Глава 12. Замысел
Соготу всё-таки отправился на пир.
На этот раз Головин держался на удивление скромно и приветливо. От прежней высокомерной и грубой манеры не осталось и следа. Решив, что русская сторона испугалась цинского войска, стоявшего на другом берегу, и наконец пошла на уступки, Соготу тоже проявил искренность. За кубком вина беседа текла всё непринуждённее, и, сам того не заметив, он проговорился о последнем пределе уступок, на который была готова Великая Цин, — признать границей Нерчинск.
А ведь это была последняя черта, установленная самим Канси, крайняя мера, к которой следовало прибегать лишь тогда, когда иных путей уже не останется.
Как можно было раскрывать её прежде, чем стали ясны истинные намерения русской стороны?
Иньжэнь во сне едва не обезумел от тревоги. Ему хотелось броситься вперёд и зажать дяде рот, но тело не слушалось.
На третий день переговоров русские послы вновь предстали перед ними — теперь уже решительные, жёсткие и воинственно настроенные.
С этого момента переговоры окончательно зашли в тупик, а положение цинской стороны становилось всё более пассивным.
Понимая, какую беду навлёк на себя, Соготу поручил Сюй Жишэну и Чжан Чэну продолжать посредничество в переговорах, а сам заперся в военном шатре и, обливаясь слезами, писал Канси покаянный доклад.
Лишь через шестнадцать дней переговоры завершились.
Как раз в это время вспыхнуло восстание нерчинских крепостных, что подтолкнуло стороны к соглашению. В обмен на мир с Русским царством Великая Цин уступила земли по реке Аргунь, Халху и все территории к востоку от Байкала.
Вернувшись в столицу, Соготу даже не заехал домой. Вместе с евнухом, прибывшим с императорским указом, он сразу отправился во дворец Цяньцин. Едва переступив порог главного зала, Соготу сам снял с себя чиновничий головной убор с павлиньим пером, опустился на колени и молча склонил голову.
В следующее мгновение Канси с такой силой швырнул в него чайную чашку, что горячий чай залил ему лицо и одежду.
Минчжу стоял неподалёку, лениво обмахиваясь веером. Когда чашка с грохотом ударилась о Соготу, даже он невольно поморщился — больно было смотреть.
Увидев это во сне, Иньжэнь лишь тяжело вздохнул. Он и сам не понимал, почему ему снится настолько правдоподобный сон, где всё связано между собой и развивается так последовательно. Более того, во сне он отчётливо сознавал, что спит.
Но ведь сейчас только конец третьего месяца.
Ещё сегодня у Канси спорили лишь о том, стоит ли вообще начинать переговоры с Русским царством. Даже состав посольства ещё не был утверждён.
Как же тогда он мог увидеть события следующего месяца?
И к тому же — настолько неудачные.
Великая Цин уступила Русскому царству столь обширные земли…
При мысли об Аргуни Иньжэню вспомнились бескрайние степи вдоль её берегов — тихие и просторные, словно пастбища самих небесных духов. Вода неторопливо несла свои воды, дикие утки и серые журавли взмывали в небо, подхваченные ветром, пастухи мчались верхом по степи, пронзительно свистели — и в тот же миг с небес стремительно слетали ловчие соколы.
Аргунь…
Ведь это была «река-прародительница» чжурчжэней.
Даже Иньжэнь чувствовал, как грудь сдавливает от досады и бессильного гнева. Что уж говорить о Канси.
Во сне он видел, как император целый час без передышки распекал Соготу. В конце концов Канси даже вспомнил покойную императрицу Хэсэри:
— Неужели ты не унаследовал от своей старшей сестры ни капли её ума и прозорливости?
Даже Иньжэнь, слушая это, готов был сгореть со стыда вместо дяди. И тут в его душе зародилось новое чувство.
«Что-то этот сон слишком долгий…»
Словно откликаясь на его мысль, до него донёсся едва уловимый аромат чая с фруктовыми нотами.
Кто-то заваривал чай.
Кажется, кто-то ещё негромко напевал незнакомую мелодию.
«Где же я её слышал?..»
И тут его осенило.
«Небесная лазурь ждёт дождя…»
Ну конечно. Это же госпожа Чэн тихонько напевает песенку из родных мест.
В следующее мгновение Иньжэнь внезапно открыл глаза.
Не стало ни коварных русских послов, ни бескрайних северных степей. Он всё так же полулежал в мерно покачивающемся кресле.
За окном уже опускались сумерки. Длинные дворцовые переулки утопали в вечернем свете, алые стены и черепичные крыши окрасились мягким оранжевым сиянием. Над глазурованной кровлей пролетела ворона и, усевшись на длинный бамбуковый шест, которым дворцовые слуги зажигали фонари, принялась чистить перья.
«Пора зажигать фонари…»
Лишь теперь Иньжэнь понял, что проспал очень, очень долго.
Повернув голову, он увидел, что госпожа Чэн ещё не заметила его пробуждения. Она сидела на круглой циновке, поджав ноги, неторопливо пила чай и читала роман. Рядом стояли очищенные служанками кедровые орешки и засахаренные фрукты, а сама она тихонько напевала себе под нос, наслаждаясь покоем.
Иньжэнь молча смотрел на неё.
Вокруг царила удивительная тишина.
Чэн Ваньюнь допела до слов:
— Луна всплывает из глубины вод…
Лишь тогда она заметила, что наследный принц уже проснулся и, подперев подбородок рукой, с явным интересом слушает её уже неизвестно сколько времени.
— Похоже, тебе очень нравится эта песня, — уверенно сказал Иньжэнь.
Чэн Ваньюнь уже не смущалась так, как в первый раз, когда её застали врасплох. Она спокойно кивнула, собираясь объяснить, что на самом деле совершенно не умеет петь и знает всего одну эту песню — что было чистой правдой. Но тут наследный принц неожиданно добавил:
— Мелодия у неё и вправду хороша, а вот слова… чересчур откровенные. Впредь можешь петь её только при мне.
Чэн Ваньюнь потеряла дар речи.
«Песня прекрасная! Просто человек эпохи Цин ничего в этом не понимает!»
Она с улыбкой показала, что приняла наставление к сведению, и, когда наследный принц настоял, послушно пообещала впредь исполнять эту песню только для него одного.
Тем временем подошёл час ужина, а Иньжэнь всё так же хозяйничал в её кресле-качалке. Он небрежно взял роман, который она читала, перелистнул несколько страниц и с явным удовольствием продолжил чтение, словно вовсе не собирался уходить.
Чэн Ваньюнь исподтишка занервничала.
«Разве вы не говорили, что скоро снова уйдёте?»
Стоило ей об этом подумать, как вошёл Хэ Баочжун. Поклонившись, он доложил:
— Ваше Высочество, вы уже проснулись. Государь велел передать, что вам больше нет нужды идти во дворец Цзинжэнь. Состояние императорской супруги Тун только что стабилизировалось. Сейчас ей необходим покой, поэтому тревожить её не следует. К тому же государь опасается, как бы вы не переняли болезнь.
Супруга первого ранга из рода Тун уже много лет тяжело болела. Все во дворце жили в постоянной тревоге, понимая, что дворец Цзинжэнь, вероятно, не переживёт этот год. Если бы худшее всё же случилось… траурный колокол давно бы уже прозвучал. Не могло же быть так, чтобы он проспал до самого вечера. Значит, её всё-таки удалось вырвать из рук смерти.
Хотя Иньжэнь и ожидал именно таких вестей, на душе у него всё равно заметно полегчало.
— В таком случае поужинаю здесь.
Настроение у него сразу улучшилось. Иньжэнь машинально взял чашку Чэн Ваньюнь, отпил глоток и довольно кивнул.
— Хороший чай. Хм? А почему ты мне не налила?
В этот момент Чэн Ваньюнь лишилась последних надежд.
«Похоже, сегодня отдохнуть в этом кресле мне уже не судьба…»
Тем временем в восточном флигеле госпожа Ли сидела у окна и в одиночестве перебирала струны цитры. До замужества её называли одной из самых талантливых девушек своего времени. Но теперь… кто ещё об этом помнил?
Матушка Цзинь вошла с чашей отвара. Заметив тонкую, исхудавшую до выступающих суставов кисть, выглядывавшую из-под рукава госпожи Ли, она невольно почувствовала, как к горлу подступает ком.
Увидев кормилицу, госпожа Ли перестала играть и, опираясь рукой о стол, медленно поднялась на ноги.
Чуньцзянь поспешила поддержать госпожу Ли, но та слишком резко поднялась на ноги. В тот же миг у неё закружилась голова, грудь сдавило так, что стало трудно дышать, и её едва не вырвало жидкой постной кашей, которую она ела утром.
— Скорее… воды! — в тревоге вскрикнула матушка Цзинь, поспешно ставя чашу с лекарством на стол.
Госпожа Ли не могла вымолвить ни слова. Она с трудом махнула рукой, долго переводила дыхание и лишь спустя некоторое время сумела выговорить:
— Не суетись, матушка… Мне хочется немного посидеть на воздухе.
Матушка Цзинь, словно уговаривая ребёнка, мягко ответила:
— На улице ветер. Лучше останьтесь в комнате, примите лекарство и ненадолго прилягте.
Госпожа Ли покачала головой.
— Здесь слишком душно, — немного помолчав, она спросила: — Наследный принц ещё не вернулся? Пошлите кого-нибудь узнать. Он уже столько дней живёт во дворце Цяньцин. Может, стоит отправить туда его повседневные вещи? Нельзя, чтобы государь решил, будто его слуги плохо заботятся о своём господине.
Матушка Цзинь вспомнила слова, которые совсем недавно передал молодой евнух, и почувствовала, как они тяжёлым комом застряли в горле. Впервые в жизни в её сердце зародилась почти кощунственная обида на наследного принца. Бережно поддерживая госпожу Ли, она тихо сказала:
— Если бы вы хоть вполовину так же заботились о себе, то не довели бы себя до такого состояния.
Лицо госпожи Ли исказилось от боли.
— Когда это я себя губила? Всё это… расплата за того ребёнка, с которым мне не было суждено остаться… Разве лекарь не говорил? Такую болезнь нельзя вылечить быстро. Остаётся лишь понемногу поддерживать жизнь… Матушка, как бы мне ни было тяжело, теперь я должна навсегда отказаться от всяких надежд…
По её щекам покатились слёзы.
Матушка Цзинь больше не выдержала. Крепко обняв госпожу Ли, она тоже расплакалась.
— Бедная моя Сюлан… За что небеса так жестоки к вам?.. Даже наследный принц совсем потерял голову из-за этой низкорождённой соблазнительницы. Ради неё он забыл женщину, столько лет делившую с ним ложе…
Госпожа Ли замерла.
Она резко подняла заплаканное лицо.
— Наследный принц… уже вернулся?
Матушка Цзинь оцепенела. В следующее мгновение она с размаху ударила себя по щеке.
Госпоже Ли больше не нужно было ничего объяснять.
К тому же… её врачебное заключение, вероятно, уже давно лежало перед государем.
Из-за непрекращающегося кровотечения она больше не могла прислуживать наследному принцу. А значит, появление новых наложниц во дворце Юйцин было лишь вопросом времени. Недаром говорят: новые смеются, старые плачут.
Странно, но теперь слёзы больше не шли.
Когда госпожа Чэн и госпожа Ян только прибыли во дворец, госпожа Ли ещё надеялась поправить здоровье и снова родить ребёнка. Но кто бы мог подумать, что всего за один месяц всё изменится настолько? Как теперь удержать сердце наследного принца?
— Наследный принц… у госпожи Чэн? — тихо спросила она.
На её лице ещё не высохли дорожки слёз. Матушка Цзинь нерешительно кивнула. И тогда в глубине безнадёжного взгляда госпожи Ли медленно вспыхнул холодный огонёк. Прежде она вовсе не считала госпожу Чэн достойной соперницей. Та происходила из слишком незнатной семьи, и государь никогда не позволил бы ей стать младшей супругой наследного принца. Именно поэтому во дворце появилась госпожа Ян — девушка из более знатной семьи, которую при необходимости можно было бы возвысить.
Но теперь низкое происхождение госпожи Чэн неожиданно обернулось преимуществом.
До сих пор госпожа Ли всё ещё колебалась. Она была молода и думала, что успеет родить ребёнка позже. Однако теперь… Судя по словам лекаря, собственных детей у неё уже никогда не будет.
Она больше не могла делить ложе с наследным принцем. А если не будет и ребёнка, то после появления главной супруги наследного принца окончательно утратит своё положение и окажется никому не нужной.
Сын, пусть даже рождённый первым от наложницы, — или хотя бы первая дочь — стал бы её самой надёжной опорой в будущем. Даже если впоследствии главная супруга родит законного наследника, это не смогло бы поколебать её положения.
Что же касается госпожи Ян… Если именно она первой родит наследному принцу сына, то в будущем неизбежно станет его младшей супругой. Тогда и наследный принц, и сам государь ни за что не позволят госпоже Ли воспитывать ребёнка госпожи Ян.
Госпожа Ли подняла чашу с густым чёрным отваром и осушила её одним глотком.
Лишь если матерью первого ребёнка наследного принца станет женщина достаточно низкого происхождения, госпожа Ли сможет попросить отдать младенца ей на воспитание.
— Матушка, сегодня ведь Кан Хайчжу причёсывал госпожу Ян? — неожиданно спросила она.
Матушка Цзинь приблизилась и тихо ответила ей на ухо:
— Госпоже Ян очень полюбился евнух Кан. Сегодня она специально позвала его сделать новую причёску, умастила волосы новым благовонным маслом, разрядилась в драгоценности с головы до ног и отправилась к госпоже Чэн. Вскоре служанка Люэр передала весть, что наследный принц вернулся из дворца Цяньцин. И что странно — едва он вошёл, госпожа Ян почти сразу ушла…
Госпожа Ли презрительно усмехнулась.
— Что же тут странного? Наследный принц сам её выставил. Она всё никак не поймёт: раз в его сердце нет для неё места, то сколько ни старайся — всё равно лишь выставишь себя на посмешище.
Поэтому, хотя благосклонность наследного принца к госпоже Чэн причиняла госпоже Ли боль, она никогда не стремилась нарочно попадаться ему на глаза.
— Не будем вмешиваться, — сказала она, словно вновь обрела смысл жить. — Пусть госпожа Ян и дальше бьётся лбом о стену. А госпоже Чэн чем сильнее удастся завоевать сердце наследного принца, тем лучше.
Наследный принц уже достиг брачного возраста. Во дворце давно поговаривают, что его свадьба состоится самое большее через год-другой.
Пусть же он балует госпожу Чэн до такой степени, чтобы она совсем забыла о всякой мере.
А когда госпожа Ли возьмёт на воспитание её ребёнка, низкорождённая любимица наследного принца неизбежно станет бельмом на глазу будущей главной супруги. И тогда госпоже Ли даже не придётся самой марать руки.