Глава 5. Дедукция литературной барышни
Как я могу использовать слабость С.?
Как мне растрогать сердце С. и вытянуть из него все секреты?
Я непрестанно прокручивал эту задачу в голове, но ключ к уничтожению С. попался мне в руки тогда, когда я меньше всего этого ожидал.
***
Последние выходные мая я провел в унынии.
Даже когда я играл в видеоигры у себя в комнате, смотрел DVD, возился с младшей сестрой или ужинал с семьей, я никак не мог забыть отчаянный взгляд Такэды и ее слова:
«Такой человек, как ты… никогда этого не поймет!»
Ее образ сливался с лицом и голосом другого человека, повергая меня в затяжную депрессию.
Я играл в карты в гостиной с Майкой, которая в том году только пошла в начальную школу, когда мама принесла ужин. Она спросила меня:
— Коноха, ты какой-то грустный. Что-то случилось в школе?
— А? Нет, ничего. Все как обычно.
— Точно?
— Да честное слово, ничего.
Мама слабо улыбнулась.
— Ну ладно. С тех пор как ты пошел в старшую школу, ты стал намного веселее, совсем как раньше. Я рада, что старшая школа тебе, похоже, нравится.
— Да, мне весело.
Последние пару дней выдались не лучшими, но, возможно, завтра я смогу вернуться к своей привычной жизни. Без споров, без борьбы, без пустых надежд — просто мирной и обыкновенной. После уроков я буду ходить в литературный клуб и писать для Токо «закуски», пока заходящее солнце не зальет комнату золотом.
Буду слушать ее разглагольствования.
Буду поддразнивать ее…
— Так, пора ужинать. Майка, позови отца.
— Ладно-о!
Майка умчалась. Мама снова заговорила мягким голосом:
— Коноха, пока ты счастлив, нам больше ничего и не нужно.
— Спасибо, мам.
Два года назад я заставил свою семью о многом перенервничать. Платой за мою незаслуженную славу стала потеря того, что я ценил и любил очень долгое время. Я не хотел, чтобы подобное повторилось.
После ужина я повалился на кровать и надел наушники, включив любимую музыку. Что-нибудь быстрое и динамичное, чтобы поднять настроение.
Пока я слушал, мне вдруг пришла в голову мысль о Токо. Интересно, что Токо ела сегодня? В последнее время я не так часто писал для нее «закуски».
Когда я рассказал ей про парня Такэды, она очень расстроилась. Я подумал, что осознание того, как ее обвели вокруг пальца, а ведь она зашла так далеко, что готова была раздеться передо мной ради информации, едва не довело ее до слез. Поэтому я в шутку предложил:
«Ну ладно тебе, не грусти. Хочешь, я пойду и вытрясу из нее этот отчет? Она там так милуется со своим одноклассником, что наверняка напишет что-нибудь настолько приторное, от чего зубы разболятся. Как раз в твоем вкусе.»
Но Токо покачала головой и погрустнела еще сильнее:
«Дело не в этом. Ты сам выглядишь так, будто вот-вот заплачешь, а не я.»
Я растерялся и не нашелся, что ответить. Сначала мама, теперь Токо — я только и делаю, что заставляю людей за меня и волновать. Мне стало тошно и злостно на самого себя.
— Завтра я напишу для тебя что-нибудь сладенькое, Токо.
***
Словно капающий яд — кап, кап — я с неприкрытым осознанием на лице наблюдал за тем, как — капля за каплей — С. сходил с ума.
Я вижу, что привычная легкость С. бесследно исчезла. Что глаза С. испуганно бегают, а голос дрожит. Время от времени, когда никого нет рядом, С. начинает вздыхать, рвать на себе волосы и резко оборачиваться, словно от испуга.
Совсем скоро.
Мои приготовления завершены.
Осталось только повернуть ключ и открыть дверь.
Я написал письмо С.
Я жду на крыше.
Давай обсудим правду.
***
На следующий день погода тоже была прекрасной.
Из окна класса я видел ярко-голубое, прозрачное небо, и молодая листва блестела на солнце. В один из перерывов между уроками я высунул голову в окно и полной грудью вдохнул воздух раннего лета.
Я сел обратно за парту и заметил приближающегося ко мне Акутагаву. Для неразговорчивого Акутагавы было редкостью самому искать с кем-то беседы.
— В пятницу снова приходили те выпускники. Спрашивали о тебе.
— А? И что именно?
— В каком ты классе, что ты за парень.
Должно быть, они интересовались мной из-за моего сходства с Сюдзи. Теперь, когда я знал, что Сюдзи покончил с собой, мне стало понятно, почему они были в таком замешательстве, когда я расспрашивал их в прошлый раз.
— Я передам им самое основное.
— Спасибо, Акутагава.
Он кивнул и вернулся на свое место.
Я вспомнил, что должен вернуть Котобуки десять иен, и полез за кошельком. Отлично, сегодня они у меня как раз есть. Я подошел к Котобуки и протянул ей монету:
— Вот твоя сдача.
Котобуки нервно закусила губу и отвернулась от меня.
— …Спасибо.
— Спасибо, что заменила для меня книгу. До встречи.
— Э-э, послушай…
— М?
Она замялась, а затем угрюмо буркнула: «Ничего» — и замолчала.
Возможно, она все еще переживала из-за того, что рассказала мне про парня Такэды. Я подумал, что, наверное, стоит что-то сказать, но понимал: любое неверное слово только разозлит ее. Поэтому я просто опустил десять иен в руку Котобуки и вернулся на место.
Когда уроки закончились, я шел по коридору в литературный клуб и вдруг услышал, как сзади меня кто-то окликнул.
Обернувшись, я с удивлением увидел, кто стоит передо мной, это — Соэда, он тяжело дыша.
— Что-то случилось?
— Мне нужно поговорить с тобой о кое-чем важном. Пройдешь со мной?
— А? Но…
— Это не займет много времени. Пожалуйста. Это срочно.
— …Хорошо.
Я беспомощно пошел следом за ним.
Зачем он искал меня?
Что-то произошло?
Он выглядел напряженным и суровым.
Он поднимался все выше и выше по лестнице.
Третий этаж…
Четвертый этаж…
Он упорно шагал вперед в полном молчании, нарушаемом лишь стуком его шагов, устремив взгляд строго перед собой. Когда я понял, куда он направляется, меня пробил озноб.
— Э-э, куда мы идем?
— На крышу.
Страх сковал мое сердце, и волна онемения подступила к губам и кончикам пальцев. В моей памяти отчетливо вспыхнула картина: небо наверху, похожее на глубокий синий океан, бетон под ногами, дрожащие волны поднимающегося жара, моя тень и тень той девушки, бак для воды, ржавые перила…
Девушка останавливается перед перилами и оборачивается…
— Прости, я не могу пойти на крышу.
Онемение в пальцах усилилось, а нехорошие предчувствия стремительно нарастали. Ноги подкашивались от ужаса до такой степени, что я едва не упал на колени, но мужчина грубо рванул меня вверх за руку.
Руку пронзила боль. Как ни странно, эта боль выдернула мои мысли из прошлого и вернула в настоящее.
— Мы не можем говорить при посторонних. Это быстро, клянусь.
Он смотрел на меня сверху вниз своими остекленевшими глазами, похожими на глаза дохлой рыбы. В его голосе звучало что-то странное, и в этот миг я осознал, насколько велика и пугающа та угроза, в чьей власти я оказался.
— Только не на крышу…
— Чего ты боишься? Что не так с крышей? — выкрикнул он, дергая меня за руку, и его голос задрожал. — В конце концов, ты ведь и сам хотел о чем-то со мной поговорить, верно?
— Пожалуйста, отпустите меня. Я не хочу на крышу!
Мужчина с ужасающей силой сжал мое запястье, а другой рукой с силой толкнул дверь, ведущую на крышу.
Мне в лицо ударил поток ветра.
В тот день тоже было ветрено. Она обернулась, не доходя до перил, и легкий летний бриз играл с ее волосами и юбкой.
Нет!
Нет!
Остановись…
Мужчина вытащил меня на середину крыши, невзирая на мои отчаянные попытки вырваться, и проорал:
— Ты прислал мне письмо!
О чем вообще говорит этот парень?
Разве я писал какое-то письмо?
Или он имеет в виду те любовные послания, что я сочинял для Такэды?
Страх из прошлого и ужас настоящего слились воедино, отчего кончики пальцев заныли, а дыхание стало прерывистым и болезненным. Голову словно сдавило со всех сторон одновременно. Холодный пот выступил на лбу и заливал глаза, застилая зрение.
Не в силах сделать полноценный вдох, я судорожно глотал воздух ртом. Это происходило снова. А ведь все это время я так успешно об этом забывал.
— Ты прислал мне письмо! Ведь так, Сюдзи?
Я почувствовал, как он схватил меня за воротник школьного пиджака. Его перекошенное лицо оказалось в сантиметрах от моего.
— Нет, Соэда! Я не Сюдзи Катаока!
— Тогда почему ты постоянно смотрел на меня? — взревел Соэда. — Этими своими полными скорби глазами, которые говорили, что ты знаешь абсолютно все!
Когда я впервые увидел его в секции стрельбы из лука, он показался мне спокойным и интеллигентным. Эта кардинальная перемена внушала мне бездонный ужас.
Кто этот человек?
Неужели передо мной действительно тот самый мужчина?
— Ты всегда — всегда! — следил за мной! Даже после смерти Сакико! Не говоря ни слова, просто смотрел на меня! Вот как ты наказал меня за то, что я убил её!
Задыхаясь и теряя сознание от нехватки кислорода, я из последних сил прохрипел вопрос:
— Я думал… Сакико… погибла… в результате… несчастного случая?
Глаза Соэды налились кровью. Он выплюнул в ответ:
— Какая святая невинность! И это после того, как ты сам сказал нам, что задерживаешься по делам клуба, и попросил меня проводить её до дома! После того как ты с этой своей вечной, беззаботной улыбочкой заявил: «Вверяю тебе свою девушку». Я ведь полюбил ее первым. Ты прекрасно знал о моих чувствах, но все равно соблазнил её. Ты влюбил её в себя, и вы начали встречаться. А потом у тебя хватило наглости сказать мне, будто она сама умоляла тебя быть с ней. И у тебя просто не было выбора, да? Ты всегда был таким! Безответственный, ветреным, вечно паясничал — и при этом вечно лез мне за спину и забирал то, чего хотелось мне. В стрельбе из лука ты в итоге обошел бы меня, и девчонки, которые мне нравились, всегда влюблялись в тебя. Я шкурно ненавидел тебя за это, так сильно, что мне тошно даже думать об этом. Я изо всех сил пытался скрыть это, не подавать виду; а ты просто наблюдал за моими попытками сохранить лицо с этой своей легкой ухмылочкой. Я презирал этот твой фальшивый сочувствующий взгляд — и то, как ты улыбался! «Вверяю тебе свою девушку» — как у тебя вообще язык повернулся такое сказать?! Если бы не ты, она бы встречалась со мной! Но у тебя хватает наглости заявлять мне: «Вверяю тебе свою девушку»?! Ты знал, что я чувствую к ней. Ты был абсолютно уверен, что мне никогда ее не завоевать. Ты просто издевался надо мной!
Соэда сжал воротник еще крепче, и ткань больно врезалась мне в горло. Его перекошенное лицо закружилось перед моими глазами, путая мысли, а рядом с ним начали всплывать образы Сюдзи Катаоки и Миу — девушки, которую я в последний раз видел именно на крыше.
«Эй, почему ты никогда со мной не разговариваешь?»
«Ты меня игнорируешь?
«Неужели по мне видно, что мне настолько больно?»
Когда я поднялся вслед за ней на крышу, Миу печально улыбнулась мне.
«Коноха, я не думаю, что ты когда-нибудь сможешь это понять.»
— Ты никогда не поймешь, через что мне пришлось пройти! — кричал Соэда. — В тот день я признался Сакико в своих чувствах и умолял ее расстаться с тобой. Она оттолкнула меня и бросилась бежать — она рванула через дорогу на красный свет, лишь бы оказаться подальше от меня. Именно тогда ее сбил грузовик. Тогда она умерла. Я испугался и убежал; я оказался трусом. Если бы я… если бы я ничего ей не сказал… Если бы не ты, ничего бы этого не произошло! Я бы никогда не погубил её и не поступил бы как трус. После этого ты ни разу не заговорил со мной о ней. Хотя прекрасно знал, что в тот момент я должен был быть рядом с ней. Ты просто молча смотрел на меня и ни о чем не спрашивал. Вот так ты развлекался, изводя меня!
Из моего сжатого горла вырывался лишь свист. Я не мог сделать вдох. Кончики пальцев дрожали и полностью онемели.
Нет! Сюдзи вовсе не развлекался! Он всегда был один, ему всегда было больно!
Я хотел крикнуть ему об этом, но не мог вымолвить ни звука.
Лицо Соэды исказилось от муки, и его пальцы сильнее сдавили мою шею.
— В тот день я принес на эту самую крышу нож и ударил тебя. Я не помню, пытался ли ты звать на помощь. Ты просто подошел к перилам и перешагнул через них. Так почему? Почему ты сейчас здесь? У меня в следующем году родится ребенок! Я просто хочу забыть о тебе и жить своей жизнью. Почему ты преследуешь меня? Ты жил в моих мыслях все эти десять долгих лет! И теперь ты снова появился! Почему? Почему ты не отпускаешь меня на свободу? У меня будет ребенок! Я думал, что наконец-то смогу вздохнуть спокойно. Пока ты жив, я буду убивать тебя! Столько раз, сколько потребуется!
Воротник рубашки намертво перекрыл кислород. Пальцы Соэды дрожали.
В моей голове калейдоскопом закружились образы.
Миу, лукаво заглядывающая мне в лицо. Ее сладкий запах шампуня, смешанный с потом.
Безмятежная улыбка Сюдзи Катаоки на фотографии.
Миу, склонившаяся над стопкой бумаги и увлеченно пишущая свой рассказ прямо во время урока. И я, с обожанием смотрящий на ее хрупкую спину.
Лицо Соэды, искаженное болью; лицо Сюдзи; лицо Миу.
Соэда, бьющий Сюдзи ножом. Сюдзи, летящий вниз. Миу, оборачивающаяся ко мне у самых перил.
«Коноха, я не думаю, что ты когда-нибудь сможешь это понять».
«Ты никогда не поймешь».
«Ты никогда не поймешь».
Продолжая смотреть прямо на меня, тело Миу плавно качнулось назад, за перила.
В памяти всплыла строчка из «Исповеди неполноценного человека».
Женщина умерла.
Женщина умерла.
Может быть, я тоже сейчас умру.
И как раз в этот миг я почувствовал, как кто-то врезался в нас.
— Отпусти Коноху!
Такэда втиснула свое миниатюрное тело между мной и Соэдой, с силой оттолкнув его.
Ноги окончательно отказали мне, и я повалился на бетон, но Такэда помогла мне приподняться.
— Коноха, ты в порядке? Коноха!
Судорожно дыша, я едва смог выдавить:
— Такэда…
Лицо Такэды осунулось, она была на грани слез. Она аккуратно помогла мне лечь на бетон, после чего повернулась к Соэде и окинула его жестким взглядом.
— Я так и знала, что это вы убили Сюдзи. Вы и были тем самым С., не так ли, господин Соэда?
— Ты еще кто такая…?
— Тиа Такэда, первогодка. Это я написала вам то письмо от имени Сюдзи. И это я велела вам прийти сегодня на крышу.
— Что?!
У Соэды отвислы челюсть.
— Зачем… зачем ты это сделала?
— Потому что я хотела узнать, кто такой С. Потому что этот человек был рядом с Сюдзи до самого конца.
Раздался тихий шорох. Такэда достала из кармана сложенный лист бумаги и продемонстрировала его Соэде.
— Сюдзи оставил вторую предсмертную записку — настоящую — помимо той, что нашли у него дома. Она лежала внутри книги в подвальном книгохранилище. Книгу списали из библиотеки, и письмо оставалось незамеченным целых десять лет. Пока его не нашла я. Сюдзи знал, что С. причастен к смерти его девушки. Но причина, по которой он молчал, крылась в том, что он сам намеренно отправил её вместе с С., чтобы проверить её верность. И это привело Сакико к гибели. В этом письме он во всем признается: «Я убил её. Из-за каких-то темных побуждений я решил испытать её верность и своими глазами видел, как она умирает». Поэтому он считал, что заслуживает смерти, и сам хотел, чтобы С. убил его!
Такэда зачитывала строки из той части письма, которую мы с Токо никогда не видели. Ее голос звучал бесцветно и глухо, словно зимний ветер, завывающий в сухих ветвях.
— «С. загнан в угол. Это из-за козней С. погибла Сакико. С. понимает, что пятно этого преступления уже никогда не смыть, и до ужаса боится разоблачения. Я вел себя с С. как обычно. Я смотрю на С. и даже улыбаюсь. Я внимательно наблюдаю за тем, как разум С. капля за каплей сходит с ума, как он трещит по швам и кричит. Я видел, как жажда убийства, которой С. не находил иного выхода, обратилась против меня. И я молил, чтобы С. убил меня. Это станет моим искупление. С. — мой враг, мой друг и единственный человек, который понимает меня лучше всех. Поэтому я уверен, что С. разгадал мои намерения. Я молюсь, чтобы С. отправил меня на тот свет». На этом письмо обрывается — там, где Сюдзи зовет С. на крышу.»
Это была вторая записка.
Все-таки у первого письма было продолжение. Такэда тогда показала нам только первую часть.
— Прочитав это письмо, я расспросила учителей, навела справки и узнала, что Сюдзи Катаока учился здесь и десять лет назад покончил с собой прямо на этой крыше. Мне стало интересно: действительно ли это было самоубийством, или же С. убил его? Это случилось как раз в тот день, когда Сюдзи должен был встретиться с С. на крыше. С. знал правду. И мне тоже нужно было ее узнать. И поскольку С. — это вы, господин Соэда, я стала посылать вам письма, подписываясь именем Сюдзи. Ведь когда вы увидели Коноху, который выглядит точь-в-точь как Сюдзи, вы вели себя спокойнее всех. Мне это показалось неестественным. И вы ведь больше ни разу не взглянули на Коноху, верно? Господин Манабэ был так потрясен, что не мог оторвать от него глаз. А вы отводили взгляд, потому что боялись случайно его увидеть. Поэтому я продолжала слать вам письма от имени Сюдзи, упоминая в них вещи, о которых могли знать только Сюдзи и С. Пожалуйста, скажите мне — о чем вы с Сюдзи говорили в тот день на крыше?
— Говорили? — пробормотал Соэда, и его голос окончательно лишился прежней силы. — Мы ни о чем не говорили. Я ударил его ножом, он принял этот удар, не проронив ни слова, и на этом все закончилось.
— Нет… — в голосе Такэды промелькнуло отчаяние.
— Он не сможет ответить на твой вопрос. Потому что он — не С.
Я вытянул шею насколько мог, оборачиваясь на звук голоса.
В дверях стоял тонкий, идеально прямой силуэт. Черная челка спадала на бледный лоб. Две длинные косы плясали на ветру, словно кошачьи хвосты. Взгляд был чистым и проницательным.
Мое зрение застилал пот, но фигура Токо, застывшая в проеме лестничной клетки, показалась мне до боли, до крика знакомой. Сердце мгновенно забилось чаще. Мне показалось, что я сейчас разрыдаюсь.
Такэда и Соэда в замешательстве уставились на Токо.
— К-кто ты такая? — дрожащим голосом спросил Соэда.
Токо гордо и непоколебимо ответила:
— Я — литературная барышня.
Господи, да что она творит? Тут ведь все серьезно.
Я почувствовал, как меня покидают последние силы, и прижался щекой к теплому, нагретому солнцем бетону. Токо оставалась верна себе в любой ситуации.
— А еще я добрая и очаровательная глава клуба, к которой этот лежащий на земле мальчик всегда обращается за поддержкой.
Пожалуйста, не говори за меня…
Соэда и Такэда, кажется, тоже не знали, как реагировать на ее появление.
Токо решительно направилась к нам, взмахнув длинными косами.
— Ваша жена и друг приходили искать вас в литературном клубе, господин Соэда.
Вслед за Токо на крыше появились Манабэ и Рихоко. Увидев их, Соэда опешил и смертельно побледнел.
— Рихоко… Манабэ! Что вы здесь делаете?
Рихоко опустила голову.
— В последнее время ты вел себя странно. Сам не свой, будто чего-то боялся. А сегодня во время уборки в твоей комнате я нашла стопку писем. Я так удивилась, увидев, что они от Сюдзи Катаоки, что прочитала их. Пыталась дозвониться тебе на работу, но мне сказали, что ты ушел пораньше. Я испугалась.
— Рихоко позвонила мне и сказала, что ты, возможно, пришел сюда ради встречи с Конохой… вернее, с Сюдзи. Значит, это ты убил его, Соэда… — в голосе Манабэ тоже звучала боль. — Я знал, что тебе нравилась Сакико. И подозревал, что у тебя была какая-то фиксация на Сюдзи. Но чтобы ты убил его? Если бы я только знал…
Манабэ посмотрел на Рихоко и прикусил губу, не в силах продолжить.
Рихоко, все еще не поднимая глаз, напряженно сжала руки на своем животе.
Его преступление раскрылось перед женой и другом — самыми близкими людьми. Лицо Соэды исказилось от отчаяния.
— Какой у меня был выбор? — взмолился он. — Для меня не было другого способа обрести покой. Я должен был убить Сюдзи…
Токо снова заговорила своим обычным высокомерным тоном:
— Нет, Соэда не убивал Сюдзи. Он не С. Это был кое-кто другой.
— Этого не может быть! — возразила Такэда. — Когда Соэда увидел Коноху, он вел себя подозрительнее всех. К тому же мои письма подействовали на него!
— Ты упустила из виду кое-что очень важное, Тиа. Хотя С. действительно был врагом Сюдзи, он в то же время был человеком, который понимал его лучше всех. Я прочитала лишь самое начало письма, которое ты нам показала, поэтому могу делать выводы только на основе этого. Но Сюдзи раз за разом пишет, что С. видит его насквозь, что С. — единственный, на ком не работает его шутовство. Значит, С. не может быть господином Соэдой. Если бы он понимал Сюдзи, ему не пришлось бы ненавидеть его или быть так одержимым им.
Такэда растерялась:
— Тогда… кто же С.?
— Я не детектив с Бейкер-стрит и не старушка, которая раскрывает преступления, занимаясь вязанием в уютном кресле. Я всего лишь литературная барышня. Поэтому я не могу строить дедуктивные цепочки, а могу лишь отдаться полету фантазии… ой, забудь, что я это сказала. Я хотела сказать, что могу лишь предполагать. Сюдзи Катаока был огромным поклонником Осаму Дадзая и оставил исповедь о своих истинных чувствах в предсмертной записке, спрятанной в экземпляре «Исповеди неполноценного человека». Влияние Дадзая чувствуется во всем его письме. Первая строчка: «Я прожил жизнь, полную позора» — это прямая цитата. Думаю, Сюдзи читал «Исповедь неполноценного человека» и видел себя в главном герое, который «не может угадать природу или степень чужой боли» и говорит о своей неспособности «отказаться от человечества, несмотря на то, что боится его всем своим существом». Он может лишь пытаться завоевать расположение людей, играя роль дурачка. Думаю, Сюдзи очень глубоко сопереживал этому. В «Исповеди неполноценного человека» есть два персонажа, совершенно непохожих друг на друга, которые понимают, что шутовство главного героя — лишь маска. Один из них — одноклассник героя по средней школе, мальчик по имени Такэити. Он описывается как плохой ученик, который носит одежду не по размеру, не умеет учиться и всегда пропускает уроки физкультуры. Однажды этот неприметный мальчик, за которым главный герой и не подумал бы следить, замечает, что его дурашливое поведение полностью притворное. Это повергает героя в шок — ему кажется, будто адское пламя выжигает мир вокруг него дотла. Он решает подружиться с Такэити, чтобы присматривать за ним. Второй — следователь, ведущий дело главного героя после того, как тот совершает попытку двойного самоубийства и оказывается единственным выжившим. Это представительный мужчина, от которого веет «просветленным спокойствием и которого любой назвал бы красавцем». Он сразу видит истинное лицо героя и одаряет его взглядом, полным тихого презрения, заставляя того ощутить позор и покрыться «холодным потом».
Токо гладко излагала свои мысли на крыше школы, пока ее длинные косы развевались на ветру. Ее манера речи была более убедительной, чем обычно, и никто не пытался прервать ее откровения.
— С. не стал бы ни восхищаться Сюдзи Катаокой, ни ненавидеть его. Это должен быть кто-то, кто смотрел на Сюдзи непредвзятым, чистым взглядом, или тот, кто был способен оценивать его критически. Это был человек, с которым Сюдзи постоянно проводил время. Тот, кто наблюдал за Сюдзи, критиковал его и время от времени давал ему советы. Рихоко… ваша девичья фамилия была Сэна, верно?
Жена Соэды, Рихоко, вздрогнула, затем натянуто кивнула:
— Да, верно.
— Десять лет назад вы были менеджером клуба по стрельбе из лука. Я слышала, что на тренировках вокруг Сюдзи всегда вились девушки, а менеджер постоянно отчитывала его за это. Вы были единственной, против кого Сюдзи никогда не бунтовал. Вы и есть С., не так ли?
Рихоко ахнула. Ее руки сильнее сжались на животе. Затем она посмотрела прямо на Токо. Когда она заговорила, в ее голосе звучала твердая решимость:
— Да. Я — С., и я погубила и Сюдзи, и Сакико.
— Рихоко!
— Что ты такое говоришь, Рихоко?
Манабэ и Соэда вскрикнули одновременно. Соэда подбежал к ней:
— Не говори глупостей! Это я ударил Сюдзи ножом! А Сакико… я своими глазами видел, как Сакико сбил грузовик, видел, как ее кровь растекалась по дороге!
— Но ведь это я задержала Катаоку и сделала так, чтобы именно ты пошел провожать Сакико. И разве ты не помнишь? Когда ты рассказал мне о своих чувствах к Сакико, я лишь притворилась, что мне не все равно, и предложила тебе заставить ее выслушать тебя.
— Ты лишь… — голос Соэды перехватило.
— А еще именно я подзадорила Катаоку поспорить, уйдет ли Сакико к Соэде. Катаока принял пари и отправил Сакико с тобой, дорогой. А потом мы с Катаокой тайно пошли за вами вслед.
— Нет… Значит, когда Сакико погибла, вы двое были…
— Да. Мы видели, как это случилось. Видели, как ее тело подбросило в воздух, как оно ударилось о землю, видели, как ты убежал — все видели.
Соэда полностью лишился дара речи.
Вместо него к Рихоко повернулся Манабэ:
— Зачем тебе делать такое, Рихоко? Я думал, ты презираешь Сюдзи за то, что он такой бездельник. И к тому же тогда мы с тобой…
— Да, тогда мы с тобой встречались. Ты был уверенным в себе и прямолинейным, и это было очень притягательно. Ты мне очень нравился. А Катаока, напротив, был лоботрясом, который только и делал, что глупо шутил. Казалось, он ни к кому не относится серьезно, поэтому я его презирала. Но однажды я так разозлилась, что сказала ему: «В твоих словах нет ни капли правды. Ты просто притворяешься, пытаешься всех нас одурачить». Он так удивился, у него был такой вид, будто он сейчас заплачет. Он выглядел таким уязвимым и несчастным, что я просто не смогла остаться в стороне.
Манабэ погрузился в то же молчание, что сковало и Соэду.
Токо тихо произнесла:
— Так вы стали его доверенным лицом, а потом влюбились в него.
— Да. После этого я стала единственной, кого Катаока не пытался обмануть. Единственной, кому он поверял свою боль и печаль. Как по-вашему, могла ли девушка не полюбить человека вроде Катаоки, когда он полностью открыл ей свое сердце?
На лице Токо промелькнуло грустное выражение:
— Нет.
Рихоко горько ухмыльнулась:
— Катаока был скрытным, невыносимым и ребячливым. Но он был добрым и сложным человеком. Из тех, кого невозможно не любить.
— Как странно. Вы знаете Томиэ Ямадзаки, женщину, которая совершила двойное самоубийство вместе с Осаму Дадзаем в реке Тама? Она вела дневник, и в нем писала, что Дадзай был скрытным. Но она все равно любила его. Она говорила, что он из тех людей, кого невозможно не любить.
— Да. Катаока обожал «Исповедь неполноценного человека». Он перечитывал её столько раз, что его экземпляр разваливался на части. И это при том, что Сакико он говорил, будто вообще не читает книг, потому что от них его клонит в сон. Катаока встречался с Сакико, но она ничего о нем не знала. Со временем это стало тяготить Катаоку. И тогда я подтолкнула Соэду к тому, чтобы попытаться разлучить их. Возможно, я просто ревновала его. Из-за моей примитивной интриги Сакико погибла, и чувство вины окончательно разрушило и без того хрупкую психику Катаоки. Он стал желать только смерти. Он ни разу не упрекнул меня в случившемся с Сакико. Лучше бы упрекнул, но он лишь молча смотрел на меня. Каждый раз, когда я видела на его лице слова «пожалуйста, убей меня», я чувствовала себя загнанной в ловушку. Сама я никогда бы не смогла его убить. Но он жаждал смерти. Он всегда хотел умереть, но теперь желал этого всем сердцем. Теперь он был убежден, что смерть — единственный способ избавиться от страданий. Что мне оставалось делать? Возможно, исполнение его желания стало бы доказательством моей любви к нему. Через месяц после смерти Сакико я нашла у себя в парте письмо от Катаоки. Он просил меня прийти на крышу, чтобы мы могли честно поговорить. Я поняла, что наконец пришло время принять решение. Мир казался серым. Мне не хотелось идти. Хотелось на все плюнуть и пойти домой. Я думала, что если Катаока прождет там впустую, то, может, откажется от этих опасных мыслей. Но что, если Катаока умрет в одиночестве? Что, если он потеряет всякую надежду из-за моего неисполнения, поддастся своим самым темным, самым жалким чувствам и сбросится с крыши? Стоило мне подумать об этом, как я не выдержала. Конечно, я должна была пойти.
— Значит, Сюдзи был еще жив, когда вы поднялись на крышу?
Рихоко кивнула.
— По дороге наверх я увидела бледного Соэду, который бежал вниз по лестнице. Когда я вышла на крышу, Катаока бессильно сидел на полу, а из его груди торчал нож. Он посмотрел на меня с выражением то ли смеха, то ли плача и пробормотал: «Это меня не убьет… Такая неглубокая рана ни за что не остановит мое сердце».
Такэда слушала все это молча, но теперь из ее груди вырвался глухой стон-вопрос:
— Что произошло дальше?
— Он… попросил меня убить его. Он умолял меня. «Я устал, — сказал он. — Пожалуйста, просто убей меня».
Все ахнули.
Голос Рихоко задрожал — точно так же, как и руки, которые все еще обнимали ее живот.
Катаока покачиваясь поднялся на ноги и попросил одолжить мой носовой платок. Когда я протянула его, он вытер отпечатки пальцев на ноже и вернул платок мне. А затем, шатаясь, побрел к перилам.
Я словно наяву видел, как Сюдзи Катаока медленно приближается к перилам.
Этот образ перекрывался силуэтом Миу.
Я знал это — я уже был свидетелем подобной сцены отчаяния.
Вот так же медленно Миу пойдет навстречу своей смерти.
Ветер будет играть с юбкой ее школьной формы, и она обернется.
— Он обернулся и посмотрел на меня. Его глаза были такими пустыми.
Взгляд Миу тогда был тоскливым и пугающе ярким.
— «Ты единственная, кто может убить меня, Сэна. Я до сих пор не понимаю, почему люди чувствуют то, что чувствуют. Я понятия не имею, за что Соэда так возненавидел меня, что решил ударить ножом. Мне ни капли не жаль Сакико, которая погибла прямо у меня на глазах. Я помню строки Дадзая: "Я хочу умереть, я должен умереть, мне не исправить содеянного, что бы я ни делал, все идет наперекосяк и лишь добавляет новый слой позора". Интересно, о чем он думал, когда писал это? Мне кажется, я стою прямо рядом с ним. Я понимаю его чувства. Есть ли хоть какая-то ценность в такой жизни, как моя? Я знаю, что ты можешь ответить на это, Сэна. Пожалуйста, скажи мне».
Миу тогда сказала:
«Коноха, я не думаю, что ты когда-нибудь сможешь это понять».
— Я не смогла спасти Катаоку. Если я любила его, я должна была исполнить его последнее желание. Поэтому я сказала то, что он хотел услышать. Я ответила: «Да, ты больше не человек».
Я тогда не смог произнести ни слова.
Я не мог говорить, не мог пошевелиться, не понимал ни единого слова из того, что внушала мне Миу.
— Катаока мягко улыбнулся. Будто благодарил меня. А потом прыгнул с крыши. Мы убили его вдвоем с Осаму Дадзаем.
Миу тогда печально улыбнулась и упала с крыши.
Я ничего не смог сделать.
Я просто смотрел, как она умирает…
— Хватит!
Когда этот крик прорезал воздух, мне показалось, что это кричал я сам.
Но это был Соэда. Он упал на колени прямо на бетон и, обхватив голову руками, навзрыд разрыдался.
— Пожалуйста, хватит. Я не могу это слушать. Было бы лучше, если бы его убил я. Ты любила его? Но кем тогда для тебя являюсь я? Зачем ты вышла за меня, Рихоко?
Рихоко тихо ответила:
— Потому что мы соучастники. Вот почему я… я не могла быть с Манабэ.
Манабэ сцепил зубы, его лицо напряглось.
Рихоко опустилась на колени рядом с Соэдой и обняла его, шепча:
— Посмотри на себя, Соэда. Ты до сих пор ненавидишь Катаоку, до сих пор думаешь о нем, даже сейчас. Ты не сможешь забыть его до конца своих дней, верно? Как и я. Я тоже не забывала о нем ни на один день. И никогда не забуду. Я всегда буду помнить. Давай просто смиримся. Мы оба пленники одного и того же человека, Соэда. Мы соучастники одного преступления.
— Но у нас… у нас скоро будет ребенок! И как теперь…? Как мне жить с тобой после всего этого? Это же будет ад!
Он закрыл лицо руками, но слезы продолжали литься, оставляя темные пятна на бетоне.
Такэда смотрела на него, полностью лишившись сил.
— Да. Мы проживем остаток жизни в аду. Но это не так уж плохо: если ты к этому готов, то сможешь жить где угодно. К тому же во всем мире я единственный человек, который не станет винить тебя за то, что ты сделал с Катаокой. Я не считаю тебя трусом, или жалким, или ничтожным. На самом деле я люблю тебя. Если думать об этом так, становится легче, правда? Пойдем, Ясуюки. Мы вернемся к нашей мирной, повседневной жизни, вечно думая о Катаоке, навсегда оставшись его пленниками. Это и станет нашим искуплением перед ним.
Рыдания Соэды эхом разносились по крыше.
Токо, Такэда и Манабэ молчали.
А я…
Как я вообще мог искупить свою вину?
Как мне исцелиться, как спастись?
Миу… Ответь мне, Миу!
— Коноха!
Меня звала Токо.
Я услышал звук ее торопливых шагов, увидел, как ее косы упали мне на лицо, почувствовал, как она обнимает меня, уловил тонкий аромат фиалок…
А затем все исчезло.
В облаке невыносимой боли я потерял сознание.
***
Впервые я встретил Токо год назад.
Это было в начале апреля, в полдень, когда погода наконец-то начала баловать теплом после рекордно затяжной и суровой зимы.
Интерес публики к «Миу Иноуэ» угас, и я наконец-то освободился от тени юного гениального автора. Из-за этого я стал немного апатичным. Раны от того, что случилось на крыше, все еще не затянулись. Даже когда началась учеба в старшей школе, во время обеда и после уроков я просто бродил по школьному двору и безучастно разглядывал цветы и деревья, вместо того чтобы заводить друзей или записываться в клубы.
В один из дней, блуждая по территории школы после уроков, я заметил под белой магнолией девушку с косами до самых бедр. Она сидела, прислонившись к стволу, и читала книгу.
У нее были длинные ресницы, а кожа казалась белее лепестков магнолии. Вокруг нее царило удивительное спокойствие.
В наши дни уже мало кто носит такие косы. Она выглядит как девушка из начала двадцатого века. Но при этом кажется такой взрослой. Наверное, старшеклассница…
Я стоял завороженный, погруженный в эти мысли, как вдруг… она вырвала из книги страницу.
Прежде чем я успел осознать свой шок, она засунула эту страницу себе в рот.
Что за…?
С еще большим изумлением я наблюдал, как она принялась ее жевать. Мне казалось, что я сплю, как вдруг она подняла на меня глаза.
Наши взгляды встретились, и мне показалось, что мое сердце остановилось. На ее щеках выступил румянец, и она заговорила робким голосом:
— Ты ведь видел это, да?
— Э-э, ну… то есть… простите!
— Как тебя зовут? Из какого ты класса?
— Я Коноха Иноуэ, первый год обучения, третий класс.
Она широко улыбнулась, отчего ее лицо мгновенно стало по-детски задорным:
— Вот как… Первогодка? Значит, ты обязан вступить в литературный клуб.
— Че-его…? В литературный клуб?
Я потрясенно захлопал глазами, а эта странная девушка с длинными косами, белоснежной кожей, чистыми черными глазами и книгой, от которой она только что откусила кусок, отрезала:
— Я буду держать тебя при себе, чтобы ты не разболтал мой секрет. С сегодняшнего дня ты член литературного клуба.
— Что? П-подождите секунду! Я… я не могу… Да кто вы вообще такая?
— Я Токо Амано, второй год обучения, восьмой класс. И, как видишь, я — литературная барышня.
Вот так мы и познакомились.
Весь следующий месяц Токо после уроков приходила к моему классу и объявляла: «Так, Коноха, пора на заседание клуба», словно староста, явившаяся за прогульщиком. Затем она тащила меня за руку в кабинет на западном отшибе третьего этажа, где собирался литературный клуб.
Придя туда, она вручала мне стопку скрепленной в тетрадь бумаги и спрашивала: «Ты знаешь, что такое импровизационные рассказы? Это когда рассказчик берет у публики три темы и выдает экспромт. Я дам тебе три слова, а ты попробуй написать по ним что угодно: стихотворение, эссе, сказку или что захочешь. Хм… дай подумать… давай возьмем: "облака", "печенье с зеленым чаем" и "муравьиная куча". У тебя пятьдесят минут. Время пошло!»
— Что еще за муравьиная куча?
— Лучше начинай, а то я тебя сглажу.
И так каждый день она заставляла меня писать бог весть что.
— Я питаюсь историями вместо хлеба и риса. Обычно я ем книги, но больше всего люблю рукописный текст. Любовные романы приторно-сладкие, так что их я люблю еще сильнее. Так что постарайся написать для меня о-о-очень вкусную историю.
Привычка — страшная вещь, потому что со временем я стал воспринимать ее объяснения как нечто совершенно естественное. Но поскольку она хрустела моими писаниями, щедро пересыпая их критикой в духе «Ням-ням… этот рассказ немного водянистый» или «Ммф-ммф… структура еще сыровата», мне ничего не оставалось, кроме как смириться.
И сам того не заметив, я начал приходить в литературный клуб после уроков, даже когда Токо за мной не заходила.
— Коноха, в последнее время ты выглядишь гораздо счастливее. В школе случилось что-то хорошее?
— Да… да ничего подобного! Все как обычно!
Конечно, оставались определенные сомнения, можно ли назвать обычным делом время препровождение со старшеклассницей, которая вырывает страницы из книг и ест их. Но каждый раз, когда я приходил в книжный клуб, где в лучах заходящего солнца кружились крошечные пылинки, я чувствовал себя на удивление спокойно. И хотя я порой диву давался словам и поступкам Токо, мне стало нравиться отпускать в ее адрес колкие замечания, и рядом с ней мне больше не приходилось выдавливать из себя улыбку.
Я ходил в литературный клуб абсолютно каждый день.
«Привет, Коноха»
«Я та-а-ак голодна-а-а, Коноха»
«Ого, твой сегодняшний рассказ был таким сладким! Ты делаешь успехи, Коноха!»
«Знаешь, Коноха, тебе не помешало бы проявить чуть больше уважения к старшим»
«Я не гоблин! Я просто литературная барышня!»
Каждый день я разговаривал с Токо, писал для нее «закуски», видел ее улыбку и благодаря этому стал реже думать о Миу.
Что ж, поделом мне.
Прости меня, Миу. Правда, прости.
Я не забыл тебя. Просто помнить о тебе было слишком больно.
Каждая написанная тобой история была такой нежной, теплой и светлой, а когда ты говорила о своих мечтах, ты буквально сияла. Я обожал тебя.
Поэтому я до сих пор не понимаю, почему в тот день ты сбросилась с крыши.
Я больше никогда не смогу писать.
Потому что все это ложь. Потому что внутри меня абсолютная пустота.
Миу Иноуэ не существует.
Я больше никогда не смогу писать. Не буду. Не хочу.
***
Когда я очнулся, кто-то мягко держал меня за руку.
Я увидел белый потолок и белые стены. Простыни пахли лекарствами.
— Это… больница?
— Нет, ты в медицинском кабинете, — ответила Токо. — Ты потерял сознание на крыше. Господин Манабэ принес тебя сюда. Вообще-то я честно пыталась дотащить тебя сама! Закинула твою руку себе на плечи, но стоило мне попытаться поднять тебя, как я тут же шлепнулась на пятую точку. Тяжелый физический труд для ученого человека все-таки непостижим.
Токо сидела на стуле у моей постели и осторожно держала меня за руку. Сквозь щель в занавесках пробивался оранжевый свет.
— Как долго я был в отключке?
— Часа два, наверное? Ты сильно потел. И стонал.
Неужели она все это время держала меня за руку?
— Что с остальными?
— Соэда ушел домой вместе с Рихоко. Думаю, они останусь вместе, до конца жизни любя и ненавидя Сюдзи… Они сами вынесли себе приговор.
Я вспомнил, как Соэда рыдал, говоря, что его жизнь превратится в ад. Интересно, смогут ли они остаться семьей?
Токо нежно гладила тыльную сторону моей ладони пальцем. Мягко… мягко… Будто пыталась меня утешить.
— Господин Манабэ и Тиа тоже ушли домой. Тиа просила передать, что ей очень жаль, что она втянула тебя во все это.
— Значит, Такэда повела меня к стрелкам только ради того, чтобы те выпускники на меня посмотрели. Она сблизилась со мной лишь потому, что я так похож на Сюдзи.
— Да… — уныло протянула Токо.
Внутри меня закипело что-то горячее, а в горле встал ком.
Такэда использовала меня.
Все письма, что я написал, были впустую.
Такэда, Соэда, Рихоко, Сюдзи — все они лгали. Прятали правду. Было бы намного лучше, если бы они продолжали лгать до самого конца, так зачем они начали говорить правду?
Они силой навязали мне невыносимую реальность.
Я укутывал свое сердце в слой за слоем мягкой ткани, чтобы защитить его, а они вырвали его из убежища, заставив принимать сначала скорбь, а затем боль, несчастье, сожаление и одиночество.
Я не знал, что делать с этим потоком эмоций; я был бессилен перед ним. Горло болело, его жгло, мне казалось, будто все мое тело объято обжигающим пламенем…
Я высвободил руку из ладони Токо, отвернулся к стене и закрыл лицо руками.
Иначе она увидела бы, что я плачу.
— Я так устал видеть все эти… безумные, безответственные вещи. Меня тошнит от этого. Я не хочу никаких драм, приключений или тайн в своей жизни. Я устал от боли, грусти и страданий. Ну почему люди продолжают ворошить то, что стоило бы навсегда запереть внутри себя, зная, что это причинит окружающим боль? Неужели им так сильно хочется докопаться до сути? Обязательно ли выставлять все напоказ? Неужели нужно так сильно горевать и страдать? Обязательно ли злиться и ненавидеть? Обязательно ли убивать и умирать? Они все… они все сумасшедшие! Это ненормально. Терпеть не могу Осаму Дадзая!
Слезы катились по моим щекам, капая на уши, воротник рубашки и простыни. Я почувствовал, как к затылку подбирается озноб.
Я ничего не понимал. Ровным счетом ничего.
И Сюдзи, и Миу махнули рукой на жизнь и шагнули навстречу смерти.
— Кх… Происходят такие ужасные вещи… уже и не разберешь, что нормально, а что нет… Я просто ничего не понимаю, Токо, — всхлипывал я среди стойкого запаха антисептика в комнате.
Токо не пыталась утешить меня дежурными словами. Она лишь печально прошептала:
— Ты должен сам найти ответы на эти вопросы, Коноха. Даже если будет больно… даже если будет грустно… даже если по пути тебе придется страдать… ты должен дойти до этого сам.
— Тогда… кх… мне не нужно этого знать. Я просто буду жить дальше без всяких ответов.
Интересно, как Токо отнеслась к этим словам?
Единственное различие между мной и Токо заключалось в том, что я был достаточно наивен, чтобы искать ответ.
Токо не была гадалкой, советчицей или психологом.
Она была гоблином, который питался написанным словом, но это было единственным, что нас разделяло. Ведь в остальном она была обычной старшеклассницей, обычной литературной барышней.
Токо больше ничего не сказала.
Она оставалась со мной в медицинском кабинете, пока солнце окончательно не зашло за горизонт и комната не погрузилась в прохладу и полумрак, — до тех пор, пока я не перестал плакать.