Глава 34. Мастер и ученик

В день, когда картину подали на конкурс, Ким Ёхан позвонил Пак Санхуну.

-Всё, сдал.

-Хорошо.

Ким Ёхан сам отвёз картину Ли Джуна в выставочный зал Корейской художественной ассоциации, лично проследив за упаковкой, перевозкой и регистрацией - чтобы ничто не пошло не так.

-Список судей проверил?

-Само собой.

Должность директора Пак Санхуна хотя бы чего-то да стоила: он сам раздобыл список судей и передал его Ким Ёхану.

-Главный судья - Кан Дживон.

Ким Ёхан не ответил, ибо этого имени он и ожидал. Кан Дживон, вице-президент Корейской художественной ассоциации, человек с особенно тесными связями в правительственных кругах - не будет преувеличением сказать, что он полностью контролировал детские конкурсы.

-Остальные четверо: двое - университетские профессора, один - действующий художник, один - критик. Все люди Кан Дживона. Он держит всё под замком.

-А от тебя никого?

-Брось, какой мне смысл лезть в детский конкурс?

-Верно, денег там не заработать, так что и соваться незачем.

-Прошу прощения!? А ты-то сам?

Они подкалывали друг друга будто в шутку, но ситуация была скверной. Судейская коллегия, которую Кан Дживон держал в кулаке, - ни единого шанса, что они отдадут гран-при нашей стороне. Найдут повод - любой - и сбросят работу вниз.

-…А что насчёт специального судьи?

Специальный судья. Это была единственная оставшаяся надежда.

Пак Санхун ответил без энтузиазма:

-Учитель Со Джонхван. Его имя в списке как почётного судьи, как и каждый год. Но он не появлялся ни в прошлом году, ни в позапрошлом, и в этом не придёт.

Со Джонхван, мастер живописи, человек, который сделал себе имя как художник и отдал всю жизнь художественному образованию. Ни одно серьёзное обсуждение художественного образования в Корее не обходилось без его имени, и именно поэтому оно навсегда закреплено в кресле специального судьи детского художественного конкурса Ассоциации. Он был настолько знаковой фигурой, что среди работающих сегодня молодых художников не было ни одного, кто в какой-то момент не прошёл через его руки. То же самое относилось и к Ким Ёхану: Со Джонхван был мастером, который растил его с юных лет.

-…Я поеду к нему.

-Куда?

-К учителю.

-…И что будешь делать, когда приедешь?

-Попрошу об одолжении - чтобы он приехал и сел в судейскую коллегию.

Пак Санхун на мгновение замолчал. Со Джонхван, мастер живописи, патриарх корейского художественного мира - одно его слово, несомненно, повлияло бы на судейство, и в художественном мире не было ни души, которая не чувствовала бы себя перед ним в долгу. Но.

-Ты… когда ты вообще в последний раз навещал учителя?

-Ни разу.

-Ха-а-а-а... и всё равно собираешься ехать? Ты же тогда, с учителем…

-Я знаю.

Ким Ёхан оборвал его прежде, чем Пак успел вытащить на свет старую историю.

-Я всё равно поеду, я решил сделать всё, что в моих силах.

Повесив трубку, Ким Ёхан ещё долго сидел, погружённый в мысли, и старые дни возвращались к нему один за другим: разочарование, высокомерие, доброта - и неблагодарность. Он был молод, зрение его было узким, и он говорил своему мастеру вещи, которых не следовало говорить никогда. Теперь, оглядываясь назад, по прошествии стольких лет, он не чувствовал ничего, кроме сожаления, и чувство глубокого долга, который когда-нибудь надо уладить. Может быть, сейчас - тот самый случай.

Ким Ёхан сел в машину.

Он выехал из Сеула и пересёк границу провинции Кёнгидо: чем дальше к окраинам, тем меньше становилось зданий и тем больше - деревьев. Янпхён - деревушка в виду реки Намхан.

И вот навигатор умолк. В конце узкого переулка стояли старые ворота: низкая стена, крытая черепицей, и ветка хурмы, торчащая из-за неё, как рука, протянутая к зимнему небу.

Ким Ёхан вышел из машины и встал перед воротами. Звонка не было - как и не было никогда.

Он гулко постучал, но в ответ - ни звука. Постучал снова.

-…Кто там?

Низкий, скрипучий голос - голос, которого он не слышал много лет.

-Это Ким Ёхан, учитель.

Тягостное молчание затянулось, и Ким Ёхан ждал, не говоря ни слова.

Ворота отворились. Со Джонхван предстал лично: седые волосы, исхудалое тело, трость в правой руке, газета в левой, очки для чтения на кончике носа.

Ким Ёхан поклонился в пояс.

-Слишком долго я не был у вас, учитель.

Старик оглядел его с головы до ног - с таким видом, будто смотрел, как солнце всходит на западе. Ким Ёхан выдержал этот взгляд и стоял молча.

-Ел?

Тот же вопрос, что и семь лет назад. Желанного гостя он кормил, нежеланного - прогонял - так Со Джонхван принимал гостей уже десятки лет. Что-то поднялось у Ким Ёхана внутри от одного того, что его не выставили вон.

-…Ещё нет.

Со Джонхван повернулся и сказал:

-Заходи.

Дом был перестроен из старого фермерского жилища: пол широкий, потолок высокий, и пространство хранило ту особую тишину, что бывает только в домах, где живут долго и в одиночестве. На одной стене гостиной висела картина - одна из работ самого Со Джонхвана, сорокалетней давности, попавшая в учебники по искусству. На противоположной стене - масло, вид Парижа: дождь над старым мостом. Ким Ёхан на мгновение остановился перед ней, ведь это была его собственная работа - то, что он написал в Париже, когда ему было двадцать с небольшим, и он не имел ни малейшего понятия, что она висит здесь.

-Сиди пока.

Со Джонхван ушёл на кухню, и послышался звук открываемого холодильника. Ким Ёхан опустился на пол, сев на колени с прямой спиной, - как ни садись, удобно не становилось.

Минуту спустя Со Джонхван вышел с подносом. Ким Ёхан неловко поднялся и принял его: два картофельных оладушка, кимчи, миска риса, суп из соевой пасты - настолько простая и бесхитростная еда, насколько можно себе представить.

-Остатки, ничего особенного.

-Спасибо.

Со Джонхван сел напротив, но сам явно кушать не собирался, лишь приложился к стакану с водой. Ким Ёхан взял ложку, зачерпнул суп, и лицо само сморщилось: солёный - да такой, что глаза защипало.

-Стареешь - и вкус к приправам теряешь.

Со Джонхван сохранил невозмутимое лицо, пряча усмешку. Ученик, настолько дерзкий, заслужил по меньшей мере такое наказание. Ким Ёхан молча работал ложкой.

Со Джонхван отпил воды и заговорил:

-Сколько лет прошло?

-…Семь лет.

-Семь лет, - повторил он, ставя стакан. - Ты заезжал один раз, когда вернулся в страну. Это было семь лет назад?

-Да.

Ким Ёхан мысленно вернулся в то время - раздавленный в Париже, раздавленный в Нью-Йорке, только что вернувшийся домой.

-Помнишь, что ты тогда сказал?

Ким Ёхан не ответил.

-Ты сказал, что бросишь всё. Живопись, художественный мир - всё.

-…

-А помнишь, что я сказал?

-Вы сказали мне учить детей.

-Вот именно. Учить.

Со Джонхван посмотрел в окно: дерево хурмы во дворе было обнажено - холодное, зимнее древо, без единого листа.

-А что ты ответил?

Ким Ёхан отложил ложку.

-Я спросил, не отказались ли вы от меня. Не отказались ли вы от меня как от художника - что должно было означать то, что вы велели мне идти в учителя, а не быть художником.

Со Джонхван молча пил воду.

-Да. Так ты это воспринял тогда, наверное.

-Простите меня. Я был молод и глуп.

-За что? Ты ни в чём не ошибался.

Ким Ёхан поднял голову. Со Джонхван поставил стакан и сказал:

-Я не мог помочь тебе, когда было по-настоящему трудно, когда отвергли твою выставку в Париже, когда выставили тебя из Нью-Йорка - я сидел здесь и читал газету.

-Это было не в ваших силах.

-Да, не в моих. Моя рука не дотягивается за океан, но когда ты вернулся домой - я мог помочь... и не помог. Всё, что я сумел, - сказать тебе: учи. Я не устроил тебе ни одной выставки, не нашёл тебе никакого места.

-А разве место в Хонгике - не вы его устроили, учитель?

-Ты сам проходил собеседование. Всё, что я сделал, - позвонил и сказал тебе подать заявление.

Со Джонхван фыркнул.

-Если бы ты считал даже это добротой, ты бы не пропадал на семь лет, верно?

Ким Ёхану нечего было ответить. Да, он считал это добротой - но одного этого было недостаточно. Ибо «Учи» прозвучало тогда как приговор: ты кончился как художник, иди и займись чем-то иным. И он поверил, что мастер отказался от него, - и поэтому пропадал семь лет.

-Учитель.

-Что.

-Вы правда отказались от меня?

Со Джонхван с резким стуком опустил стакан.

-Неблагодарный негодяй!

Ким Ёхан вздрогнул.

-Если бы я отказался от тебя, стал бы я вешать твою картину у себя в гостиной?

Со Джонхван показал на парижский вид на стене.

-Эту картину ты прислал мне из Парижа, написал в двадцать пять лет, и она висела здесь всё это время.

Ким Ёхан посмотрел на картину: дождь над старым мостом, краски немного выцвели. Там, перед ним, были мазки, которые его собственная рука положила больше десяти лет назад.

-Ёхан.

-…Да.

-Живопись, искусство - это не то, что делается за одно поколение. Оно строится понемногу: одно поколение передаёт следующему. Я учился у поколения до меня и учу тебя; ты, в свой черёд, растишь следующее поколение. Так оно и строится.

Это были слова мастера, который отдал всю жизнь художественному образованию.

-Когда я сказал тебе учить детей, я имел в виду: передай следующему поколению всё, что ты видел и пережил за границей, потому что это вещи, которых нет даже у меня. Даже если ты потерпел неудачу за океаном - дети, которые будут учиться у тебя, может быть, выйдут другими, правда?

При этих словах Ким Ёхан подумал о Ли Джуне - о ребёнке, которого он поклялся направить по иной дороге, чем его собственная.

-Тогда опыт, который ты списал как неудачу, становится пищей для твоего ученика. И вот так оказывается, что это вовсе и не было неудачей.

Это была правда, были вещи, которым он мог научить именно потому, что потерпел неудачу: оставленная как есть, неудача делает человека всего лишь проигравшим, но переданная следующему поколению, даже несостоявшийся опыт становится пищей. Ким Ёхан не мог вымолвить ни слова. Семь лет он носил это в груди - верил, что мастер отказался от него, выбросил в нём художника. И всё же «учи» не означало ничего подобного.

-Учитель.

-Хватит. Извинений не приму, я и сам не без вины.

Со Джонхван отмахнулся от него.

-Просто скажи, зачем приехал. Не для того же ты явился после семи лет, чтобы тебя покормили.

Ким Ёхан перевёл дыхание.

-У меня есть ученик, которого я учу.

Бровь Со Джонхвана приподнялась.

-Пять лет. Он пишет маслом.

-Пять?

-Да. Ребёнок, который ни дня не учился искусству - рисует сам с трёх лет, от мелков до масла прошёл через все инструменты полностью самостоятельно. Единственное, чему я его научил, - основы, все масляные техники он открыл сам.

Со Джонхван слушал молча.

-Этот ребёнок подал работу на детский художественный конкурс в этом году, поэтому я приехал просить вас об одолжении.

Со Джонхван повертел стакан в руке.

-Художественный конкурс? Ты просишь меня приехать и судить?

Ким Ёхан ещё и рта не успел открыть, а Со Джонхван уже всё увидел насквозь.

-Пятилетний подаёт картину - конечно, это вызовет переполох на судействе, ему просто не поверят. Кан Дживон - главный судья, а он тебе не друг. Так что ты хочешь, чтобы я приехал как специальный судья и увидел сам. Верно?

-…Да.

-Неблагодарный негодяй, - пробормотал Со Джонхван без особого жара. - Семь лет носу не казал, а как появилось дело - тут как тут?

Ким Ёхан молча опустил голову. Со Джонхван шмыгнул носом и посмотрел в окно.

-Я не собирался ехать на судейство в этом году, тело уже не то, и тащиться в Инсадон - одна морока. Я думал, молодые теперь и сами справятся.

Со Джонхван не отрывал глаз от вида за окном.

-Ёхан, ты знаешь, что значит растить ученика?

-…

-Это передать то, чего ты сам не смог. Картина, которую ты не смог написать, область, которой ты не смог достичь, - ты передаёшь это своему ученику. Вот что такое учитель.

Голос его стал ниже.

-Я сделал то же самое с тобой. Я так и не вышел в большой мир - хотел, но время не позволяло. Мечту писать за границей я не смог осуществить сам и передал тебе, и ты смог... и тебя раздавили. Но за то, что ты вообще пошёл, твой мастер гордился тобой.

Глаза Ким Ёхана стало жечь.

-Когда ты вернулся домой и сказал, что бросаешь всё, я разозлился. Тот, кто и вправду прошёл по земле, о которой я только мечтал, говорит: «всё это не имеет значения» - после того как сделал то, чего мне даже не дано было попробовать.

Со Джонхван остановился перевести дух.

-Поэтому я и сказал тебе: учи. Передай мир, который ты видел, следующему, чтобы и ты мог оставить картину, которую не смог написать, в руках собственного ученика.

Ким Ёхан держал голову опущенной и не мог произнести ни слова. Семь лет он обижался на мастера, уверенный, что от него отказались. Это было не так.

-Но ты, негодник.

Со Джонхван хлопнул себя по колену.

-Явился после семи лет и сидит хвастается своим учеником! Ц-ц-ц, в кого только такой уродился?

Ким Ёхан потёр глаза и сказал:

-Должно быть, в вас, учитель.

-«В меня», как же. Я своими учениками не хвастаюсь.

Глаза Со Джонхвана смеялись, только рот ещё ворчал. Зимний солнечный свет косо лёг между двумя людьми на полу.

-Учитель.

-Что ещё?

-Вы должны приехать. Пожалуйста.

Ким Ёхан опустил голову так низко, что лоб почти коснулся половиц.

-Пожалуйста, проследите, чтобы его картина получила честную оценку, какой заслуживает.

Со Джонхван мгновение смотрел на своего ученика, потом отвёл глаза.

-Холодно, уходи. Я тоже пойду к себе.

И с этими словами он встал и ушёл в свою комнату, закрыв за собой дверь. Только тогда Ким Ёхан поднял голову и посмотрел на парижский вид на стене - на всё, что он оставил там.

"Картина, которую ты не смог написать, место, которого не смог достичь, - ты передаёшь это ученику. Вот что такое учитель."

Мечта его мастера, его собственная мечта - и ребёнок по имени Ли Джун. Так вот как мечта продолжается.

Ким Ёхан сидел там ещё долго, думая о Париже, который так и не отпустил его.

Разговоры с переводчиком:
Хм, весьма интересная мысль. У меня тоже бывало такое, но в ином направлении, а именно - сколько в нас от наших предков? Я ловил себя на том, что кашляю как мой отец, словечки похожие выдаю и подобное. И тогда приходит мысль, сколько мой отец перенял от своего, а тот от своего, и так далее. Сколько же во мне от моего прадеда, прапрадеда, прапрапрадеда?