Глава 4. Мондзя

*

В Цукисиме есть «Мондзя-стрит» — улица, где полным-полно заведений, подающих мондзяяки, и в воздухе витает аромат соуса. Она находилась недалеко, и я всё думал, что когда-нибудь туда загляну, но подходящего случая так и не представилось, и я даже забыл, что Цукисима славится своими мондзяяки.

Это произошло на следующий день после того, как мы с Фуюцуки поцеловались. Я сидел в мондзя-ячной в Цукисиме.

Для меня это был вообще первый поцелуй в жизни. Я совершенно не понимал, как уложить в голове вчерашние события, и после долгих терзаний пришёл к выводу, что остаётся только просить совета у Наруми. Выслушав меня молча, он выдал: «А погнали-ка поедим мондзя».

Заведение оказалось крошечным, всего на шесть столиков со встроенными тэппанами. Внутри было не протолкнуться, но нам повезло занять места уходивших посетителей.

От того, что вокруг были сплошные взрослые, мне стало не по себе. Для студента-домоседа, который хоть и поступил в университет, но в основном целыми днями валяется в общаге, просто сходить куда-то поесть с другом — уже маленькое приключение.

— Слушай, а разве кансайцы едят мондзя? Вы же вроде по окономияки выступаете?

Я сел на круглый табурет без спинки и заглянул в меню. Окономияки там и в помине не было, зато тянулся бесконечный парад всевозможных видов мондзя.

Дзинь-дзинь…

Сидящий напротив Наруми привычным движением орудовал лопатками, шинкуя обжаренную капусту. Когда такой суровый амбал управляется с лопатками перед раскалённой плитой, он выглядит точь-в-точь как зазывала в какой-нибудь палатке на ночном фестивале.

— У меня мамка родом из Гуммы, так что я наполовину кансаец, наполовину кантоец. Мы дома часто такое готовили.

— Чего ещё за «наполовину»? И вообще, Гумма — это разве Канто?

— Ты сейчас половину Японии против себя настроил.

Наруми свирепо зыркнул на меня.

— Давай просто делай мондзя, — отмахнулся я.

Он влил жидкое тесто, приправленное вустерским соусом, в капустное кольцо.

Ш-ш-ш-ш…

Брызнуло масло, и вверх поднялся густой аромат соуса.

«Выглядит вкусно».

Шурх-шурх…

Стоило мне об этом подумать, как дверь заведения отъехала в сторону.

Внутрь зашла одинокая девушка. Это была Хаясэ.

«Она тоже с друзьями пришла?» — подумал было я, как Наруми поднял руку и окликнул её:

— Мы здесь!

— Соря-ян, долго ждали? — сказала Хаясэ и уселась со стороны стены, рядом с Наруми. — Дайте чай улун, пожалуйста, — со знанием дела заказала она подошедшей тётушке.

— А это ещё зачем?

Наруми, требую объяснений.

Я просверлил его взглядом, но он лишь отмахнулся:

— Да погодь ты! Сейчас самый важный этап!

Разрушив капустное кольцо, он размазал мондзя по всему тэппану.

Масса закипела, испуская густые клубы пара.

— Жарим ещё три минуты, а потом можно отскребать маленькими лопатками.

Хаясэ одобрительно хмыкнула, глядя на его ловкие руки:

— А ты мастер. Но слушай, разве кансайцы едят мондзя?

— Мы это уже проходили, — встрял я.

Но Наруми проигнорировал мою ремарку и с таким видом, словно только и ждал этого вопроса, выдал:

— У меня мамка родом из Гуммы, так что я наполовину кансаец, наполовину кантоец.

— Чего ещё за «наполовину», аха-ха-ха! — Хаясэ запрокинула голову, разразившись громким смехом.

— И вообще, Гумма — это разве Канто?

— Мы и это уже проходили...

«Это что, его коронная шутка для тэппана?» — подумал я и тоже не удержался от смеха.

«Давай, Наруми, вспыли так же, как со мной». Я выжидающе уставился на него.

И тут он выдал:

— В родной деревне мамки вообще глушь несусветная.

— Эй.

«А как же твоё „половину Японии против себя настроил“?»

Хотел было сказать я, но в этот момент хозяйка принесла Хаясэ её напиток.

Со звонким «Чин-чин!» Хаясэ и Наруми чокнулись своими стаканами о мой.

— Ну, пора, — скомандовал Наруми.

Я подцепил крошечной лопаткой кусочек мондзя с поджаристой корочкой. Отправив горячую массу в рот, я тут же обжёг язык. Аромат соуса ударил в нос, а вкус капусты заполнил всё нёбо.

— А слушай, это вкусно.

— Ого! И правда вкусно! — с удивлением воскликнула Хаясэ.

— А то! — довольно протянул Наруми.

— Кстати, Сорано-кун, а ты откуда родом? — спросила Хаясэ.

— С самой западной точки Хонсю.

— В Симоносэки мондзя особо не жалуют. Там ведь вместо этого собу на черепице жарят, да?

— Это ещё что такое? — удивилась Хаясэ.

— Кавара-соба.

— Я когда фотку увидел, уржался. Представляешь, жарят чайную собу прямо на куске черепицы! — Наруми вбил запрос в телефоне и показал экран Хаясэ.

— И правда. А зачем её на черепице жарить?

— У неё идеальная теплопроводность. У нас в округе в каждой семье обязательно есть своя дежурная черепица.

Хаясэ понимающе протянула:

— А-а, ну то есть как глиняный горшок!

Кавара-соба действительно существует. Но то, что в каждом доме хранится своя черепица — это, разумеется, была шутка. Глядя на то, как Хаясэ приняла всё за чистую монету со своим «ну то есть как глиняный горшок», я еле сдержал смех.

— А-а, ты врёшь!

— Ясен пень, что шутил. Давайте лучше мондзя есть.

Раскусив мою ложь, Хаясэ надулась, а Наруми со смехом принялся за еду.

Расправившись с обычным мондзя, мы заказали ещё один со снеками-рамэном, а затем и вовсе невероятно вкусную бомбу — мондзя с острой икрой минтая, моти и сыром, и съели всё до последней крошки.

Изначально я пришёл сюда, чтобы поговорить о Фуюцуки, но в присутствии Хаясэ совершенно не представлял, как вообще подступиться к этой теме.

Упустив нужный момент, я только и приговаривал «Офигеть как вкусно, просто офигеть», сметая порцию за порцией.

— Сорано, ты жив там вообще? — обеспокоенно спросил Наруми.

— В норме, в норме.

— Ты слишком много съел, — вздохнула Хаясэ.

То ли еда оказалась слишком уж божественной, то ли что, но я впихнул в себя столько, сколько отродясь не ел. И хотя эти двое уже наелись, именно я предложил заказать ещё порцию.

В итоге я переборщил, и теперь живот предательски ныл от переедания.

— Ну, так что там с Фуюцуки? Рассказывай давай.

Видимо, Наруми, заметив мои тщетные попытки поднять тему, решил взять инициативу в свои руки. Вот только мой желудок сейчас к разговорам не располагал.

— Дай мне... минутку на передышку...

— Извините! — крикнул я, заказывая чай улун.

— Я-то пришла послушать интересную историю, а в итоге, кажется, мы тут просто поесть собрались, — усмехнулась Хаясэ, держа в руке свой улун.

Я забрал принесённый стакан с чаем и сделал большой глоток, но тут же почувствовал странный привкус.

— Это что... алкоголь?

Я ни разу в жизни не пил, но этот улун пах как медицинский спирт и был подозрительно горьким.

— Ой, простите! Неужели я вам улун-хай с другого столика отдала?! — в панике подскочила тётушка и мигом принесла мне нормальный чай.

— Сорано-кун, ты как? — с тревогой спросила Хаясэ.

— В норме.

— Что-то у тебя взгляд стекленеть начал, — засмеялся Наруми.

Видимо, сказалось то, что я махом осушил полстакана.

Голова вроде бы соображала ясно, но накатило какое-то сноподобное оцепенение, а картинка перед глазами поплыла. Словно я смотрел на себя со стороны через дрожащую камеру. «Неужели так ощущается опьянение?»

— Аха-ха, — прыснул я безо всякой причины.

— Ого. Походу, историю про Фуюцуки мы сегодня не услышим.

— Да нормально всё. Я могу говорить.

— Ну, может, лёгкое подпитие тут как раз кстати, — сказал Наруми и посмотрел мне прямо в глаза. — Ну так что, выложишь наконец, как так вышло, что у вас с Фуюцуки до этого дошло?

— Я же уже рассказывал.

— По одной только фразе «Мы с Фуюцуки поцеловались, что мне теперь делать?» нормальный совет не дашь.

— Да мы скорее не поцеловались, а... меня поцеловали.

— Давай уже, рассказывай скорее! — сгорая от любопытства, поторопила Хаясэ.

＊

Фейерверк на фестивале отменили из-за дождя, и мы решили укрыться под наружной лестницей рядом с террасой. В голове у меня крутились два варианта действий.

Первый: продолжать пережидать дождь.

Второй: отвести Фуюцуки домой под дождём.

Головой-то я, конечно, понимал, что правильнее будет отправить её домой.

Но в глубине души мне хотелось побыть с ней ещё хоть немного.

На террасе заметно похолодало. Зонта ни у кого из нас не было.

И тут…

Апчхи…

Фуюцуки мило чихнула.

Я предложил ненадолго забежать в общежитие и позвал её в нашу с Наруми комнату.

Накинув на неё свою рубашку, я взял её за руку, и мы пошли. К тому времени, как мы добрались до общаги, оба промокли насквозь и принялись кутаться в банные полотенца.

— Сильно же мы промокли. Ты как? Вытерлась?

— Да, всё хорошо. Спасибо за полотенце.

— Слушай, неловко спрашивать, — продолжила Фуюцуки. — Но у меня... одежда нигде от дождя не просвечивает?

Она перекинула длинные волосы со спины наперёд, обнажив шею. Очевидно, она имела в виду, чтобы я посмотрел на её одежду, а не на шею. Я это прекрасно понимал, понимал... но всё равно засмотрелся.

Сквозь намокшую тонкую белую блузку чётко проступали очертания майки. От вида обнажённой шеи и просвечивающей майки веяло такой чувственностью, что в голову полезли всякие странные мысли.

Я попытался сохранить самообладание, лихорадочно соображая, как бы ей ответить. Если честно брякнуть: «Просвечивает», — это её шокирует.

— Всё в порядке, не просвечивает. Но ты, кажется, замёрзла, так что накинь полотенце на плечи.

Я набросил ей на плечи полотенце.

«...Неловко-то как».

Фуюцуки сидела на моей кровати. Конечно же, до этого мне ни разу не доводилось оставаться в тесной комнате наедине с девушкой. Хоть я сам её и пригласил, нервы натянулись как струна, а всё моё внимание сосредоточилось на настенных часах.

Тик-так…

Вторя ходу секундной стрелки, я слышал оглушительный стук собственного сердца.

Тук-тук…

Мы промолчали, наверное, несколько минут. Фуюцуки заговорила первой:

— Мы в твоей комнате, Какэру-кун?

— Д-да. Мы живём вместе с Наруми. А сидишь ты на моей кровати.

— На твоей кровати, значит... — протянула она и, подавшись назад, зарылась лицом в мою подушку.

Из-под юбки мелькнули длинные стройные ноги.

— У тебя... сейчас бельё будет видно.

Фуюцуки мгновенно подскочила и прижала подол юбки.

— ...

Снова молчание. Жуткая неловкость. Моё сердце билось слишком громко.

— Увидел?

— Я же тебя предупредил до того, как стало видно.

— Извращенец.

— Говорю же, я ничего не видел!

— Так и быть, поверю, — сказала Фуюцуки и снова рассмеялась.

Она и правда постоянно смеётся.

— Какая досада, да?

— Да ничего я не видел!

— Ой, да я про фейерверки.

Лицо вспыхнуло огнём от собственной поспешности. От стыда хотелось провалиться сквозь землю.

— В следующем году снова запустят. Говорят, это традиция фестиваля.

— Я бы хотела вступить в этот клуб. Фейерверки на фестивале — это же воплощение юности! Но, наверное, мне откажут...

— Давай вступим вместе?

— Ой! А можно?

— Да я не против.

— Ловлю на слове, — ответила Фуюцуки и повернулась к окну.

— Что такое? — спросил я.

— Тебе не кажется, что шум дождя стих?

И правда, за окном было видно, что ливень ослабел.

Решив воспользоваться моментом, чтобы проводить Фуюцуки до дома, мы вышли на улицу.

К тому же, я был на пределе.

Останься мы там ещё хоть на секунду, я бы точно на неё набросился.

Я то и дело косился на её голые ноги, ступающие по ковру, и нервно сглатывал. Слава богу, голос разума в самый последний момент взял верх, но сердце так и колотилось от осознания, что одно неверное движение — и могло произойти непоправимое.

Мы шли под одним зонтом. Фуюцуки держала меня под руку, так как стучать белой тростью под дождём было неудобно. Словно участники забега на трёх ногах, мы шагали под светом уличных фонарей.

Мелкая морось, похожая на туман, залетала под зонт, освежая щёки. Рядом шла улыбающаяся Фуюцуки. В запах дождя вплетался аромат её шампуня.

Пытаясь хоть как-то отвлечься, я мысленно затянул молитву: «Наму Амида-буцу». Но на этих словах все мои познания в буддийских молитвах благополучно заканчивались. Тогда я решил переключиться на число Пи, однако мой предел составлял жалкие восемь знаков после запятой, так что отвлечься не вышло и на три секунды.

— К-кстати, что будем делать с теми фейерверками, которые мы купили?

— Давайте запустим их летом, все вместе.

— А тебя разве отпустят гулять ночью?

— Да вообще без проблем. Мы ведь с тобой тоже на ночной вечеринке познакомились.

— И то верно. Тогда позовём Наруми и Хаясэ.

— Отличная идея, — довольно улыбнулась Фуюцуки.

Но тут же, смутившись, нерешительно протянула:

— Слушай, Какэру-кун... А у тебя... есть девушка?

— Девушка?

— Угу.

— Да нет.

Услышав мой ответ, она с явным облегчением выдохнула:

— Слава богу.

«В смысле?»

— В каком это смысле?

— Э? Хе? А?! Да не, я просто... ты ведь ко мне так добр. Я подумала, если у тебя есть девушка, ей бы это не понравилось. Я же вот сейчас держу тебя под руку и всё такое...

— А, так ты об этом...

Слова вырвались сами собой. Теперь настала очередь Фуюцуки непонимающе хлопать глазами:

— В смысле «об этом»?

— Э-э? А?! Да я о том, ну, этом...

Я чуть было не выпалил: «Подумал, что я тебе нравлюсь».

— Э-э? А?! Хе?!

Мы только и делали, что издавали какие-то нелепые звуки. Разговор совершенно не клеился.

— Я плохо понимаю такие шутки, — попытался я выкрутиться.

Покрасневшая Фуюцуки слегка обиженно ущипнула меня за руку, не сильнее, чем щенячий укус.

— Злюка.

— Больно вообще-то.

— Так тебе и надо.

Вдруг она словно что-то придумала и тихо, но решительно выдохнула:

— Решено.

— Что такое?

— А ты знал, что есть способ «увидеть» лицо, даже если ты слепая?

— «Увидеть» лицо?

На губах Фуюцуки заиграла хитрая улыбка.

— Можно просто потрогать его руками.

— То есть ты хочешь сказать, чтобы я позволил тебе это сделать.

Мы подошли к её дому и остановились друг напротив друга.

— Можно? — спросила Фуюцуки.

Она осторожно дотронулась до моей груди, а затем скользнула пальцами выше, касаясь лица. Её маленькие, прохладные ладошки обхватили мои щеки.

— Можешь немного присесть?

— Так пойдёт?

И в то мгновение, когда я слегка присел, моих губ коснулось что-то тёплое.

Прямо перед моими глазами было лицо Фуюцуки. Её глаза были закрыты. Её мягкие губы прижимались к моим.

Мы целуемся.

Когда до меня дошёл этот факт, сердце забилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвётся на части.

Прошла секунда, две, три.

Тихонько выдохнув, Фуюцуки отстранилась.

— Какэру-кун, а ты... — Она сделала паузу. — Плохо понимаешь такие шутки?

Моё сердце колотилось до боли в груди.

Пока я стоял в полном оцепенении, не в силах выдавить ни слова, Фуюцуки взялась за поручень пандуса.

— Спокойной ночи.

Тудух-тудух…

Моё сердце билось слишком громко. Всё, что я смог — это тихо пробормотать «Спокойной ночи» ей вслед и провожать её взглядом.

На губах всё ещё оставалось ощущение её прикосновения, а от меня пахло чем-то сладким — наверное, это был аромат её бальзама для губ.

＊

— В общем, как-то так всё и было.

Когда я в общих чертах изложил суть, Наруми вытаращил глаза и принялся бубнить: «Чтоб вы сдохли, чёртовы нормисы».

Хаясэ, в свою очередь, завопила с нарочито фальшивым кансайским акцентом: «Я-то думала, всё было совсе-ем иначе!» — и рухнула лицом на стол.

— Ну почему ты сам не сделал первый шаг, Сорано-кун?!

— Э-э, ну, даже если ты так говоришь...

— Так, так, так. Спокойно. Давайте-ка все остынем.

Хаясэ резко вскинула голову и пронзила меня свирепым взглядом.

— Нет уж, в таких ситуациях парень должен брать инициативу и говорить: «Ты мне нравишься!»

— Да ладно тебе, у нас же сейчас равноправие полов и всё такое. У Сорано свой, особенный подход.

— И вообще, затащить девушку к себе в комнату и ничего не сделать — это как вообще?

— Да это же невозможно!

— Почему это?

— Ну, Фуюцуки же не видит.

Видимо, мои слова задели её за живое.

— А-а-а?! — взорвалась Хаясэ. — То есть, раз у неё инвалидность, значит — невозможно?!

— Да а?! Я вообще не про то!

Честно говоря, проскакивали у меня и такие мысли. Но слышать упрёки от Хаясэ было как-то... неправильно.

— Эй, вы двое, а ну брэк!

Рявкнул Наруми. Причём рявкнул так, что его голос оказался самым громким. Крик эхом разнёсся по заведению, и все посетители разом уставились на нас. Заметив это, Наруми тут же съёжился и принялся раздавать поклоны: «Извините, простите».

— Сорано, давай, объясняй.

— Понимаешь, Фуюцуки...

— Угу.

Хаясэ надулась, скрестила руки на груди и прислонилась к стене. Она поддакивала низким, суровым голосом.

— Она ведь не видит.

— Угу.

— И мне кажется, ей бывает страшно.

— В смысле? — Хаясэ нахмурилась, требуя пояснений.

— Ну, представь, если к ней вдруг кто-то без предупреждения прикоснётся — это же испугать может. А уж если начать к ней приставать, так это вообще чистый ужас.

Стоило мне это сказать, как Хаясэ широко распахнула глаза, а затем, хлопая в ладоши, разразилась смехом: «Аха-ха-ха!»

— Эй, ты чёт перегибаешь со смехом, — заметил Наруми.

— Како-ой же он невинный! — выдавила Хаясэ.

Она хохотала до упаду. Наруми, до этого молча сидевший со скрещенными на груди руками, тоже вдруг прыснул, и его плечи затряслись.

— Вы что, издеваетесь?

— Ни в коем разе.

— Да мы бы никогда.

В один голос ответили они, переглянулись и снова тихо захихикали.

— Точно издеваетесь!

После этих слов они и вовсе покатились со смеху, схватившись за животы. «Чтоб вы сквозь землю провалились», — искренне пожелал я.

— Ну, давай, просвети нас, — отсмеявшись, сказала Хаясэ. — Что именно тебе нравится в Кохару-тян?

— Не скажу.

— А-а, понятно. Наверное, личико? Или фигура? Ох уж эти грязные мыслишки. Такой парень Кохару-тян совершенно не пара.

— Да ничего подобного!

Я залпом допил остатки улуна.

— Просто Фуюцуки... она всё время улыбается.

— И что? — Хаясэ оперлась локтями о стол и посмотрела на меня, её лицо заметно смягчилось.

— Если бы я вдруг потерял зрение...

— Угу.

— Сомневаюсь, что смог бы сохранять такой же оптимизм.

— Это да.

— Понимаешь...

— Угу.

— Мои родители развелись, и даже в той ситуации я не мог мыслить позитивно.

— Вот как.

— Я только и делал, что изводил себя мыслями в духе «это же не моя вина», становился озлобленным.

— Ясно.

— Я вечно оглядываюсь на других, пытаюсь угадать, что они думают. А Фуюцуки в сто раз свободнее меня. И мне кажется, это потрясающе. У неё будто есть всё то, чего мне не хватает. Она научила меня, что чувствовать себя несчастным или нет — зависит только от твоего собственного восприятия.

То, что я так легко выложил свои истинные чувства — это всё из-за алкоголя? Впрочем, сейчас мне казалось, что это уже не важно.

— Это верно.

— И я подумал... как же она мне нравится.

— Уть-фьють! — игриво присвистнула Хаясэ.

Я проигнорировал её подколку.

— Я понял, что в человеке главное — это то, что внутри.

На этих словах Хаясэ посмотрела на меня очень тёплым взглядом и мягко произнесла:

— Понимаю. Кохару-тян ведь с самого нашего знакомства такой была. Каждый день красиво наряжается, сама предложила тебе пойти запускать фейерверки, ходит на все лекции без пропусков. Никогда не оправдывается своими глазами. А я вот, бывает, даже просыпаю занятия. Она и правда невероятная.

Хаясэ смотрела куда-то вдаль — видимо, перед её внутренним взором возникло лицо Фуюцуки. Я почему-то был уверен, что в мыслях Хаясэ Фуюцуки тоже улыбается.

— Сложно объяснить, но... как бы это сказать. Она честна с собой, она такая прямая... и она полная противоположность тебе. Я прекрасно понимаю, почему ты ею восхищаешься. Кохару-тян крутая.

Я прекрасно понимал, почему Хаясэ так отчаянно пыталась донести до меня, насколько Фуюцуки невероятная.

Меня самого тянуло к ней именно из-за того, что она не ищет оправданий и старается делать всё, что ей хочется.

Наверное, именно это и трогало сердце Хаясэ.

Тут Наруми хлопнул себя по колену и выдал:

— Решено. Пора тебе признаваться.

— Э-э, ну, это как-то...

— Что «как-то»?! Самое время же! — подхватила Хаясэ.

— ...Ну почему именно сейчас? — пробормотал я.

— М-да, видать, кишка тонка, — вздохнул Наруми.

— Да ничего не тонка!

— Ты вообще её по-настоящему любишь? — начала подначивать Хаясэ.

— Ещё бы!

— Да понятно, что тут смелость нужна. Слепая девушка и всё такое... — Наруми картинно испустил долгий вздох.

— Говорю же, дело вообще не в этом!

— Так ты её по-настоящему любишь? — снова подлила масла в огонь Хаясэ.

— А-а-а?! Ладно, я признаюсь!

— Когда? — не унималась она.

— В смысле «когда»...

— Раз так, давай прямо сейчас. Считай, что это репетиция. А я тебя на видео сниму.

— ...Какая ещё репетиция?

— Ой, всё понятно. Слова, одни слова. Бедная Кохару-тян.

В голове что-то щёлкнуло, словно лопнул кровеносный сосуд.

Я резко опрокинул свой стакан, но он был уже пуст. Вытряхнув в рот кубик льда, я с хрустом разгрыз его и проглотил. Затем я поднялся на ноги и завопил так, что голос эхом разнёсся по всему заведению:

— МИНУТОЧКУ ВНИМАНИЯ!

Все посетители как по команде обернулись в мою сторону.

Взгляды, взгляды, полные любопытства взгляды.

На секунду я стушевался, но отступать было уже поздно.

— СЕЙЧАС БУДЕТ СДЕЛАНО ВАЖНОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ!

В голове мелькнула мысль, что я сейчас похож на того выпендрёжника, который когда-то подкатывал к Хаясэ.

В ресторане повисла тишина. Казалось, все уставились на меня в изумлении... но тут за одним из столиков кто-то вывалил новую порцию мондзя на тэппан.

Шшшшшш…

Запах соуса долетел даже до нас. Да уж, выглядел я не слишком круто, но останавливаться было нельзя.

— Я, Сорано Какэлю...

— Ой, язык заплёлся, — прыснула Хаясэ.

— Заплёлся же, ну, — хмыкнул Наруми.

Я тут, понимаешь ли, собрался сделать признание всей своей жизни, а этот онемевший от алкоголя рот так эпично меня подвёл. Наруми и Хаясэ сидели с таким видом, будто на лбу у них было написано «он запнулся», и от стыда мне захотелось просто расплакаться.

Да к чёрту всё. Я скажу это. Скажу, чего бы мне это ни стоило!

— Я, СОРАНО КАКЭРУ, БЕЗУМНО ЛЮБЛЮ ФУЮЦУКИ КОХАРУ-САН! И Я ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ ХОЧУ С НЕЙ ВСТРЕЧАТЬСЯ-А-А-А-А-А!

Шум в ресторане мгновенно схлынул, словно во время отлива. Воцарилась мёртвая тишина.

А затем...

УА-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

Раздались овации. Гром аплодисментов обрушился на меня со всех сторон.

«Ох уж эта молодость!» — донёсся чей-то выкрик.

«Со мной тоже повстречайся!» — прилетел ещё один, на этот раз совершенно абсурдный.

— Ну что, довольны?

Наруми сидел напротив с разинутым ртом.

— Э, ага. Вот это у тебя яйца стальные.

Хаясэ, которая всё это время держала свой смартфон направленным на меня, нажала какую-то кнопку и тихонько хихикнула.

А потом, видимо, решив добить меня окончательно, развернула экран ко мне со словами:

— Я всё Кохару-тян отправила.

— Чё?

Я уставился на экран. В чате с «Кохару» действительно висело свежее отправленное видео.

Э. Э?

Я потёр глаза и снова посмотрел на экран.

Там действительно было отправленное «Кохару» видео.

И тут под ним появилась галочка «Прочитано».

— Ты серьёзно?

— Абсолютно, — ответила Хаясэ и разразилась безумным хохотом: «Аха-ха-ха-ха!»

Да вы издеваетесь! Я был готов рвать и метать, а она всё никак не могла успокоиться и продолжала ржать.

Наруми тоже хохотал, люди в ресторане смеялись, а мне хотелось провалиться сквозь землю.

А потом...

Прошло несколько дней, но ответа от Фуюцуки так и не последовало.