми сглотнул.
— Короче, расклад такой, — начал он.
В воскресенье, после университетского фестиваля, я поцеловался с Фуюцуки.
— Дальше, понедельник. В тот день вы с ней не виделись, так?
— Ага. На лекциях её не было, — кивнул я.
— А вечером в понедельник, в кафешке с мондзяяки, я отправила ей то видео с признанием, — скрестив руки на груди, добавила Хаясэ.
После этого прошла целая неделя: мы не виделись, она не выходила на связь. А когда наконец встретились, она вела себя так, будто потеряла память.
— Мы даже пытались убедить её, что мы друзья, но она всё наотрез отрицала.
— А у Фуюцуки разве с собой телефона не было? Показали бы переписку в LINE, и всё стало бы ясно, — удивился Наруми.
— Я тоже так подумала. Попросила её показать телефон, а там... — Хаясэ запнулась.
— Ну и чё там? — поторопил её Наруми.
— У неё экран был разбит вдребезги, — закончил я за неё мысль.
Хаясэ закивала: «Вот-вот».
— Там всё было в паутине трещин, живого места не осталось. А она ещё выдала в своём духе: „Звонить-то я по нему могу! А вот с экраном как-то не получается управляться“ — вообще не улавливая суть.
Наруми громко расхохотался и хлопнул себя по бедру:
— Вполне в духе Фуюцуки!
— Да тут не до смеха вообще-то! — возмутилась Хаясэ, приподнимаясь с места.
— Ясен пень, что ситуация паршивая. Но если мы тут все раскиснем, лучше никому не станет, так ведь?
— Это ты так говоришь, потому что сам её не видел.
Из груди Хаясэ вырвался сдавленный всхлип.
— Мне так... так жалко Кохару...
— Э-э, ну хорош сырость-то разводить!
Я понимал, почему она плачет. Услышать из уст Фуюцуки, с её совершенно невинным выражением лица, это «А вы кто?» — было невыносимо тяжело.
Казалось, всё, что было между нами, просто обнулилось.
Ведь нам было так весело вместе. Мы столько смеялись. Так радовались каждому моменту. Взять и смириться с тем, что всё это исчезло без следа, ответив «Ну ладно, раз так» — просто невозможно.
Что вообще произошло? Почему Фуюцуки стала такой?
Пережить тяжелую болезнь, потерять зрение, с таким трудом поступить в университет — и после всего этого получить новое жестокое испытание... Если бог и правда существует, то он слишком жесток.
— Ну, ну, слезами горю не поможешь. Мы же хотим как-то всё исправить, верно?
— И как мы всё исправим?
— Может, мы сможем что-то сделать?
— Да что именно «что-то»?! — истерично крикнула Хаясэ.
— ...
— ...
— ...
Повисло молчание. Из коридора эхом донёсся густой мужской смех из соседней комнаты.
Наруми медленно поднялся на ноги.
— Ладно, давайте делать то, что в наших силах, — сказал он.
И начал рыться в запасах еды на холодильнике.
— Сорано, Хаясэ, будете мисо-суп?
— Ты что, мамочка наша? — по привычке вставил я.
— Риса тоже навалом, так что накладывайте добавку.
— Говорю же, вылитая мамочка.
Хаясэ наконец не выдержала и фыркнула.
— Сорано, не смеши меня!
— Ну а чего плакать-то? Слезами не поможешь.
— И почему ты-то такой беззаботный?
— Беззаботный? Чего?! Какой ещё беззаботный? Быть такого не может! — вспылил я, повысив голос.
Наруми примирительно развёл руками.
— Так, брейк. Давайте лучше есть гёза, пока не остыли. М?
— Не буду. Я не хочу, — надулась Хаясэ. Кажется, я перегнул палку.
— Да чё нам между собой грызться? На вот, ешь гёза.
«Точно мамочка», — вяло отозвалась Хаясэ и отправила в рот один пельмень.
— ...Вкусно.
— А то! — с самодовольным видом усмехнулся Наруми.
Хаясэ метнула в него обиженный взгляд и начала уплетать гёза один за другим. Для человека, который минуту назад отказывался есть, аппетит у неё был отменный.
— Эй, всё-то не съедай!
— Ещё чего. Когда я не в настроении, у меня просыпается зверский голод. Кроме гёза есть ещё что-нибудь?
— Кстати, Наруми вроде говорил, что ему из дома сосиски прислали.
Стоило мне бросить взгляд на холодильник, как Наруми с наигранно преувеличенной кансайской реакцией заслонил его грудью.
— Не-е-ет!
— Это же моё самое любимое лакомство! Сосиски-улитки! Они так колечком закручены...
— Звучит офигенно вкусно! Давай доставай, не жмись! — Хаясэ схватила Наруми за плечи, пытаясь оттащить его от холодильника.
— Не дам, не дам! — сопротивлялся тот, мотая головой.
Глядя на них, я смеялся до колик в животе.
До поступления в университет я и представить не мог, что буду так дурачиться с друзьями.
Жарить гёза, ломать голову над проблемами, плакать, ссориться и пытаться решить всё своими силами.
Возможно, это наивный подход.
Возможно, мы найдём лишь самые неуклюжие решения.
И всё же мне казалось, что в этом нашем отчаянном барахтанье нет ничего плохого.