Глава 1. Никогда не забывай про закуску

Перевод и редактура: ssuyn

Я возвела бесчисленные преграды и расставила ловушки, чтобы никто не смог сюда добраться. Так сказала ангел.

Это замок тьмы — только для ангела и для меня.

Лишь в этой податливой мгле я могу оплакать беду, обрушившуюся на меня со всех сторон.

Лишь здесь мне позволено презирать и жалеть ту уродливую, грязную ложь, с которой я улыбаюсь и притворяюсь чистой при дневном свете.

И лишь здесь я могу по-прежнему оставаться лучшей подругой Нанасэ.

***

Пролог — Воспоминания для вступления: Когда-то со мной был ангел

Он стоял одной ногой на земле, а другой — на небесах. Так о нём сказала дива.

Для меня эту роль играла Миу.

Из всех моих одноклассниц только Миу словно была окутана чистым белым сиянием. Только её голос ласкал мой слух, как свежая музыка, льющаяся с небес. Каждый раз, когда сердце сжималось от её слов, я думал: какая Миу особенная. Какая непохожая на всех.

Я знал, что она ангел. Что за её спиной спрятаны невидимые крылья.

Иначе как могла девочка моего возраста так легко, так свободно создавать столь прекрасные истории?

Когда Миу была рядом.

Когда смотрела на меня своими лукавыми, кошачьими глазами.

Когда произносила моё имя своим чистым, сладким голосом.

Когда брала меня под руку, словно это было самым естественным на свете — для меня это было благодатью. Чудом, ниспосланным свыше. Я думал, так будет всегда.

Но много ли я знал о настоящей Миу?

Какой она была на самом деле?

Тихим летним днём, в третьем году средней школы, наш с Миу привычный мир разбился вдребезги. Самым мерзким образом.

Миу шагнула с крыши. А я смотрел. И не мог ничего сделать.

После этого я заперся в своей комнате. До конца зимы не мог выбраться из ямы, в которую превратилась моя комната с наглухо задёрнутыми шторами. Потом кое-как сдал экзамены. Поступила в старшую школу. И там встретил Амано Токо.

Литературную барышню. Девушку, которая любила все книги на свете без исключения. Которая, подобно ангелу, свободно парила между небом и землёй на сияющих крыльях воображения.

***

Токо просияла, оторвав уголок линованного листа.

— Хрупкая песочная корзиночка, а внутри… насыщенный тёмный сахар и дроблёные грецкие орехи… — прошептала она со вздохом, разрывая бумагу на аккуратные полоски и поднося их к губам. — Стоит откусить и по языку разливается простая, деревенская сладость… Пусть и приторная, но с таким безупречным балансом, что не претит.

Ш-ш-шурх.

Хлоп-хлоп-хлоп.

Глоток.

Нездешние звуки тихо разносились по тесной комнатушке, буквально погребённой под грудами книг. Токо — ёкай, пожирающий истории. Она бы возмутилась:

«Я никакой не ёкай — я обычная литературная барышня!» — но то, с какой жадностью она уплетала исписанную бумагу, никак не походило на поведение нормальной старшеклассницы.

— Ты знал, что сахарный тарт по-французски называется tarte sucrée? Sucre — это сахар. Сверху его слегка обжигают, чтобы корочка стала хрустящей, и этот акцент тоже чудесен. Сегодня — успех! Умница, Коноха!

По всей видимости, «закуска», которую я состряпал по трём словам — «костёр», «северный олень» и «соревнование на скорость поедания» — пришлась Токо по вкусу.

Потерпев поражение в соревновании, северный олень бродит один по ночному лесу, пока не встречает свою подружку, которая преданно ждала его у костра.

После такой слащавой истории мне было неловко принимать похвалу.

Может, стоило написать что-нибудь поизощрённее…

Обычно я доводил её до «Фу-у-у!» какими-нибудь дикими концовками, и иногда хотелось написать именно такую сладкую историю, которая нравилась Токо, но…

— Я вообще не слышал про tarte sucrée. Это просто совпадение, что на вкус получилось именно так. На самом деле я хотел, чтобы девушка ударила его палкой и сварила из него суп. Я просто не успел дописать до этого момента,— буркнул я, забирая свой лист и убирая карандаш в пенал.

Токо сидела на складном стуле у окна, подтянув колени к груди, и доедала свою закуску. Но когда я это сказал, она побледнела, так и застыв с клочком бумаги во рту.

— Ну зачем ты хочешь залить этот безупречный сахарный тарт васаби-кетчупом?

Она ссутулила узкие плечи и затрясла длинными косами, спадавшими ниже пояса, — обиженная, испуганная. Но тут её глаза вдруг сощурились, как у кошки на солнышке.

— Я рада, что всё закончилось, когда олень был счастлив. Было очень-очень сладко и вкусно.

Когда она так на меня смотрела, что-то щекотало глубоко внутри, и мне становилось не по себе — больше, чем я мог выразить.

Ладно, в следующий раз точно напишу какой-нибудь жуткий хоррор.

— М-м-м! Как же было вкусно!

Не подозревая о моих планах, Токо проглотила последний кусочек, и её лицо озарилось чистым счастьем.

— Рад, что понравилось. Но в следующий раз будет кровавый хоррор, так что… — мысленно пробормотал я, натягивая на лицо беззаботную улыбку. Но тут…

— Теперь я могу со спокойной совестью приостановить работу клуба, — как ни в чём не бывало сказала Токо.

— Э…?

— Ну, я же третьегодка. Скоро нужно сосредоточиться на экзаменах.

— Ты ещё не начала?!

Я вытаращился на неё.

Декабрь! До экзаменов каких-то два месяца! А она всё это время просиживала в клубной комнате, разрывая и поедая книги, рассуждая о них до поздней ночи. Я думал, ей уже предложили поступление по рекомендации. Но нет…

— Ты хочешь сказать, что будешь сдавать экзамены на общих основаниях?!

В Японии в вуз поступают либо по рекомендации (suisen) — когда школа ручается за ученика, избавляя его от сложных экзаменов, — либо на общих основаниях (ippan), через жёсткий отбор и месяцы изнурительной зубрёжки.

— Конечно. Я прилежная ученица, — величественно изрекла она с невозмутимым лицом.

Боже, я и не знал, что она настолько легкомысленна…

Увидев, как у меня опустились плечи, Токо заговорила тоном мудрой наставницы:

— Не падай духом, Коноха. Я прекрасно понимаю, как тебе грустно от мысли, что ты больше не увидишь свою обожаемую председательницу. И я не смогу есть твои закуски — то есть… мне до боли жаль расставаться с этой дорогой, родной клубной комнатой. Но знаешь, нельзя всю жизнь порхать по сладким книжкам. Иногда нужно читать каждое слово Исики Такубоку — «Печальные игрушки» или «Горсть песка». Это как есть бесконечный салат из маринованной редьки и морковной стружки, насыпанный на рис. Когда вкушаешь горечь жизни в мимолётности пропитанной уксусом редьки и хрусте моркови, сладость той щепотки сахара, что затесалась внутри, придаёт тебе сил. И ты ешь — кусочек за кусочком. Салат очень полезен. Попробуй как-нибудь, Коноха.

— Что ты несёшь?!

— Я говорю о том, что нужно постараться съесть салат зимой, чтобы весной было счастье.

— То, что я ем салат, никак не улучшит твои результаты на экзаменах. К тому же, разве Исики Такубоку не умер в нищете? Тебя не наградят за страдания. Ты не сдашь.

— Не говори таких ужасных вещей нежной ученице перед экзаменами!

Токо свернулась клубочком, зажав уши ладонями.

— Да ладно… Просто иди домой и начинай готовиться, — вяло сказал я.

Вдруг её лицо стало взрослее, и она хихикнула.

— Да, спасибо. Так и сделаю.

Она сунула маленькие ступни в школьных носках в тапочки, которые до этого небрежно скинула, и встала.

А потом протянула мне три листа бумаги для сочинений.

— А? Что это?

— Список продуктов. Ты ведь хочешь помочь своей обожаемой председательнице, правда, Коноха?

Мелок, пожарная часть, танец лимбо — суть тающего во рту шоколадного фондана.

Бабочка, гора Страха, сёрфингист — суть воздушного, целительного ванильного суфле.

Гора Страха (Осорэдзан, яп. 恐山) — это действующий стратовулкан и священное место в префектуре Аомори на полуострове Симокита в Японии. В японской мифологии она считается главным входом в загробный мир и одним из трёх самых священных мест страны.

Фонарик, раффлезия, тест по английскому — суть роскошного фруктового парфе.

Страница была исписана такими сочетаниями! А я-то наивно полагал, что она будет закалять дух, давясь своим зимним салатом!

— Пиши по одному в день, ладно? Давай су-у-уперсладкие закуски. Я очень жду! А, и не волнуйся — я не ухожу из клуба до самого выпускного.

Она просияла, энергично помахала мне рукой и вышла из комнаты. Я ошарашенно смотрел вслед косичатому ёкаю.

***

— Ну и эгоистка! — выпалил я Акутагаве на следующее утро.

— Кто?

— Токо! Я вообще не хотел ни в какой клуб. А она затащила меня в этот жуткий литературный клуб, заставляет каждый день писать истории, сама рассуждает о книжках, пока их ест, а теперь ни с того ни с сего объявляет каникулы. И пока клуб не работает, я всё равно должен писать, потому что ей, видите ли, хочется читать

— Ты расстроен?

— Ещё бы.

— Но ведь пишешь?

Взгляд Акутагавы скользнул на раскрытую тетрадь у меня на парте.

Я незаметно прикрыл ладонями начатый рассказ.

— Ч-что мне остаётся? Если не напишу, она закатит сцену — скажет, что я не уважаю председательницу или что из-за меня не может сосредоточиться на экзаменах. Ещё как скажет.

Красивое лицо Акутагавы расплылось в усмешке.

— Обычно ты такой невозмутимый, Иноуэ. Но стоит заговорить о Токо — и ты ведёшь себя как ребёнок.

— Это ещё что значит? Токо ведёт себя как ребёнок. А я за ней присматриваю.

— Да ну?

— Именно!

— Ладно, пусть так. Кстати, ты получил моё сообщение?

— Что?

Я торопливо вытащил телефон из кармана пиджака.

Совершенно новый, цвета полуночной синевы — купил всего несколько дней назад. Раньше я всегда говорил, что мне незачем его иметь, но после того как мы подружились с Акутагавой, я понял, что с телефоном было бы удобнее. Родители оформили мне семейный тариф.

— Прости, я ещё не привык проверять сообщения. Вчера я отправил тебе письмо, помнишь?

Когда я открыл новые сообщения, там оказалось одно от Акутагавы и — почему-то — одно от моей младшей сестры Маики. Она училась в начальной школе, но родители купили ей телефон, чтобы координировать, кто отводит её на плавание и забирает. Наверное, написала мне просто потому, что обрадовалась новому телефону. Вот почему сегодня утром она так хмурилась на меня поверх тоста с мандариновым джемом. Придётся ответить ей позже. Если она начнёт дуться — будет та ещё морока.

— Вот твоё сообщение. Слушай, ты используешь смайлики? Никогда бы не подумал.

Акутагава смутился.

— Сёстры сказали, что мои сообщения слишком сухие, и я решил исправиться. Они довольно полезны.

— Правда? Тогда попрошу сестру научить меня каким-нибудь дурацким, и буду присылать тебе.

— Буду ждать.

Тут к нам подошла стайка девчонок из класса.

— Ой, Иноуэ! Ты купил телефон! Ничего себе, последняя модель! Класс!

— Дашь свою почту, Иноуэ?

— И мне! Пожалуйста, Иноуэ!

Они обступили меня так внезапно, что я растерялся.

Акутагава — ладно, но почему я? Раньше девчонки мной не интересовались.

— И Нанасэ тоже дай!

Котобуки стояла в конце группы, но Мори вытащила её вперёд.

Котобуки переполошилась.

— Н-не надо! Даже если он скажет мне свою почту, я всё равно не напишу.

— Да ладно! Все обмениваются, и ты должна!

— Точно. Не хочешь же остаться за бортом. Дай сюда телефон.

— Я… я сказала нет.

— Боже, ну ты и упрямица. Та-а-ак, нашла!

Мори сунула руку в карман Котобуки и выудила её телефон.

— Эй, прекрати! Отдай, Мори!

Эм… не стоило так далеко заходить. Котобуки явно расстроилась.

И тут…

— Нана-асэ! К тебе пришли-и!

Увидев в коридоре приветливого мужчину в свободном костюме, Котобуки скривилась. Потом торопливо глянула на меня, потом на него, потом снова на меня. Потом опять на него и опять на меня.

— Тебя зовут, Котобуки.

— Я… я и без тебя знаю! — огрызнулась она, сжала губы и бросилась в коридор.

— Ой! Это Мару-мару!

— Ничего себе! Что ему нужно от Нанасэ?

Кэйити Мария преподавал музыку с прошлой весны. Утончённые черты, популярен среди девочек. Ходили слухи, что он немного чудаковат, но…

— Мару-мару точно неравнодушен к Нанасэ!

— Точно. Один раз случайно назвал её по имени, и на уроках всё время на неё смотрит. И постоянно за ней увивается. Ну, Иноуэ, что будешь делать?

— А? Ч-что я…

— Нанасэ о-очень популярна у мальчишек. Она красавица, а то, что всегда настороже, только добавляет азарта. Если не будешь осторожен, дело может плохо кончиться.

— Плохо — это как?

— Ух, о чём они там? Я сейчас умру от любопытства.

Мори и остальные были непривычно взбудоражены. Для меня всё это было тарабарщиной.

Рядом Акутагава только пожал плечами.

Мария-сэнсэй сложил ладони перед собой — будто просил Котобуки об одолжении. Но Котобуки почти не слушала и то и дело поглядывала в мою сторону. Хмурилась, поджимала губы. Я как раз подумал, что она похожа на мою младшую сестру, которая сегодня утром так же глянула на меня и надулась, — когда Мария-сэнсэй вдруг посмотрел на меня.

На его лице мелькнуло удивление, а потом он поманил меня рукой — на запястье блеснули дорогие часы.

Я? — спросил я взглядом. Он кивнул с мягкой, доброжелательной улыбкой.

Ничего не понимая, я вышел в коридор.

— Вам что-то нужно?

Он ответил лёгким, светлым голосом, от которого защекотало в ушах:

— Иноуэ, не поможешь мне после уроков? Нужно разобрать бумаги в музыкальном кабинете.

— Погодите — почему вы просите Иноуэ? — возмутилась Котобуки.

— Нанасэ, ты уже некоторое время переглядываешься с Иноуэ. И сама сказала, что одной тебе не справиться и нужна помощь.

— Не говорила! И вообще, я не обещала, что буду помогать.

— О? Тогда почему ты всё время смотришь на Иноуэ?

— Я… я…

— Ты ведь не против помочь, Иноуэ?

Поддавшись его бодрому голосу и приветливой улыбке, я сам не заметил, как ответил:

— А? Ну… ладно.

Стоп — я что, только что согласился? Чёрт!

Котобуки поджала губы и сверкнула на меня глазами.

— Отлично, спасибо. Было бы замечательно, если бы вы начали сразу после уроков. Работы много, так что постарайтесь.

Мария-сэнсэй хлопнул меня по спине с довольным видом.

— Это твоя вина, Иноуэ.

После уроков. Котобуки была в ярости.

Музыкальный кабинет в юго-восточном углу второго этажа был заставлен картонными коробками. Наша задача — разобрать набитые в них бумаги и разложить по папкам.

— П-прости… но он первым тебя попросил…

— Если бы ты не согласился, я бы отказалась. Ну надо же, как будто я хотела работать с тобой!

Вся ощетинившись, она открыла коробку и начала вываливать бумаги на пол. Мария-сэнсэй заговорил своим звонким, жизнерадостным голосом:

— Как чудесно. Я так рад, что ты смогла помочь, Нанасэ. Тебе ведь идёт прямолинейность, правда? Так очаровательно, когда ты дуешься.

— Мне не интересны стариканы! И хватит звать меня Нанасэ!

— Ох, прости. Я думал, Нанасэ — это твоя фамилия, и как-то так запомнил.

— Но в классном журнале написано полное имя!

— Хм, неужели?

— Гр-р-р!

Котобуки зарычала от раздражения и отвернулась. Он наклонился ко мне и прошептал с улыбкой:

— Она прелестна, когда злится, тебе не кажется? Меня даже возбуждает, когда такая девушка отвергает. Хочется прижать её к себе…

— Мария-сэнсэй… учителю не стоит говорить такие вещи.

— За дверями класса учитель — просто взрослый мужчина, Иноуэ.

— Тогда, пожалуйста, не говорите так, пока не выйдете из здания.

Пока мы шептались, склонившись друг к другу, Котобуки мед-ленно повернулась обратно.

В ту же секунду Мария-сэнсэй радостно воскликнул:

— О, что такое, Нанасэ? Тебе любопытно, о чём мы с Иноуэ говорим? Мы как раз обсуждали, какая ты милая. Правда, Иноуэ?

— Э-э… ну… это… — Я попал в ловушку.

— Н-нет! Мне всё равно.

Котобуки резко отвернулась.

— Ой! Нанасэ, у тебя на бедре червяк.

— А-а-а!

Котобуки подскочила и затрясла юбкой. На глазах выступили слёзы.

— Хм, значит, червяков ты не любишь. Я так и думал. Я хорошо угадываю, что нравится девушкам. В любом случае, зимой червяки впадают в спячку, так что не бойся.

— Гр-р-р. В-вы извращенец!

Она скомкала бумажку и швырнула в него, но Мария-сэнсэй легко уклонился. Комок угодил мне прямо в лицо.

— Ай!

Котобуки побледнела, потом залилась краской, отвернулась от меня и пробормотала:

— Вот же… Т-ты такой тормоз, Иноуэ! Почему не увернулся?

Так казалось, пока она не обернулась через плечо с тревожным взглядом — и тут же снова отвернулась.

— Видишь? Разве она не прелесть?

Мария-сэнсэй положил мне руку на плечо и подмигнул.

Котобуки… он же просто тебя дразнит, — подумал я.

Мне было её жаль. Но… Мария-сэнсэй был прав: Котобуки и впрямь была милая, когда злилась или смущалась. Вот она какая. Теперь я понимал, почему мальчишки в классе так шумели о том, какая Котобуки Нанасэ чудесная…

— Давайте перерыв.

После часа работы Мария-сэнсэй разлил по бумажным стаканчикам чай.

Я думал, будет чай с молоком, но цвет и аромат оказались насыщенными, а вкус — сладким. Лёгкий запах корицы. И, кажется, имбирь.

— Этот напиток называется масала. Сладкий индийский чай, который варят на молоке. Ну как?

Чай масала (хинди मसाला चाय, малаял. മസാല ചായ, ассам. মছলা চাহ; букв. «чай со специями») — напиток родом с Индийского субконтинента, получаемый путём заваривания чая со смесью индийских специй и трав.

— Очень вкусно.

Похоже на то, что понравилось бы Токо. Сладкий, тёплый, обволакивающий, снимающий усталость…

Мария-сэнсэй улыбнулся, и глаза его сощурились.

— Рад. Я обожаю угощать гостей масалой. Тебе тоже понравилось, Нанасэ?

— …Неплохо.

— Если бы ты вышла за меня замуж, пила бы его каждый день.

— Никогда! Этого никогда, никогда не будет!

Котобуки зашипела, как кошка с вздыбленной шерстью, но Мария-сэнсэй и бровью не повёл.

— Ах да. Друг прислал мне билеты на оперу. Студенческий спектакль, но партию тенора исполняет приглашённый профессионал. Хочешь сходить, Нанасэ?

Он поднял билеты между пальцами, и Котобуки покосилась на них — с лёгким интересом.

— …У меня тоже есть.

Мария-сэнсэй удивился.

— О? Какое совпадение. Ты любишь оперу? Значит, у нас есть что-то общее. Может, это судьба.

Котобуки поспешно опровергла:

— Нет, я… одна моя подруга выступает, поэтому я сама купила билет!

— О, твоя подруга учится в старшей школе при музыкальной академии Сирафудзи? Я там выпускник! Кстати, она красавица?

— Ну и что, если да?!

— Просто подумал, как было бы славно втроём сходить в непальский ресторан. Твоя подруга свободна?

— У Юки парень! Да хоть бы и не было — я в жизни не познакомлю лучшую подругу с преподом, который на собственных уроках дрыхнет, заткнув уши берушами!

— Я изучаю буддизм, поэтому, когда слышу христианские гимны, у меня из живота растёт бобовый стебель.

— Я такого никогда не слышала!

— Потому что это неправда.

— Гр-р-р!

— М-Мария-сэнсэй, может, хватит. И ты, Котобуки, не размахивай кулаками. Ладно?

Почувствовав, как накаляется воздух, я поспешно вмешался. Котобуки вдруг покраснела, опустила руки, одёрнула юбку и с нарочитой поспешностью вернулась к работе.

Сквозь облако ароматного пара Мария-сэнсэй умиротворённо наблюдал за её реакцией.

***

— Мару-мару учился на вокалиста. В студенческие годы стажировался в Париже и даже выиграл там конкурс!

На следующий день за обедом, пока я ел свой бэнто с Акутагавой, Мори и её подруги целенаправленно подошли к нам и завели разговор о Марии-сэнсэе.

— Его родители тоже музыканты, и, говорят, его называли гением. А поёт он, оказывается, нежнейшим, льющимся тенором. Мару-мару мог бы стать настоящей поп-звездой, когда дебютировал. Как думаете, почему он пошёл в учителя? Ну просто закопать талант!

— Ну правда, для бойфренда лучше кого-нибудь попроще, без драматичной биографии. Так что давай, Иноуэ, не опускай руки!

— Да. Нанасэ не падка на громкие имена, так что расслабься и действуй.

— Ой! Нанасэ вернулась! Передай ей от нас привет, Иноуэ.

Я ошалело смотрел, как Мори и остальные упорхнули.

— Акутагава, что это сейчас было…?

— Вроде всё понял, но пересказывать не буду. Котобуки мне этого не простит.

Акутагава отложил палочки с виноватым видом.

Но… хм, — вяло подумал я, всё ещё сжимая в руке сэндвич с салатом и яйцом. Марию-сэнсэя тоже называли гением.

Уроки закончились. Я закинул очередной рассказ для Токо в ящик «консультаций», который кто-то самовольно установил во дворе, и пошёл в музыкальный кабинет. У двери стоял незнакомый парень.

Примерно моего роста. Светлые, почти бесцветные волосы, худощавый, в очках — совершенно обычный ученик без особых примет.

Он опустил голову и проскользнул мимо меня, как дуновение ветра.

Хм. А что ему вообще нужно было в музыкальном?

Когда я открыл дверь, Мария-сэнсэй сидел на складном стуле и пил масала. Прижав палец к губам, он о чём-то задумался, и это беззащитно-рассеянное выражение напомнило мне одну косичатую литературную барышню. Я усмехнулся. На запястье поблёскивали тяжёлые часы.

— Хм? Ты один, Иноуэ? А где Нанасэ?

— Сказала, у неё дела, и она опоздает.

— Ах, хорошо. Я уж подумал, что вчера слишком её замучил и она сбежала. Жуткая была мысль.

— Если вы понимаете, что делаете, почему бы не взять на себя ответственность?

— Ох, но её реакции такие забавные, что я не могу удержаться.

Он ухмыльнулся, и в его глазах читалось:

«Это секрет».

Со вчерашнего дня Мария-сэнсэй стал относиться ко мне как старший брат. И каждый раз, когда он так смотрел, у меня в груди что-то сжималось от благодарности.

— Я слышал, вы выиграли конкурс за границей и вас называли гением.

— Ха-ха, бывало.

Мария-сэнсэй рассмеялся.

Улыбка была такой естественной, что я не удержался:

— Почему вы не стали профессионалом?

Едва слова слетели с губ, в сердце вонзилась заноза. Ожидая ответа, я затаил дыхание. По-настоящему.

Потому что меня тоже когда-то называли гением.

Весной третьего года средней школы я, обычный школьник, угодил в гигантскую волну.

В четырнадцать лет я — наобум отправив рассказ на конкурс литературного журнала — получил приз для молодых авторов. Стал самым юным лауреатом. А поскольку мой псевдоним — Иноуэ Миу — звучал как женское имя, меня окрестили «таинственным гением в облике юной писательницы», и я прославился на всю страну.

Прошло больше двух лет. Я снова жил тихо. Даже завёл друзей. Научился смеяться.

А каково было Марии-сэнсэю? Его называли гением, от него ждали великого будущего — и почему же он стал учителем?

Что он обо всём этом думает теперь?

Сквозь ароматный пар губы Марии-сэнсэя сложились в мягкую улыбку.

— Я хотел, чтобы время, проведённое с любимым человеком в покое, было важнее всего. Цветистые незнакомцы, изматывающие репетиции, безумные графики — это не для меня.

Голос звучал чисто и твёрдо.

Глаза сузились в ласковой улыбке — как густой, золотистый мёд. Он поднял бумажный стаканчик, словно произносил тост.

— Так что я могу сказать: ни о чём не жалею. Пока у меня есть чашка масала — жизнь прекрасна. И обычная жизнь лучше любой другой.

Его слова и голос проникли в сердце, как лучи света. И как сладкий чай с ароматом корицы — медленно и тепло разлились по телу, оставляя после себя лёгкое волнение.

Я не мог оторвать глаз от улыбки Марии-сэнсэя.

Боже, как было бы здорово.

Когда-нибудь я тоже хотел бы вот так — утвердить свою жизнь.

Проживать каждый день в спокойной обыденности, храня нежность простого.

Мария-сэнсэй, которого я считал просто чудаком, вдруг показался мне человеком невероятно широкой души.

Наконец появилась Котобуки — запыхавшаяся.

— Привет, Нанасэ. Ты так торопилась ко мне, что аж бежала?

— Н-нет, я…

— Ой, неужели червяк?

— А-а-а!

— Котобуки, червяки сейчас в спячке.

— Э… заткнись, Иноуэ!

Мария-сэнсэй дразнил Котобуки, как и вчера.

Котобуки краснела и злилась. Я вклинивался…

Эта простая возня была весёлой, тёплой, уютной.

***

«Привет, Коноха.

Спасибо за закуски в ящике.

За суть мятного желе по словам «школьные ворота», «кит» и «прыжок с тарзанкой».

Желе было сладкое, больше похоже на густой молочный чай, чем на мяту, но оно таяло на языке, отдавало корицей и имбирём и было чудесное. Прямо как масала. Последние слова были — желе, размягчённое жаром, тёплыми каплями падающее в живот. Мне стало так хорошо. Спасибо.

Я получила двойку за пробный тест на подготовительных курсах, так что немного расстроилась. Но твой рассказ меня подбодрил. Напиши ещё что-нибудь вкусное.»

Токо

Она меня раскусила.

После уроков я прочитал письмо Токо из ящика, и щёки медленно загорелись.

На вкус как масала… Ну, конечно, хотя я и не осознавал этого.

А потом — двойка.

«Ты справишься, Токо? Если расстроишь желудок перед экзаменом, будет беда, так что пока воздержись от фирменных блюд из привидений.»

Я закинул новую закуску, которую набросал на уроке, и пошёл в музыкальный кабинет.

***

Ангел принёс мне пихту.

Накануне я так расстроилась из-за работы — наверное, он хотел меня подбодрить. Мой ангел знает обо мне всё. И я могу рассказать ему всё.

То, что не могу рассказать даже Нанасэ. Уродливое. Грязное. Всё.

До Рождества ещё рано, но мы с ангелом выкопали ямку и посадили пихту. Наша драгоценная рождественская ёлка.

Завтра я обещала украсить её ангельскими крыльями, хрустальными церквями, золотыми колокольчиками и звёздами. А потом мы повесим гирлянды.

Ангел не верит в Бога, поэтому говорит, что ненавидит Рождество и гимны. Когда я начинаю петь, он зажимает уши и кричит, чтобы я перестала. Я тоже не могу верить в Бога. Но Рождество я люблю. Могу всю ночь смотреть на огоньки ёлки. Когда смотрю — становится так чисто и свято, хотя я и не верю. Будто душа моя втягивается в свет.

Хотелось бы мне жить в этой ёлке. Если бы жила — моя уродливость наверняка растаяла бы в белом сиянии.

Канун Рождества в этом году я проведу с парнем. Рождество — с Нанасэ.

Интересно, как дела у Нанасэ и Иноуэ? Хотя вчера по телефону она расстраивалась: «Я опять на него зыркнула» и «Опять сказала что-то грубое».

Нанасэ такая милая и добрая. Будь она чуть посмелее — Иноуэ наверняка бы в неё влюбился.

Когда я сказала, как было бы здорово сходить на двойное свидание — она с Иноуэ, я с моим парнем, — мне стало тошно от собственной лжи. Сердце болело. Хотелось плакать. Я не знала, что делать.

***

— Ты и правда близка с Марией-сэнсэем, да, Котобуки?

— Ч-что?! Как ты можешь такое говорить?! Конечно, нет.

Час спустя мы с Котобуки работали в музыкальном кабинете, залитом солнечным светом.

Мария-сэнсэй ушёл в учительскую, и мы остались вдвоём. Котобуки рылась в бумагах рядом со мной и проворчала:

— У тебя точно всё в порядке с глазами, Иноуэ?

— Может быть. Когда ты с ним, ты как будто разговорчивее обычного.

— Н-ну…

Она хотела сказать что-то ещё, но резко отвернулась, буркнув «Ничего подобного», и замолчала.

Продолжала работать молча, с ожесточением.

И тут я вспомнил, что хотел у неё спросить. Как подступиться? Наверное, просто нужно решиться и спросить.

— Слушай, Котобуки.

— Ч-что?!

— Где мы с тобой встречались в средней школе? Я всё думаю, но не могу вспомнить.

Ну вот, я это сказал.

Но я хотел воспользоваться моментом и прояснить то, о чём Котобуки со слезами лепетала на репетиции нашей пьесы к культурному фестивалю…

«Ты наверняка не помнишь, но для меня это значило очень много».

«Девочка, которая всегда была с тобой, — это писательница Иноуэ Миу, правда?!»

Почему Котобуки перепутала Миу с Иноуэ Миу?

Почему я не помню встречи с Котобуки?

Может, причина её неестественного упрямства кроется именно там…

Опустив голову, Котобуки застыла, как камень. Прикусила губу. Побледнела.

Может, не стоило спрашивать…

Я уже начал жалеть, когда она выдавила из себя, с болью:

— …школьная эмблема.

— А?

— Эмблема… неужели и это не помогает вспомнить?

— Эм… ты имеешь в виду нашивку на форму?

Плечи Котобуки дёрнулись.

— Погоди, я прямо сейчас вспоминаю. Эмблема… хм… хм-м-м…

У моей средней школы эмблема была в форме кленового листа. Цвет менялся в зависимости от года обучения. Котобуки встретилась со мной… зимой второго года? Тогда эмблема была синяя, значит…

— Бог с ним, забудь. — Её дрожащий голос прервал мои мысли.

Кулаки Котобуки были сжаты, и вся она тряслась.

— Т-тебе не нужно заставлять себя вспоминать, — сказала она.

Воздух заледенел. Я растерялся.

Тут вернулся Мария-сэнсэй.

— Простите, что задержался. Я стащил из учительской солёный моти. Давайте пить масала. Ой — Нанасэ, что случилось?

Его лицо оказалось так близко к её лицу, что почти касалось, и Котобуки в панике отпрянула.

— Н-ничего!

— О, ты скучала, пока меня не было?

Он рассмеялся светло, но она взвыла, багровая:

— Ненавижу вас! Извращенец!!

Казалось, ей стало чуть легче, но после этого Котобуки больше не смотрела в мою сторону.

Когда школьное здание окрасилось в гневный красный цвет заката, мы втроём вышли из музыкального кабинета.

— Завтра и послезавтра я буду в командировке, так что увидимся в четверг. Знаю, вы справитесь.

— Хорошо. До свидания, Мария-сэнсэй. Пока, Котобуки.

— …Пока.

Я распрощался с Марией-сэнсэем, который шёл обратно в учительскую, и с Котобуки, направлявшейся в библиотеку. Только шагнул вперёд — и почувствовал чей-то взгляд.

Мрачное, пронзительное лицо смотрело в мою сторону, но там никого не было.

Откуда?

Стоя у лестницы, я обводил глазами пространство, когда наверху кто-то цыкнул и прошептал — низко, как стон ветра:

— …Какая трогательная сценка.

По спине пробежала дрожь. Кожа покрылась мурашками.

Я поднял глаза и обшарил взглядом лестницу, уходящую на четвёртый этаж. Задержал дыхание. Всмотрелся. Но там никого не было.

Что… это был за голос?

К кому он обращался? Ко мне? К Марии-сэнсэю? Или к Котобуки?

Я прислушался, но даже шагов больше не было слышно.

***

Мне позвонили насчёт нового клиента. Преподаватель за меня переживает — по многим причинам.

Он такой добрый. Такой чудесный человек.

Мы так давно не были на свидании. Он был не в духе. Даже когда я касалась его руки, он не разжимал моих пальцев. Мрачно велел мне бросить работу.

Чтобы подбодрить себя, я украсила вход в замок множеством фотографий.

Фотографии нас с Нанасэ. Фотографии меня с ангелом. На каждой я счастливо улыбаюсь. И каждый раз, когда смотрю, думаю: «Как же счастлива девочка на этих снимках» — и сама становлюсь счастливой.

Но фотографии с ним — единственные, от которых сердце рвётся пополам. Я не смогла их повесить.

Вместо них повесила снимки синих роз.

Это лживый цвет. Белая роза, которую кто-то покрасил в синий. Но всё равно красиво.

Когда-то синяя роза означала нечто необычное. Невозможное. Но теперь, когда люди научились создавать синие розы, изменяя гены, говорят, значение цветка тоже изменилось. Теперь это «чудо». Или «Божья благодать».

Но на фотографиях в интернете роза была фиолетовой. Совсем не похожа на чистую синеву…

Так что, может, синяя роза всё-таки по-прежнему значит нечто необычное.

Про себя я прошептала строку, которую Кристина говорит Раулю:

«Наша любовь слишком трагична для этого мира. Унесёмся в небо… Быть может, даже там наша любовь сможет осуществиться!»

Я лишь надеюсь, что у Нанасэ в любви всё будет хорошо.

***

Как мне помириться с Котобуки?

На следующий день после уроков я шёл по коридору, мучаясь.

Котобуки всё ещё переживала из-за вчерашнего и даже на уроках избегала меня.

Мори подошла с тревожным видом, спросила, не поссорились ли мы, но я не мог толком ответить. Мори тоже расстроилась и сказала:

«Ну, Нанасэ замыкается, когда ей тяжело. Не знаю, что случилось, но не принимай близко к сердцу, ладно?»

Вдруг что-то ткнуло меня в затылок, и я подскочил.

— А-а!

Обернулся — невысокая девочка с пушистыми волосами прижимала к груди папку цвета одуванчика и скалилась, глядя на меня снизу вверх. Такэда, первогодка.

— Приве-ет, Коноха. Хе-хе-хе… Я слышала про Нанасэ.

— Такэда!… Ч-что ты имеешь в виду? Что слышала?

— Что вы тайно встречаетесь в музыкальном кабинете. Неплохо! Или ты уже задохнулся от волнения?

Она ткнула меня локтем в бок.

— Хватит, Такэда. Все смотрят. Это не свидания. Мы просто помогаем Марии-сэнсэю, учителю музыки. Он всегда там. И что значит «задохнулся»?

Тут телефон в кармане рубашки пискнул. Я извинился и проверил сообщение. Сердце пропустило удар.

Что за…? Сообщение от Котобуки?!

Я торопливо прочитал.

«Это Нанасэ.»

«Кажется, сегодня я выглядела так, будто тебя игнорирую. Прости. (-_-);;»

«На самом деле, я… (>_<)»

«Можешь сегодня зайти в библиотеку? (^_-)»

«Мне очень нужно с тобой поговорить. (*^_^*)»

Ч-что это такое?!

Пока я паниковал, а в голове плясали и мигали смайлики, Такэда ткнула в меня пальцем:

— А! Ты задохнулся.

Что происходит с Котобуки?

Хотя она и заговорила со мной, я оборвал Такэду и в смятении пошёл в библиотеку. Котобуки работала за стойкой.

— И-Иноуэ…

Она была потрясена до глубины души — глаза расширились от паники. Увидев её лицо, я сам так разволновался, будто сердце захватило всё тело, и кровь бросилась в голову с пугающей скоростью.

— Ч-что тебе? Сдаёшь книгу? — спросила она.

— Ну… я получил твоё сообщение. Что тебе нужно поговорить.

— А? От кого?

— От тебя. Ты попросила зайти в библиотеку.

— Что?! — вдруг взвизгнула она. Тут же зажала рот ладонями и прошептала: — Я… не отправляла таких сообщений.

— Но оно пришло с твоего адреса несколько минут назад…

Я тоже растерялся.

Что происходит?

— Не может быть. Ты, наверное, ошибся. Зачем мне отправлять тебе…

Котобуки возмущённо сверкнула на меня глазами, когда вдруг к стойке подбежали Мори и остальные.

— Ой! Иноуэ здесь! Как удачно!

— Здорово, Нанасэ! Разве ты не хотела ему что-то сказать?

— Мы пока за стойкой, а ты иди поговори. Давай!

Глаза Котобуки вдруг стали острыми, как лезвия.

— Мори, это ты отправила Иноуэ сообщение с моего телефона?

Ледяной тон заставил Мори застыть.

— Э-э, ну…

— Несколько минут назад ты сказала, что забыла свой телефон, и попросила мой.

— Я… прости! Вы не могли поговорить, и я…

Щёки Котобуки вспыхнули, и её резкий крик рассёк воздух:

— Не делай таких глупостей! Я ненавижу Иноуэ!

Слова вонзились в уши, и мозг словно загорелся.

Все у стойки замолчали. Котобуки посмотрела на меня пустым взглядом. Потом её лицо вдруг рассыпалось. С видом, будто вот-вот расплачется, она крепко прикусила нижнюю губу, бросилась из-за стойки и выбежала из библиотеки, не сказав больше ни слова.

— Нанасэ! Подожди!

Мори и остальные бросились за ней. Я не знал, что делать — идти ли тоже. Но…

Тут рядом прозвучал тихий голос:

— Ты… ужасен.

Я вздрогнул и обернулся. Парень в очках смотрел на меня холодным, пронзительным взглядом.

Это же тот ученик у музыкального кабинета!

И этот голос! Как тот, что я слышал вчера у лестницы!

Я оцепенел. Он раздражённо сверлил меня глазами, презрительно хмыкнул и скрылся за стойкой. Опустил холодное лицо и принялся за работу библиотечного помощника.

Я так и не понял, чем заслужил его враждебность, и смотрел ему вслед с ознобом.

***

Работа нашлась в последний момент.

Когда встречаюсь с новым клиентом, мне всегда страшно. Потому что он может схватить меня за волосы, бить по лицу, пока оно не опухнет, и бросить босиком в кромешной тьме поля.

Потому что тот, с тремя лицами, может скривиться в улыбке и сказать:

«Тройная оплата всё покроет».

Я думала: наверное, так чувствуют себя, когда с тебя живьём сдирают кожу и рвут на части. Если закричу — раздавят горло. Поэтому я стискивала зубы, сжимала губы и просто плакала. Но им было мало — били ещё сильнее. Для них я была безымянной, нечеловеческой свиньёй. Нет. Я знала, что и другие так думают…

Пришли сообщение и голосовое от Нанасэ. Она была в полном смятении из-за Иноуэ, казалось, вот-вот расплачется. Похоже, подруги из класса что-то сказали. Она написала, что хочет меня увидеть.

Хочу прямо сейчас полететь к ней и слушать её до рассвета. Хочу гладить её волосы и утешать.

Когда Нанасэ плачет, мне физически больно. Перехватывает дыхание.

Но сейчас невозможно. Если не выйду — опоздаю.

Я написала Нанасэ, что позвоню позже.

И ему тоже нужно написать.

Я ему не пара. Когда я рядом, грязь, налипшая на моё тело, оскверняет его чистоту и благородство. Каждый раз, когда его чистые пальцы нежно касаются меня, во мне поднимается отчаяние — я недостойна любви, — и хочется умереть.

Я не хочу запятнать его имя. Не хочу его унизить. Не могу! Никогда!

Я люблю его больше, чем могу выразить. Верю, что ради него смогу вытерпеть даже нечто более мучительное, чем смерть. Поэтому однажды мне придётся его отпустить.

Моя любовь слишком трагична для этого мира. Если я не улечу в небо, мне никогда не стать чистой.

Но прости. Позволь мне побыть с тобой ещё немного — совсем чуть-чуть. Позволь коснуться твоей руки. Только до тех пор, пока не закончится спектакль.

Теперь я точно опоздаю.

До встречи, Нанасэ.