Глава 3. Любовь

В дешевой общаге за десять тысяч иен в месяц нет кондиционеров. Да и какой смысл покупать технику, если лимит электричества настолько мал, что пробки вышибает от малейшей перегрузки.

Крошечные комнатушки в десять татами жмутся друг к другу вдоль коридора. Стоит хотя бы в двух одновременно включить рисоварку — всё, свет гаснет. Приходится постоянно договариваться с соседями, кто и когда варит рис.

Разумеется, ни ванной, ни туалета в комнатах не предусмотрено. Уборная на этаже, внизу — общая баня и душевая. Баня работает только по вечерам, зато под душ можно залезть когда угодно. Из мебели — лишь односпальная кровать, письменный стол да дребезжащий холодильник.

Но Наруми мириться с убогостью не стал. Пока я равнодушно пожимал плечами на вопросы об интерьере, он взял обустройство на себя и умудрился подобрать цвет даже для моего постельного белья. Темно-коричневый ковер, угольно-черные простыни, серые шторы — сдержанно и со вкусом. Притащил комнатные растения, вкрутил точечные светильники. Снаружи общага так и осталась сущими руинами, зато наша комната превратилась в образец стиля.

Семь утра.

Щёлкнула кнопка рисоварки. Я сбросил одеяло, прихватил полотенце и поплелся в душ. Окно распахнуто настежь, но на улице ни дуновения — ночь выдалась невыносимо душной. Наверное, кто-то снова спалил пробки, потому что лопасти вентилятора замерли.

— Чего это с тобой?

Я вздрогнул от неожиданности.

— Да так…

— Извини-извини. Сорано ведь у нас тоже мужик.

— Издеваешься?

— Идешь в душ перед встречей с девчонкой — сама невинность. Прям завидую белой завистью.

— Точно издеваешься.

— Да нет же, нет, — отмахнулся Наруми.

— И что тебе в ней нравится?

— Никто мне не нравится.

— Ой, ну милота.

— Ты всё-таки издеваешься!

— Вовсе нет! — расхохотался он.

— Фуюцуки попросила составить компанию, — начал я издалека и на всякий случай предложил: — Может, пойдёшь с нами?

Наруми нахмурился и смерил меня пристальным взглядом.

— У-у, цыплёнок.

— Заткнись.

— Цып-цып-цып.

— Заткнись, кому говорят!

— Ладно-ладно, у меня сегодня подработка.

— Она же вечером?

— Сорано, а ты разве не хочешь встречаться с Фуюцуки? Я почему-то не сомневался.

— А? Мы просто общаемся. О таком даже в мыслях не было.

— Да неужели?

— Честно говоря, я до сих пор теряюсь из-за её слепоты. И уж точно не уверен, что держусь так же легко, как ты.

— В смысле «теряешься»?

В голосе Наруми проскользнуло непривычное раздражение.

— Прости, криво выразился. Я имел в виду… общаться так, будто ничего не случилось.

— И что тебе мешает общаться нормально?

— В том-то и проблема. Я не понимаю, что значит «нормально».

Стоит ли избегать темы зрения в разговорах? Искать ли самый ровный маршрут? Предлагать руку? Или лучше каждый раз переспрашивать и уточнять?

Пользуясь случаем, я вывалил на соседа все свои терзания. Наруми ответил коротко:

— Ну так просто спроси.

— А вдруг повиснет неловкая пауза?

Он энергично почесал затылок.

— Плавали, знаем. Поверь, когда с тобой вот так держат дистанцию — это бьёт куда сильнее.

＊

По пути от общаги я заскочил в ближайший комбини и взял на кассе жареную курицу. С той самой секунды, как Наруми обозвал меня цыплёнком, захотелось впиться зубами в хрустящее мясо.

На ходу жуя курицу, я зашагал в сторону Цукисимы. По густо-синему небу неспешно плыли облака. Ступив на мост Айой, я окинул взглядом широкую водную гладь. Там, где Сумида впадает в море, блеснув чешуей, плеснулась рыба. Вода мерно колыхалась, отливая серебром.

Бурное течение пролива Канмон в родном Симоносэки всегда казалось мне очищающим — словно поток уносил прочь и хорошее, и плохое. А вот неспешное токийское море, наоборот, будто вбирало всё в себя и намертво удерживало на дне. «А-а, так вот почему люди стекаются в Токио», — предался я внезапным философским размышлениям.

Договорились встретиться ровно в девять. Я рассчитал время так, чтобы прийти минут за пять до срока.

Когда я предложил зайти за Фуюцуки прямо к дому, она наотрез отказалась: «Тогда это будет совсем не похоже на свидание». Я попытался откреститься — мол, просто идём за покупками, но она лишь рассмеялась: «Это и называется свиданием». В итоге Фуюцуки настояла на встрече у подножия моста Айой.

Я шел по мосту, вглядываясь в серебристую рябь, пока яркие блики не ударили по глазам. Зажмурившись от рези, я поднял голову и увидел её. Фуюцуки уже ждала.

Деревья у съезда отбрасывали мягкую тень, и сквозь прорехи в листве на девушку лились тёплые лучи. Белая блузка, струящаяся полупрозрачная юбка, кожаная сумочка на плече. В моем помутневшем от бликов зрении её молчаливая фигура казалась почти эфемерной. Я затаил дыхание.

«Какая же она… красивая».

— Фуюцуки. Это Сорано. Извини, заставил ждать?

Стандартная фраза, только обычно её произносят девушки.

— Стою тут уже целых два часа.

— Ну, тут уж ты сама виновата.

— Нет, это всё из-за Какэру-куна.

— Да шучу я, — рассмеялась она. — Ну что, пойдём?

— Ага, станция Цукисима в этой стороне.

— В этой — это в какой?

— Ой, прости. Нам направо.

Зрячему достаточно кивнуть или показать пальцем: «туда» или «сюда». Но с Фуюцуки такое не работает. Точно так же, как она никогда не заметит, с каким упоением я разглядываю её профиль.

«А ты разве не хочешь встречаться с Фуюцуки?»

В голове эхом отозвались слова Наруми.

Встречаться со слепой девушкой… Подсознательно я считал, что это невыносимо тяжело, и поэтому никогда не рассматривал Фуюцуки в романтическом плане. Осознавать это было противно. Но с другой стороны, какая ей разница до моих симпатий?

От этих жалких оправданий перед самим собой защемило в груди.

— Знаешь дорогу?

— А? Да-да.

— Я так ждала эту поездку!

Фуюцуки неожиданно подпрыгнула на ходу. Вернее сказать… поскакала вприпрыжку.

— Э?

— Что такое? — Она повернула голову на мой голос.

— Ты умеешь ходить вприпрыжку?

— Какэру-кун, ты ведь тоже сможешь попрыгать, если закроешь глаза?

Глядя, как искренне и беззаботно она веселится, я невольно фыркнул.

— И чего мы смеёмся?

— Прости-прости, — ответил я нахмурившей брови Фуюцуки, и мы зашагали дальше.

«Давай вместе пускать фейерверки!»

Для искупления вины просьба казалась слишком уж специфической.

Сейчас вагон метро на линии Оэдо мерно покачивал нас по пути в специализированный магазин на Асакусабаси. План прост: доехать до Даймона, пересесть на линию Асакуса и двигаться до нужной станции. Я пожертвовал временем и выбрал не самый короткий маршрут, зато с удобной пересадкой, чтобы не таскать Фуюцуки по лабиринтам переходов.

Сегодня я на личном опыте убедился: белая трость в руках вовсе не гарантирует, что тебе уступят место.

Только я начал мысленно клеймить суровость токийских будней, как со словами «пожалуйста, присаживайтесь» поднялась сухонькая старушка. Фуюцуки расцвела в улыбке и вежливо отказалась: «Спасибо, я привыкла ездить стоя».

Я аккуратно подвёл девушку к пространству сбоку от дверей, бережно поставил в эту нишу и встал напротив.

— Спасибо, что направляешь меня.

— Да пустяки.

Она повернула ко мне лицо и замолчала.

— Что-то не так?

— Подумала, что Какэру-кун — настоящий джентльмен.

— С чего вдруг?

— Ты ведь специально отвёл меня туда, где поменьше людей?

— Вовсе нет!

То есть всё именно так и было, но я отчаянно пытался откреститься от похвалы. Стоило мне повысить голос, как Фуюцуки звонко захихикала — момент для оправданий безвозвратно упущен.

Стоять лицом к лицу с Фуюцуки оказалось неловко. Может, из-за её невероятной привлекательности. А может, из-за глубокого уважения к той внутренней силе, которой мне самому так не хватало. Как бы то ни было, от одного взгляда на неё пульс предательски ускорялся.

Тудух-тудух…

Грохотали колёса поезда. Светильники тоннеля мелькали за тёмным стеклом, выхватывая из полумрака изящные черты её лица. Стараясь перекричать шум вагона, я заговорил громче:

— Давно хотел спросить: почему именно фейерверки?

— Люблю их с детства. — Фуюцуки мягко улыбнулась.

— Но ты ведь сейчас не можешь их видеть. Вот мне и стало интересно.

— Фейерверки — это же не только картинка.

— Ну да, согласен, но всё же…

— Раздаётся мощный хлопок, в воздухе пахнет порохом, толпа восторженно охает. Попробуй как-нибудь закрыть глаза на салюте, Какэру-кун. Уверена, ты прочувствуешь его каждой клеточкой тела.

— Откажусь от столь продвинутого способа. Мне вполне хватит посидеть на корточках и позалипать на бенгальские огни.

— О, бенгальские огни — это здорово! Давай купим?

— Как же ты их любишь…

В ответ на моё искреннее удивление она прищурилась и произнесла с теплотой:

— В детстве мы часто смотрели их всей семьёй.

— Салюты?

— Да, когда я ещё могла видеть. Вместе с мамой и папой.

— Понятно. Хочешь пускать фейерверки из-за этих воспоминаний.

Я понимающе закивал, но Фуюцуки вдруг покачала головой:

— Прости, я о другом. Острое желание снова запускать фейерверки появилось именно после того, как я ослепла.

— В смысле?

— Ну, как сказать… У меня просыпается желание жить и бороться изо всех сил!

— Это ещё что за новости?

Я не уловил логики и уже открыл рот для возражений, но двери распахнулись на станции Сиодомэ, и в вагон хлынула толпа. Началась давка. Кто-то больно пихнул меня в спину, швырнув прямо на Фуюцуки. Расстояние между нами исчезло.

— Людей прибавилось?

Вопрос застал врасплох. Она ведь не видит, как поняла?

— А как ты узнала?

— Твой голос зазвучал совсем близко.

Лицо Фуюцуки находилось в считаных сантиметрах от моего. Она часто-часто хлопала длинными ресницами.

— Да так, пустяки.

— Спасибо, что защитил меня.

Она улыбалась, а я чувствовал на коже её тёплое дыхание. Пришлось судорожно задерживать воздух в лёгких, чтобы не дышать ей прямо в лицо, пока поезд не тронулся.

Обычно этот путь занимает около получаса, но Фуюцуки передвигалась медленно, поэтому до Асакусабаси мы добрались почти за час.

— Устала?

— Всё отлично.

— …А вот я выдохся.

— Ты что-то сказал?

— Пойдём.

Фуюцуки шла по жёлтой тактильной плитке, мерно постукивая белой тростью. «Смог бы я вот так шагать с закрытыми глазами? Без шансов». Вывод напросился сам собой.

— Поворачиваем налево.

Я заранее изучил маршрут и теперь вёл её, изредка поглядывая в экран смартфона. Навстречу пёр какой-то парень, не отрывая взгляда от телефона. Под ложечкой засосало от дурного предчувствия. «Дело дрянь». Я попытался перехватить Фуюцуки за руку, но не успел — прохожий на полном ходу врезался в неё плечом.

Бам…

Незнакомец лишь мельком зыркнул на девушку и пошагал дальше.

«Какого хрена?!»

Кровь мгновенно ударила в виски.

«Сбил человека и даже не извинился?! Ослеп, не видишь белую трость?!»

Я уже набрал в грудь побольше воздуха, чтобы обложить его трёхэтажным матом, но Фуюцуки крепко вцепилась мне в рукав и покачала головой:

— Не нужно.

— Но он же…

— Всё хорошо.

— Такое часто случается, — мягко добавила она.

Злость внутри кипела.

— Да, но… — попытался я возразить.

— Он ведь смотрел в телефон, да? Наверное, пришло сообщение от кого-то очень важного.

Фуюцуки кротко улыбнулась.

— У тебя сейчас такой резкий голос. Пожалуйста, не злись из-за меня.

Откуда в ней столько внутренней силы?

Словно получив нагоняй, я буркнул невнятное: «Понял», хотя до конца не осознавал, что именно до меня дошло. Но обжигающая ярость постепенно отступала. В то же время сердце болезненно сжалось. Я ведь чуть было не крикнул тому парню: «Неужели не видно?!». Поддавшись гневу, едва не ляпнул в присутствии Фуюцуки самую бестактную вещь на свете.

Заметив, что спутница побледнела от усталости, я предложил передохнуть:

— Зайдём в кафе?

Мы юркнули в ближайшую сетевую кофейню родом из Айти. Улыбчивая официантка поприветствовала нас бодрым «Добро пожаловать!» и проводила к столику. Едва мы сели, как подошла другая сотрудница принять заказ. Я поднял глаза и застыл.

— Хаясэ?

Передо мной в форменном фартуке и косынке стояла Юко Хаясэ.

— Э-э… Вы что тут делаете? — изумлённо захлопала она глазами. — Ой, Кохару-тян!

— А, это Юко-тян. Доброе утро, — улыбнулась Фуюцуки, узнав голос. Её тон мгновенно взлетел на октаву выше.

— Сорано-кун прогуливается с Кохару-тян, значит… — протянула Хаясэ, и на её губах заиграла ехидная ухмылка.

Проигнорировав подколку, я сухо продиктовал:

— Айс-кофе и сет «С».

— Куда ты так гонишь с заказом-то?

— Ты вообще-то на работе.

Фуюцуки тихонько рассмеялась.

— Да-да, — Хаясэ зачиркала ручкой в блокноте. — Так куда путь держите?

— Она захотела попускать фейерверки.

— Фейерверки? — опешила Хаясэ.

Вполне ожидаемая реакция.

— Юко-тян, не хочешь с нами? — предложила Фуюцуки.

— О-о, я бы с радостью! А когда?

— Какэру-кун, а когда мы собирались? — Фуюцуки изящно перевела стрелки на меня.

— Э? Ты меня спрашиваешь?

Девушка прикрыла рот маленькой ладошкой и нежно рассмеялась. От этого хрустального звука в груди сладко ёкнуло.

— Сегодня мы приехали купить самую огромную ракету! — с энтузиазмом провозгласила Кохару.

Я не удержался от комментария:

— Бюджет, говорит, миллион иен.

— Прошу не недооценивать финансовую империю Фуюцуки.

— Чего?! — в один голос выпалили мы с Хаясэ.

Фуюцуки заливисто расхохоталась.

Наблюдая за нашей перепалкой, Хаясэ удивлённо распахнула глаза.

— Да уж… И с каких пор вы так спелись?

— Разве мы кажемся дружными? Сорано-сан ведь всегда такой хмурый.

— Не-а, сейчас сидит и лыбится во весь рот.

Эта Хаясэ посмела нагло переврать факты.

— Правда?! Дайте-ка я потрогаю ваше лицо! — Фуюцуки потянулась вперёд.

— Ещё чего! Юко, неси заказ давай.

Я не совсем понял, зачем ей понадобилось ощупывать моё лицо, но задерживать официантку у столика дольше было неприлично.

— Извините, я не вижу меню, — напомнила Фуюцуки.

Я принялся зачитывать список напитков, а Хаясэ посоветовала холодный чай с молоком. Кажется, это местная фишка — порция в заведениях Айти раза в два превышала стандартную. Настоящий аттракцион невиданной щедрости.

— Осилишь такую бадью? — Я ткнул пальцем в фотографию меню.

Фуюцуки лишь озадаченно склонила голову.

— Ой, точно. Прости.

Моё поспешное извинение вызвало у неё ещё больше вопросов.

«…Опять я за своё».

Ляпнешь глупость по зрячей привычке, а потом сгораешь от неловкости. Ненавижу.

— Горячий чай подают в обычной чашке, — пришла на помощь Хаясэ.

— Тогда мне его, — улыбнулась Фуюцуки.

Вскоре на столе появились кофе, чай с молоком, пышные тосты со сливочным маслом и сладкой бобовой пастой, а в придачу бесплатные варёные яйца — комплимент от заведения или личный подгон от Хаясэ.

— Спасибо.

— Приятного аппетита! — подмигнула официантка и упорхнула к другим посетителям.

Фуюцуки медленно потянулась к столу.

— Чашка прямо перед тобой, — подсказал я, намазывая масло на хлеб.

— Я справлюсь.

Осторожно нащупав блюдце, она продела изящный пальчик в ушко чашки и бережно подняла её обеими руками. Сделав крошечный глоток, забавно высунула кончик языка:

— Горячо.

— Осторожнее.

— Зато вкусно.

Она мило хихикнула. И это было… просто запрещённый приём. Настоящий удар ниже пояса.

Понятие «встретиться взглядом» к незрячему человеку неприменимо. Но иногда мне казалось, что она смотрит мне прямо в душу. В такие моменты ладони потели, а дышать становилось тяжело.

Задумавшись, я так увлёкся намазыванием бобовой пасты, что воздвиг на тосте настоящую Фудзияму.

— А свой тост есть не будешь?

— Не-а. Не обращай внимания.

— Хочешь кусочек?

— С ложечки покормишь?

— Перебьёшься.

— Жадина.

— Что с обедом делать будем?

— Если честно, терпеть не могу, когда на меня глазеют во время еды.

— А, ну да, девчонки часто такого стесняются.

— Нет, дело не в… — начала она, но вдруг осеклась, и её лицо озарилось нежной улыбкой. — Знаешь, то, что ты воспринимаешь меня как обычную девушку… это так приятно.

Щёки вспыхнули. Чтобы скрыть смущение, я торопливо откусил здоровенный кусок тоста, едва не перемазавшись в бобовой пасте. А Фуюцуки сидела напротив и радостно улыбалась, пока я расправлялся с едой.

«Ну вот опять».

«Эта улыбка сведёт меня с ума».

— Слушай, — решившись, нарушил я тишину.

Момент казался идеальным, чтобы вытащить наружу вопрос, который давно сверлил мне мозг.

— Если не хочешь, не отвечай…

＊

Выйдя из кофейни, мы отправились в рейд по лавкам с пиротехникой.

Ассортимент впечатлял: от простеньких бенгальских свечей до полуметровых ракет, способных разнести к чертям небольшой дворик.

Мы обошли несколько специализированных магазинов. Я описывал цветные упаковки и формы ракет, а Фуюцуки командовала, что берём. В итоге мы набрали целую гору взрывчатки — пластиковые пакеты больно врезались в пальцы.

— Уверен, что потащишь всё к себе? — заботливо спросила она.

— Да без проблем. Разрешим вопрос с запуском на территории универа, а моя общага как раз ближе.

— Спасибо.

Мы застряли прямо на выходе из оптового магазина, мешая другим покупателям, поэтому поспешили укрыться в тени деревьев.

— Так когда идём запускать?! — Фуюцуки буквально вибрировала от восторга, готовая запрыгать на месте.

— Интересно, а комендант универа не всыплет нам за пиротехнику на кампусе?

— Давай у Юко-тян спросим! — звонко крикнула девушка мне прямо в ухо.

Я открыл рот, чтобы осадить её: «Понял я, что ты счастлива, но не ори же», однако, увидев раскрасневшееся лицо и слепые глаза, устремлённые в бездонное небо, проглотил слова.

— Ну, арсенал закуплен. Куда теперь?

— Ой. Неужели свидание продолжается?

— Я же говорил, это не сви…

— Да шучу я, расслабься. К тому же груз, наверное, тяжеленный. Давай на сегодня закругляться, поехали домой.

У меня и правда пальцы немели от веса пакетов. Наверное, она почувствовала это по моему напряжённому дыханию.

— Согласен. Если будем долго шляться с таким арсеналом, нас копы примут за подготовку теракта.

— Хочешь приплести меня как соучастницу?

— В данном случае главарём банды пойдёшь ты.

— Снова твои дурацкие шуточки.

Её смех разливался звоном серебряных колокольчиков. Я поймал себя на неожиданной мысли: мне чертовски нравится её смешить.

— Слушай, а давай вернёмся на водном автобусе? — внезапно предложила она.

— Речном трамвайчике?

Дома, в Симоносэки, тоже ходил паром до порта Модзи. Но я не ожидал, что в Токио развит водный транспорт. Фуюцуки объяснила, что по Сумиде курсируют катера от Асакусы прямо в залив, до самой Одайбы. В детстве она часто каталась на них с родителями, и сейчас горела желанием повторить маршрут — тем более трамвайчик доставит нас почти до самой Цукисимы.

«А тебе не будет страшно?»

Вопрос чуть не сорвался с языка, но я вовремя прикусил губу. Конечно, не будет. Слепота не мешает наслаждаться прогулкой по воде. Слушать шум рассекаемых волн, подставлять лицо свежему бризу — в этом кроется своя, особенная романтика.

— Дай минуту, посмотрю расписание.

Я достал смартфон и вбил в поиск ближайший причал. Оказалось, до него рукой подать.

— Нашёл. Пристань Рёгоку, нужно только перейти мост Курамаэ. Судя по карте, катер привезёт нас почти к самым воротам универа.

— Спасибо, — лицо Фуюцуки осветила нежная улыбка.

— За что?

— За то, что ты такой заботливый. Взял и всё организовал без лишних вопросов.

Я густо покраснел и поспешно отвернулся, радуясь, что она этого не видит.

— Обычное дело.

— Человек, для которого забота — обычное дело, заслуживает лицензию добряка второй степени.

— И кто её выдаёт?

Под весёлое хихиканье спутницы мы двинулись к речному вокзалу.

Перекидываясь дурацкими шутками, добрались до места незаметно. Я взял билеты в кассе, мы вышли на пирс за стеклянным зданием и поднялись на борт. Посадка шла через корму: пологий пандус вёл в закрытый салон с мягкими креслами, а крутая лестница — на верхнюю, открытую палубу.

— Куда пойдём?

— Наверх! — без тени сомнений скомандовала Фуюцуки.

Ступеньки оказались узкими. Я пошёл первым, крепко сжимая её прохладную ладонь.

— А у тебя горячие руки, Какэру-кун.

— Ступай осторожнее, не споткнись о порожек.

В ответ она лишь беззаботно рассмеялась.

На верхней палубе не было даже скамеек — просто ровная площадка, обнесённая стальным поручнем. Большинство пассажиров спрятались от солнца в салоне с кондиционером, так что мы остались совершенно одни. Неслыханная удача.

Двигатель издавал низкое утробное урчание, вибрация передавалась через подошвы кроссовок. Я аккуратно подвёл Кохару к самому носу и вложил её пальцы в прохладный металл ограждения.

— Поручень прямо перед тобой, на уровне пояса. Держись.

— Спасибо. Ой, жду не дождусь отправления!

— Ты прямо светишься.

— Ещё бы. И не думала, что со мной будут возиться.

— Ну, если моя компания тебя не напрягает…

Я прикусил язык.

«Если я тебя устраиваю, готов таскаться с тобой куда угодно».

Слова едва не сорвались с губ сами собой. Неужели я и правда хочу видеться с ней вне стен универа? Неужели хочу стать ближе?

Я не знал. Мысли спутались в тугой клубок.

Я отвернулся к реке. Ветер приносил запахи душной речной влаги и въедливого корабельного мазута — амбре на любителя, зато воды Сумиды жадно впитывали глубокую синеву неба. Потрясающее зрелище.

— Там красиво?

Голос Фуюцуки вырвал меня из оцепенения. Я слишком долго молчал. Из-за моей глупой немоты она пропускала всю эту красоту, играющую бликами на волнах. Стало досадно.

— Тебе же не видно пейзажа.

— Не видно. Но всё равно здорово! В детстве, до того как ослепла, я видела этот маршрут. Пыталась сейчас освежить картинку в памяти.

— И какой она запомнилась?

— Хм… Кажется, небо затянули серые тучи.

— А сегодня ни единого облачка. И эта бескрайняя синева отражается в реке. Зрелище просто отвал башки.

Фуюцуки порывисто повернула ко мне лицо.

— Так подробно описывать мир слепой девчонке, даже когда не просят… Какэру-кун, ты очень добрый.

— Ещё бы. Не зря же мне сегодня выдали лицензию добряка второй степени.

Она снова расхохоталась, запрокинув голову.

В этот момент по громкой связи прохрипело объявление об отправлении.

— Держись крепче!

— Ни шагу назад! — Она отпустила металлическую трубу и решительно вскинула сжатый кулак.

— Держаться, я сказал! — простонал я, вызвав новый приступ звонкого смеха.

Речной трамвайчик набирал скорость, стремительно вспарывая пенную воду. В лицо ударил тугой встречный ветер, напрочь заглушив рёв дизеля. Судно упруго прыгало по волнам, щедро обдавая нас прохладными брызгами.

— Ветер кайф! — проорал я сквозь шум.

— Ага! Спасибо, что поехал со мной!

Мы скользили по широкому руслу. По берегам громоздились отвесные скалы стеклянных небоскребов, изредка уступая место изумрудным пятнам прибрежных парков. Солнце жгло макушку. Мы нырнули под массивный мост, затем пронеслись под бетонным брюхом скоростной эстакады.

Я без умолку описывал Фуюцуки всё, что мелькало за бортом. Делился красками, формами и ощущениями, стараясь нарисовать в её воображении живую картину Токио.

— О-о-о! — вдруг вырвалось у меня.

— Что случилось?!

— Впереди мост Эйтайбаси! Он висит в разы ниже остальных! Падай, а то бошки снесёт!

Вцепившись побелевшими пальцами в поручень, Фуюцуки испуганно рухнула на корточки. Я плюхнулся рядом. Железные фермы моста со свистом пронеслись над головами.

— Отбой тревоги. Габарит нормальный, до макушки ещё полметра запаса.

Я обернулся. Наши лица оказались в паре десятков сантиметров друг от друга.

— Паникёр! — прыснула она.

Её лицо лучилось абсолютным, незамутнённым счастьем. От вида этой радости в мозгу снова вспыхнула мысль: «Хочу, чтобы этот день никогда не кончался».

«А, так вот в чём дело».

Кажется, до меня наконец дошло. Люди, которые способны искренне улыбаться и беззаботно смеяться вопреки всему, обладают гравитацией. Они притягивают к себе остальных. Потерять зрение, погрузиться в вечную тьму — и всё равно находить повод для звонкого смеха.

В этот миг Фуюцуки показалась мне самым светлым, по-настоящему ослепительным человеком во всём Токио.

Её губы дрогнули в улыбке. Судно с глухим ударом распороло очередную волну, и в такт этому всплеску моё сердце забилось как сумасшедшее. А за спиной Кохару, в лучах полуденного солнца, горела жидким серебром река.

К щекам прилил жар. Я торопливо отвёл взгляд и вскочил на ноги.

— Кажется, мы вышли в Токийский залив.

Впереди раскинулась необъятная водная гладь. Влажный речной дух сменился резким солоноватым запахом большой воды.

— Значит, скоро приедем?

— Ага. Правда, с воды кампус ни черта не разглядеть.

Судно заложило крутой вираж влево. До пристани Эттюдзима оставались считаные минуты.

И тут катер на полном ходу впоролся в кильватерный след проходящего мимо судна.

Палуба резко ушла из-под ног. Фуюцуки потеряла равновесие и взмахнула руками. Инстинкты сработали быстрее мыслей: я рванулся вперёд и крепко обхватил её за плечи. Они оказались невероятно хрупкими и мягкими, словно завёрнутыми в тончайший шёлк.

— Ой!

— И-извини! Прости, что сгрёб без предупреждения! — выпалил я, не спеша, впрочем, разжимать руки.

— Всё в порядке, — отмахнулась она, не пытаясь отстраниться. — Мне так весело!

Увидев эту нежную, доверчивую улыбку так близко, ощущая тепло её тела в своих объятиях, я, к собственному стыду, снова почувствовал, как мир вокруг замирает, а сердце пропускает удар.

♪

— Я дома~

Шагнув в прихожую нашей квартиры на сорок шестом этаже высотки в Цукисиме, я выдохнула вслух: «Как же здорово…»

Ведя рукой по стене коридора, я привычно отсчитала двери. Вторая — моя.

После кафе мы с Какэру-куном обошли, кажется, все оптовые лавки с фейерверками на Асакусабаси.

Гуляли до гудения в ногах, а под конец он даже согласился прокатиться со мной на речном трамвайчике. И столько раз меня смешил.

Нащупав на стене выключатель, я щёлкнула клавишей. Зажёгся свет или нет — для моих глаз разницы никакой.

Просто привычка. Зато когда знаешь, что комната залита светом, становится уютнее. Сразу чувствуешь: ты дома.

— С возвращением~ Ты ведь голодная? — раздался мамин голос.

— Ага, я дома~ А что на ужин?

— Думала пожарить тэмпуру.

— Ура!

После целого дня на ногах желудок отчаянно сводило.

Аппетит у меня отменный, ничуть не хуже, чем у зрячих. Вот только есть на людях всё равно ужасно некомфортно.

Дома-то я справляюсь сама. Мама подсказывает, где стоит какое блюдо, я осторожно нащупываю края тарелок и подношу палочки ко рту.

Давно привыкла, но стоит лишь подумать, что могу случайно испачкаться, как внутри всё сжимается.

А уж при Какэру-куне я бы извелась вдвойне.

— Свидание прошло удачно?

— А с чего ты взяла, что это свидание?

— Ты красилась тщательнее обычного. И несколько раз переодевалась.

Я крашусь сама — просто помню черты своего лица. Сама выбираю наряды, скользя кончиками пальцев по ткани и вспоминая цвета, о которых когда-то рассказывала мама. В самом конце, конечно, прошу её всё проверить, но наводить красоту я умею.

Сегодня я старалась изо всех сил.

Очень хотела выглядеть для Какэру-куна красивой, поэтому поднялась раньше обычного. Точнее, сон просто улетучился.

Приняла душ, долго и кропотливо собиралась.

И ни капельки не устала.

Наоборот: от одной лишь мысли «хочу ему понравиться» грудь щекотало от предвкушения.

Если меня так будоражат простые сборы, что же будет, когда мы встретимся?

Только об этом я и думала.

— Аж светишься вся, — со смешком поддразнила мама.

Вспомнив нашу прогулку, я невольно расплылась в улыбке.

Волна смущения обожгла щёки, и я поспешно отмахнулась: «Ничего я не свечусь~».

В лавках оказалось столько фейерверков, которых даже Какэру-кун никогда в жизни не видел. Он описывал мне всё-всё: их форму, цвета, зачитывал этикетки и примечания. Под конец он так наговорился, что у него даже голос охрип.

В этом весь он. Его искренняя, тёплая доброта.

Наше короткое свидание не продлилось и полдня.

Но он выделил для меня время, мы побыли вдвоём — и от этого сердце радостно трепетало.

Иногда его голос звучит так бережно.

Он подбирает слова так осторожно, будто изо всех сил боится меня ранить.

— Если не хочешь, можешь не отвечать…

Услышав эту фразу, я ощутила его тревогу сполна.

«Слепая… ей, наверное, так тяжело».

«Надо же, она даже на улицу выходит».

В мире хватает людей, которые мыслят подобными стереотипами.

К сожалению, их много.

Наверное, незрячие — это просто редкость. Люди к нам не привыкли.

И каждому из них мне хочется крикнуть: «Я обычная!»

Да, когда я узнала, что ослепну, мир рухнул.

Но со временем привыкаешь. Принимаешь как данность.

Я могу сама есть, могу принимать ванну.

Ловко управляюсь со смартфоном, «читаю» аудиокниги.

Крашусь, наряжаюсь, ношу красивые юбки.

Разве что шпильки надеть не могу — каблуки застревают в тактильной плитке.

Зато смело ношу сапожки и босоножки.

Как ни странно, я живу абсолютно нормальной жизнью.

С некоторыми вещами мне не справиться в одиночку, но я всё равно нахожу выход.

Научилась отбрасывать гордость и честно просить о помощи.

И благодаря этому я даже обрела новых друзей.

Поэтому так хочется, чтобы меня перестали жалеть.

Даже в темноте я полна желаний и стремлений.

Но окружающие упрямо видят лишь «тяжёлую долю инвалида».

А повесив ярлык — отдаляются.

И от этого больнее всего.

Но Какэру-кун… он оказался другим.

— Слушай, а каково это — не видеть? Там… сплошная темнота?

Он попытался меня понять.

Стоило мне протянуть задумчивое «Ну-у…», как он тут же стушевался: «Если не хочешь, не говори», — выпалил он так робко, что я не выдержала и рассмеялась.

— Обычно люди думают, что перед глазами кромешная тьма, но у меня всё наоборот.

— Наоборот?

— Я словно постоянно нахожусь в густом, белёсом тумане.

— Ясно.

Опять его «Ясно». Вероятно, просто привычка. Какая прелесть.

Это его вдумчивое «Ясно» означает, что он всерьёз осмысляет мои слова. Безумно люблю в нём эту черту.

— И на это тоже можешь не отвечать, если не хочется…

— Спрашивай, я готова ко всему.

— С каких пор ты… не видишь?

В шестом классе у меня диагностировали рак.

Врач сказал, что в мозге образовалась крошечная опухоль, размером с ноготь на мизинце.

Первая операция прошла на удивление легко. Я тогда ещё беспечно подумала: «И это всё? Так быстро?»

Но…

В последнем классе средней школы пошли метастазы.

Они безжалостно поразили сетчатку обоих глаз.

Врачи поставили нас перед выбором:

Удалить оба глаза…

Или попытаться сохранить глазные яблоки — через тяжелую операцию и агрессивную химиотерапию.

Мы ухватились за второй шанс. Операция, затяжная химия.

Из-за больничных палат я пропустила свой выпускной.

— Химиотерапия — это сущий кошмар, знаешь ли. Волосы лезут клоками, в голове постоянный туман, мысли путаются…

Мне почему-то отчаянно хотелось, чтобы Какэру-кун всё это выслушал.

И я выложила ему всё как на духу.

— А потом зрение окончательно погасло. Я выучила шрифт Брайля, с головой ушла в учёбу и за четыре года всё-таки получила аттестат. Так что, вообще-то, я на год старше тебя, Какэру-кун. Проявляй должное уважение.

Закончив свой сбивчивый монолог, я попыталась свести всё к шутке. Сама же не выдержала свинцовой тяжести этих воспоминаний.

Откровенность стоила мне немалой смелости. В ту секунду я даже пожалела о ляпнутой шутке про возраст — может, зря я так? Но Какэру-кун лишь задумчиво бросил своё фирменное «Ясно», а затем мягко спросил:

— Слушай, Фуюцуки, а когда у тебя день рождения?

— Двадцать восьмого марта.

— А у меня второго апреля. Считай, разницы-то и нет.

«Пять дней разницы — мы с тобой ровесники».

Вот что он тогда ответил.

«Тебе пришлось так тяжело».

«Ты такая молодец».

Мне совсем не нужны были пустые слова утешения.

Я ненавижу, когда меня жалеют.

Мне просто хотелось, чтобы меня выслушали — на равных, без предрассудков и снисхождения.

И я поняла: Какэру-кун — именно тот человек, который способен понять.

Вот оно. То самое чувство.

Его глубокая, деликатная доброта… она поистине невероятна.

— Какэру-кун…

— М?

— Ты очень добрый.

Стоило мне это сказать, как он отчаянно замахал руками и принялся отнекиваться, да так, что голос смешно дрогнул. Его смущение показалось мне таким милым.

За это я его и люблю.

Люблю за то, как естественно и незаметно он окружает меня заботой.

Люблю его тёплые ладони.

Люблю тембр его голоса.

Люблю, когда он заставляет меня смеяться.

Люблю его безграничную доброту.

«Вот бы хоть одним глазком взглянуть на его лицо…» — эта мысль всё равно то и дело жжёт изнутри.

Но даже будь я зрячей, я бы точно, непременно влюбилась именно в него.

Я люблю Какэру-куна.

А потом накатывают сомнения.

Мне безумно страшно признаться ему в своих чувствах.

«А вдруг ему в тягость возиться с инвалидом?» — ядовитые мысли точат сознание.

Какэру-кун не из таких.

Я разумом это понимаю, но удушливый страх всё равно сковывает горло.

Хотя…

Будь у меня здоровые глаза? Будь я совершенно обычной?

Всё равно… Боже, мне всё равно было бы так же страшно.

Так вот в чём дело.

Оказывается, признаваться в любви — это просто страшно, для всех.

От этого внезапного открытия по сердцу разлилось тепло, и я невольно улыбнулась. Стало легко от осознания такой тривиальной истины.

Я счастлива. Безумно счастлива, что даже в своём положении смогла познать настоящую любовь.

Что же обо мне думает Какэру-кун?

Вот бы он сделал первый шаг.

Или набраться смелости и признаться самой?

А что, если он отвергнет меня?

Мы ведь обменялись контактами в LINE, но он так ни разу и не написал…

Хи-хи. Какая же я глупая.

Мне так хорошо, так радостно… и так до слёз больно. Грудь словно разрывает на части.

Я невыносимо счастлива, и при этом так сильно страдаю.

— …Какэру-кун.

Одиноко сжимая в объятиях этот запутанный клубок чувств, я тихонько заплакала.

＊

Честно говоря, из-за одного случая мне захотелось немедленно сбежать из этой дешёвой общаги за десять тысяч иен.

Комната на двоих, вечно вылетающие пробки, туалет и душ на этаже... К этим бытовым мелочам я уже успел привыкнуть.

Так в чём же тогда дело?

В тренировках на куттерах.

Явка на них обязательна для всех жильцов. Вокруг этой повинности ходят безумные легенды: то ли это вековая традиция, то ли всё началось ещё во времена прибытия «чёрных кораблей».

К пяти утра студенты стекаются на пирс Харуми и рассаживаются по небольшим шлюпкам — местным «куттерам». А потом, под монотонное «И раз, и два!», без остановки гребут до самого восхода солнца, наматывая круги по Токийскому заливу. Студенты жалуются на стёртую в кровь кожу на задницах и кровавые мозоли на ладонях. Абсолютно дикий, первобытный обычай.

И всё это ради одной цели: в начале июня, на университетском фестивале, покатать гостей на этих самых куттерах.

Выглядит это так: двенадцатиместный куттер (шесть рядов по двое) ополовинивают. Трое рядов гребцов, остальные места отдают пассажирам. Лодка чертит треугольник между Эттюдзимой, Цукисимой и Тоёсу, огибает мост Харуми и возвращается к пирсу. Главный хит фестиваля.

Гребцов вдвое меньше, а нагрузка адская. Из-за лишнего веса пассажиров кажется, будто шлюпка вязнет в свинцовом море. И так все выходные. Четыре заплыва в день, каждый час с одиннадцати утра до четырёх, с крошечным перерывом на обед. Настоящая каторга. Плечи, руки и поясницу потом гарантированно скрутит от дикой боли. Кое-кто утешает: мол, после такого испытания тело окрепнет. Вот только горы мышц мне даром не сдались. Хотелось не просто съехать из общаги, а рвануть в родной город, запереться в комнате и вообще не выходить на улицу.

И вот фестиваль начался.

Чудом дотянув до финального заплыва, я искренне не понимал, как вообще остался жив.

«Наконец-то свобода...» — пронеслось в голове. С безмерным облегчением я залез в лодку в последний раз.

Соседнее место занял Наруми. Казалось, с каждым новым кругом по заливу его плечи становились только шире. А прямо перед нами, облачившись в спасательные жилеты, лучезарно улыбались две девушки.

— Какэру-кун, давай-давай~ — задорно подбадривала Фуюцуки.

— Эй! Мы разве не слишком вправо берём? — возмутилась Хаясэ.

«Какого чёрта они тут забыли?»

— Сорано! Поднажми! — рявкнул Наруми.

— Это ты слишком сильно гребёшь!

— Ой, — тихонько ахнула Фуюцуки, когда лодку качнуло.

— Фуюцуки, ты в порядке? Не страшно?

«Она ведь ничего не видит. Вдруг ей плохо?» Волнение липкой волной сковало грудь.

Однако девушка беззаботно откликнулась:

— Это просто супер!

— Давай, давай, Какэру-кун! Давай, давай, Какэру-кун!

Она веселилась настолько искренне, что я на миг опешил.

— И что в этом такого весёлого?

— Запах моря, встречный ветер... Ощущения потрясающие! Как тут можно не радоваться?!

Весло врезалось в воду, взметнув веер брызг. Солёные капли остудили разгорячённые щёки. Воздух густо пропах морем.

Лучи закатного солнца ловили каждую каплю, превращая их в россыпь сверкающих бриллиантов.

А посреди этого сияния сидела Фуюцуки. Безумно счастливая Фуюцуки.

И эта улыбка почему-то притягивала взгляд, не давая отвернуться.

— Во-во! Море — это мужская романтика! Если не кипятить кровь сейчас, то когда?!

С раскатистым «И раз!» Наруми выдернул весло из воды и с силой толкнул рукоять от себя. Я синхронно повторил движение. Под гаркунье «И два!» мы всем весом навалились на вёсла, подтягивая их к груди. Широкие лопасти с плеском вспороли волну. Получив мощный импульс, шлюпка рывком подалась вперёд.

Раскачиваясь в такт лодке, Фуюцуки звонко рассмеялась:

— Ого-о!

Вошедший в раж Наруми снова рявкнул: «И раз!». «Да ты издеваешься...» — сцепив зубы, подумал я, но послушно подстроился под ритм.

— Как только этот кошмар кончится, брошу универ, вернусь к предкам и буду сажать редиску...

Я специально выдал фразу, до боли похожую на типичный «флаг смерти», и наивная девушка передо мной тут же проглотила наживку:

— Ты бросаешь университет?! — ахнула она.

— Кохару-тян, не слушай его. Не ведись на бред.

Хаясэ, смертельно бледная, мёртвой хваткой вцепилась в ладонь подруги.

— Эй, Хаясэ, ты (И два!) в порядке?

— Что ты сказал?!

То ли вопрос потонул в Нарумином рёве, то ли её просто укачало, но девушка недовольно скривилась.

— Хаясэ! Тебе пл- (И раз!) — снова врезался бас соседа.

— А?!

— И два!

«Да заткнись ты уже, Наруми».

— Говорю, не укачало?!

— (И раз!) Меня сейчас вырвет! — отчаянно пискнула Хаясэ сквозь очередной вопль Наруми.

Сосед орал над самым ухом, перерубая диалог на полуслове.

Я положил весло параллельно воде и обернулся к сэмпаю-рулевому на корме:

— У нас пассажира укачало, давайте сбавим темп.

— Сушить вёсла! — скомандовал тот.

Гребцы разом подняли лопасти над водой. Лодка пошла по инерции.

— Спасибо, — выдохнула позеленевшая Хаясэ.

— Ты такой заботливый, — мягко произнесла Фуюцуки.

— Сорян, сорян, увлёкся, — потёр затылок Наруми.

Куттер плавно скользил по заливу. С воды стеклянные высотки Цукисимы казались настоящими исполинами. Закатное солнце золотило волны, превращая море в огромное колышущееся зеркало. Фуюцуки изящным жестом убрала за ухо растрепавшуюся прядь и подставила лицо мягкому бризу.

Я залюбовался. Замер, разглядывая её тонкий профиль, а когда осознал это, густо покраснел. От мысли, что пялился на девушку в открытую, щёки обожгло стыдом.

— А вы знали? — Фуюцуки мечтательно прищурилась. — Говорят, в самом финале фестиваля будут пускать фейерверки.

— Я же в студсовете, так что, Кохару-тян, было бы здорово посмотреть их вместе, — оживилась Хаясэ.

— А у меня ночная смена в комбини с семи, — хмыкнул Наруми.

«Взять смену после такой адской гребли... У него вообще нервные окончания живые?»

— Ладно, тогда я составлю тебе компанию. Встретимся попозже на террасе возле кооператива.

— Договорились!

«Мне показалось, или Фуюцуки прямо просияла?»

— Кстати, мы ведь так и не сожгли ту пиротехнику, которую купили на днях.

— Точно. Знай я про фестивальный салют, мы бы не тащили такие баулы.

— Ну ты даёшь, — с усмешкой выдохнул я.

Хаясэ тут же вставила свои пять копеек:

— Да ладно тебе прибедняться. Зато на свидание с Кохару-тян сбегал.

А Наруми радостно слил совершенно лишнюю информацию:

— А этот ловелас перед выходом аж в душ намылся.

— Ого, какие страсти. Кохару-тян... будь с ним поосторожнее, — Хаясэ прищурилась, сверля меня подозрительным взглядом.

— В смысле, поосторожнее? — озадаченно склонила голову Фуюцуки.

— Да хорош нести чушь!

Я неуклюже огрызнулся, пытаясь скрыть пылающие щёки, и в этот момент лодку резко качнуло на волне.

— И-ик! — пискнула Хаясэ.

Из-за этого нелепого «И-ик!» по шлюпке прокатился тихий смешок.

— Эй, не ржите!

Она вспыхнула так забавно, что я не выдержал и расхохотался в голос.

Купаясь в лучах закатного солнца, куттер скользил к университетскому пирсу. Над водой уже плыли звуки фестиваля: грохот басов, искажённый микрофоном вокал какой-то кавер-группы и ликующий рёв толпы.

＊

«Разве крепатура может накатить в тот же день, если просто ушатать тело в хлам?»

Руки мелко тряслись, поясница пылала, грозясь переломиться пополам. Пальцы ослабли настолько, что не открутили бы даже пластиковую крышку бутылки. Ноги подкашивались. Я превратился в выжатый лимон.

После часов качки на волнах земля буквально уходила из-под ног. Еле волоча свинцовые кроссовки, я побрёл к нашему месту на террасе.

И почему вдруг так колотится сердце? Стоило подумать, что мы останемся наедине, как внутри всё скрутило мандражом.

«Я же в студсовете...» «А у меня ночная смена...»

Когда прозвучали эти фразы, в голове словно перегорел предохранитель. Безумная, эгоистичная радость. Я ведь прекрасно понимаю, что это значит. Да, совершенно точно понимаю.

Когда всё успело зайти так далеко? Там, в лодке, когда смотрел на её смеющееся лицо? Или гораздо раньше?

Грудь сдавило от одной мысли о свидании тет-а-тет.

Возле кооператива ни души. Вся толпа отхлынула к главным воротам — там, на большом газоне, гремел финал фестиваля, конкурс юката. Эхо разносило над кампусом усиленный динамиками голос Хаясэ. Девчонка явно выбилась в ведущие. Влезть в студсовет, орать со сцены... Абсолютная моя противоположность. Я даже проникся к ней невольным уважением.

Фуюцуки ждала за нашим привычным столиком, потягивая свой любимый чай с молоком. Маленькая, хрупкая фигура в мире, залитом багрянцем заката.

При виде неё пульс сорвался на галоп. Прижав ладонь к груди, пытаясь унять этот грохот, я шагнул ближе:

— Прости, давно ждёшь?

— Нет-нет. Только пришла.

— Чай поди остыл?

— В бумажном стаканчике он совсем не держит тепло.

Зашуршала листва. Ветер тянул прохладой, слишком зябкой для начала лета.

С площади докатился восторженный рёв толпы. Бодрый голос Хаясэ разрывал густые сумерки.

— Какэру-кун?

— М?

— Я уже решила, что ты ушёл.

— Просто стёр своё присутствие, как ниндзя.

— Дурак, — мягко упрекнула она.

Очередная лёгкая перепалка, тихий смех. Как же я любил эту лёгкость между нами.

Но вдруг Фуюцуки опустила голову и тихо произнесла:

— Эх... А я ведь тоже хотела надеть юката.

— Небось в хранилищах финансовой империи Фуюцуки висит шёлк за миллион иен?

— У мамы осталось старое кимоно и красивый пояс с цветочным узором. Так хотелось примерить...

— Надо было записываться на конкурс!

— Мне?

— Взяла бы первое место, гарантирую.

— А если бы участвовала... ты бы отдал голос за меня?

— Ещё бы.

— Прошу, ответь серьёзно.

Её тон резко изменился. Я невольно выпрямил спину.

— Я бы без раздумий проголосовал за тебя, Фуюцуки.

— Даже слепую? Всё равно выбрал бы меня?

Девичий голос дрогнул. Она спрашивала еле слышным, надломленным шёпотом.

Я впервые видел её такой хрупкой и уязвимой.

— При чём тут зрение, если мы говорим о конкурсе красоты?

Я сглотнул. «А вдруг ей тошно от этих картонных, правильных фраз?»

Разница есть, конечно же. Любой дурак это понимает. Стереть предрассудки по щелчку пальцев невозможно.

И всё же...

— И всё же я бы смотрел только на тебя.

Щёки Фуюцуки вспыхнули румянцем. Или это просто блик закатного солнца?

— Звучит так...

— ...будто ты в любви признаёшься.

Тонкая улыбка тронула её губы. Совершенно бесчестный удар.

— Э, нет! Я в том смысле, что ты красивая!

— Красивая?

Она невинно захлопала ресницами, вгоняя меня в краску окончательно.

— Да блин! Я к тому, что такой красивой девушке очень пойдёт юката!

— Это ещё как понимать? — серебристо рассмеялась она. Лучи угасающего солнца окутывали её мягким ореолом.

И я сам не понял как...

— А я ведь и правда люблю...

Слова сорвались с языка быстрее, чем сработал рассудок.

— Э? — Фуюцуки застыла. Время остановилось.

Внутренности скрутило паникой, и я отчаянно дал по тормозам:

— Я про то, что ты до безумия любишь фейерверки! Все уши ими прожужжала!

Напряжение спало. Мягко улыбнувшись, Фуюцуки подняла слепые глаза к небу.

— Знаешь, мне кажется, запустить настоящие ракеты самим — это здорово. Особенный день. Воспоминание на всю жизнь.

На мгновение показалось, что она рисует огненные цветы на холсте неба, которое давно поглотила тьма.

— Помнишь, мы психанули и скупили полмагазина? Пакеты чуть руки не оторвали.

— Ага. Теперь валяются в углу и смотрят на меня с немым укором.

— Мог бы и предупредить про салют на фесте!

— Это когда, интересно?

— Ну-у... Прямо на линейке для первокурсников!

— «С поступлением, салаги. Забегая на полгода вперёд: на летнем фестивале бахнем салют». Так, что ли?

Мы оба покатились со смеху. Откинув волосы, Фуюцуки театрально надула губы:

— Хватит издеваться!

Я поднял глаза: небо стремительно затягивало тяжёлым свинцом туч. Порывы ветра стали кусачими.

«А ТЕПЕРЬ — ИТОГИ КОНКУРСА ЮКАТА! ПОБЕДИТЕЛЕМ СТАНОВИТСЯ!..»

Вопль Хаясэ ударил по перепонкам, утонув в зверином рёве толпы.

Мы сидели бок о бок, купаясь в этом шуме.

«Юко-тян завтра точно охрипнет», «И не лень же так надрываться» — лениво перебрасывались мы фразами, растворяясь в умиротворяющей атмосфере летнего вечера.

Но идиллия рухнула в одну секунду.

На бетон шлёпнулись первые тяжёлые капли. Асфальт тут же резко выдохнул запах пыльной сырости.

Через мгновение небеса прорвало. Хлынул тропический ливень.

Фестивальный салют ожидаемо отменили. Ютясь под одним хлипким зонтиком, мы поспешили к квартире Фуюцуки.

И там, у самого порога, когда пришло время прощаться...

Скрытые от чужих глаз куполом зонта, мы с Фуюцуки поцеловались. Впервые.