Глава 192. Синяя птица. Часть 11

Глаза — окна души. Где-то Тиллис уже слышала эту поговорку.

«Мастема».

И сегодня впервые она посмотрела прямо в глаза Мастеме. Эти глаза, словно зеркало, отражали её саму.

Образ себя самой — бесконечно плачущей кровавыми слезами от боли. Лишь тогда Тиллис поняла, что Мастема несла на себе всё это время.

А вместе с этим — и другие знания.

«Наверное, это было больно, да?»

Мастема так много пожертвовала ради неё, приняв на себя всю боль и проливая кровавые слёзы. А она сама? Что она дала Мастеме взамен?

«Чего ты на самом деле хотела?»

Тиллис всегда жила ради себя. Всего, чего она достигла, она добилась лишь благодаря помощи Мастемы. И всё же она ничего не вернула.

Даже не осознавая того, она относилась к Мастеме лишь как к инструменту.

— …

Мастема промолчала. Этот демон всегда был таким. Никогда не отвечала, никогда не жаловалась — лишь подчинялась приказам и исполняла просьбы.

Но теперь, когда их глаза встретились, Тиллис впервые услышала голос Мастемы.

— Я просто… не хотела, чтобы тебе было больно.

— …

— Я не хотела, чтобы ты страдала.

— Только… лишь это…?

Тиллис не знала боли. Не знала ни отчаяния, ни горя. Чтобы избежать даже боли утраты, она отбросила само счастье.

И всё же в ней кое-что осталось.

«Ты так старалась для меня, а я даже не замечала этого».

Это было сострадание. И крохотные мимолётные радости.

Моменты детской обиды когда-то давно. Слабые проблески чувств.

Эти едва уловимые ощущения, не успевшие превратиться в настоящую боль или горе, — единственное, что она когда-либо могла испытывать.

И потому она собрала всё это, всё, что ещё теплилось в ней, воедино. Она пыталась понять синюю птицу перед собой.

Снова и снова поднимались эмоции. И снова и снова она их отвергала.

Чем сильнее старалась она понять, тем сильнее плакала Мастема. Это значило, что всё ею содеянное превратилось в ужасающие воспоминания.

Сама попытка понять. Она тоже стала болью.

«Мастема».

Тиллис вновь позволила расцвести крохотному чувству сострадания. Она изо всех сил старалась понять. Познание приносит радость. Чем больше она узнавала того, чего прежде не знала, тем больше радовалась.

Когда-то в Колыбели она узнала столько вещей, которых не знала прежде.

Что такое эмоции. Что значат связи между людьми. Основы и законы мира. Что такое общество и соседи. Она больше не была ребёнком, который ничего не знал. Теперь она понимала.

Она понимала важность познания.

— Всё в порядке.

— …

— Тебе больше не нужно жертвовать собой ради меня, так что не плачь.

Тиллис узнала Мастему.

Она узнала, что значит иметь семью — того, кто всегда был рядом с ней.

Этот демон родился из её души, расколотой болью утраты, и нёс на себе все страдания и муки, которые она не могла вынести.

— Хватит.

Однажды в библиотеке Колыбели она прочитала сказку. В том рассказе, не затронутом болью и печалью, она узнала о синей птице.

Ей всегда было любопытно об этом символе счастья… Чём-то, чего она ни разу не чувствовала. Синяя птица была рядом с ней всё это время.

Тогда она не могла этого понять.

— Но потому что ты всегда была рядом, я была достаточно счастлива.

Теперь она понимала.

Что если рядом кто-то, кто о тебе заботится — один лишь этот факт может сделать человека счастливым. Она знала теперь, что присутствие другого способно наделить жизнь смыслом.

— Я понесу то, что должна была нести.

И она приняла решение.

— Я хочу, чтобы ты тоже была счастлива.

И она решила расторгнуть эту одностороннюю связь.

Она дарует Мастеме истинную свободу.

Потому что, как Мастема жила ради неё, теперь она хотела отплатить той же преданностью.

— Ведь синяя птица должна быть свободна.

Тиллис протянула руку — к синей птице, что всегда её оберегала. Хлынули кровавые слёзы. Это были слёзы, которые она должна была проливать всё это время.

Кровь собиралась каплями и падала, окрашивая всё тело Тиллис в красный. Цвет Судьи, что некогда утопила мир в крови.

Кап.

Но с того мгновения, как Тиллис протянула руку, слёзы Мастемы начали становиться прозрачными. Тиллис, всё тело которой было обагрено кровью, теперь начала очищать себя этими прозрачными слезами.

Все грехи, которые она с себя сбросила, возвращались в её сердце.

— Ах…

Боль и тоска — невыносимая, чудовищная скорбь сжимала её, как удавка.

— Ах…!

Она плакала безудержно. Наконец-то она смогла понять всё то, чего не знала до сих пор.

Она была слишком юна… слишком глупа. Лишь теперь она смогла осознать вес слов, которые она бросала так легко, смысл того, что она делала.

Была вина. Была скорбь.

А между ними — жгучий гнев. Она ненавидела мир.

Ненавидела настолько, что хотела его уничтожить. И всё же мир был прекрасен.

Она осознавала, что не может просто похоронить всё во тьме.

Ведь несмотря на всю ту боль, были и моменты счастья. Она больше не могла заставить себя покончить с миром.

— Спасибо, Мастема.

Тиллис снова подняла голову. И обняла огромные крылья, что всегда её оберегали.

— Я правда… виновата.

Рассыпались белоснежные перья.

— Так уходи же… моя вторая половина.

Мастема заплакала. И эти слёзы были не от Тиллис.

Это были слёзы самой Мастемы.

Кап.

И в то мгновение, когда слеза упала — тень, поглотившая мир, рассеялась, словно её никогда и не было.

***

Когда я очнулся, я стоял на том же месте, где и в начале. Рядом Юна крепко сжимала мою руку, напряжённая, будто и секунды не прошло.

Передо мной было белое сердце. Нет — то, что некогда превратилось в белое сердце, снова стало крыльями.

— …Оно кончилось?

Дрожащая масса крыльев мало-помалу теряла силы. Затем, словно умирая, медленно обвисла.

Бесчисленные крылья распались, роняя перо за пером, и среди них осталась лишь Мония.

— Судья исчезла? — пробормотала Юна.

Судья Тиллис мертва.

На том месте, где она стояла, остался лишь маленький росток.

— …

Я не ожидал этого.

Я думал, что возвращение ей эмоций будет лишь началом. Я ошибся. И это была счастливая ошибка.

В то мгновение, как Тиллис осознала свои эмоции и смысл своих действий, она сама отказалась быть Владыкой Демонов.

— Так легко?

Должно быть, она ненавидела мир. Так что в конце концов она, должно быть, верила, что уничтожить его — это ответ.

Наверное, потому она и пыталась поглотить всё зло и стать абсолютным злом сама. Вера, что мир должен быть очищён не добром, а злом.

Вероятно, потому она была полна обиды больше, чем кто-либо другой в мире. Её нужно было убедить.

Извлечение наружу её истинных чувств было лишь первым шагом.

— Или… нет?

Припомнилось, она правда верила, что может спасти мир. Это было крайностью и мерзостью, но её целью всегда был мир во всём мире.

Методы были ошибкой, но её убеждённость не дрогнула. Она ненавидела мир настолько, чтобы уничтожить его…

Но вместо ненависти она выбрала принять его. Она просто не осознавала, что её способ едва ли отличается от разрушения.

Её называли святой. Отчасти потому, что она умела скрывать свою истинную суть, но в основном — потому, что часто помогала людям.

Даже пытаясь очистить мир злом, она никогда не отрицала добро.

— Она была просто невежественной, верно?

Тиллис была невежественна.

Она даже по-настоящему не понимала смысла того, что делала. Именно незнание тяжести той боли позволяло ей действовать без колебаний. Даже потеряв родину и будучи брошенной в мир одна, она не могла ощутить боль благодаря Мастеме. Потому она считала, что и другие люди должны быть такими же.

— Как пусто.

Тиллис мертва. Поистине пустой конец.

Не знаю, является ли такая смерть заслуженным наказанием за её преступления, но теперь, когда её нет, уже ничего не поделать. Я даже не уверен, существует ли наказание тяжелее смерти.

Во всяком случае, она оставила глубокий шрам в мире. Она умерла пустой смертью, оставив после себя лишь боль.

Какой горький финал. Лобелия и студенты Колыбели. И даже Юна, что выглядела совершенно измотанной, будто вложила всё в один удар.

На поле, где все остальные были повержены, только я один ещё мог двигаться. Ну, по правде говоря, мне сегодня тоже здорово досталось… Но, видимо, ничего не поделаешь: я пролил меньше крови, чем остальные.

— …

— Хм? Что такое?

— Да нет, ничего.

Я мельком глянул на Юну, которая, казалось, пострадала даже меньше меня, но раз именно она нанесла последний удар, я решил её не трогать.

По правде, я не так уж много сделал. Несмотря на то, что в этот раз я старался действовать активнее, в итоге я лишь подготовил сцену.

Ну, такой уж я.

— Фух… Мония…

Я поискал взглядом Монию, которая лежала лицом вниз там, где раньше была Тиллис.

Может быть, она мертва. Если так, мне стоит хотя бы немного всё прибрать.

— Угрх…

— О, ты жива.

Уже неплохо. Потом просто перетащу её в укромное место.

Пока что нужно было проверить кое-что ещё.

— И ничего после неё не осталось?

Она же так называемый финальный босс. Даже если финал вышел скомканным, она могла что-то оставить. Я оглядел место, где остались лишь белые перья.

На первый взгляд — ничего. Даже меча, которым она часто пользовалась, не было видно.

— И правда ничего.

Как с Культом, так и с Тиллис. Может, потому, что они сожгли всю свою жизнь в погоне за целями, они ничего и не оставили.

Возможно, они жили так, что им было нечего оставить.

Если подумать, они оба сами выбрали свой конец.

Культ и Тиллис. В то мгновение, когда они отказались от своих идеалов, они умерли. Оглядываясь назад, возможно, такой конец и был подходящим для людей, что жили, цепляясь за свои идеалы.

— А?

Как раз когда я собирался уйти, коротко вспомнив и мысленно попрощавшись с Тиллис, я это увидел. Посреди руин центра города, где остались лишь обломки зданий и щебень.

Сквозь перья, рассыпанные по обломкам, что-то виднелось.

— Это…

Это был росток. Тонкий, хрупкий на вид побег, словно дерево, которое только-только начало расти.

Но в то мгновение, когда я его увидел, необъяснимый холодок пробежал по моей спине.

Я инстинктивно понял. Это было не обычное дерево.

— …Мировое Древо?!

Священное дерево эльфов, давным-давно сожжённое дотла. И теперь оно начало расти именно на том месте, где Тиллис умерла.

Нет нужды объяснять, какого рода влияние могло оказать Мировое Древо. Сам Император пошёл войной, только чтобы сжечь его.

Скрыть его? Но как? Скрыть дерево, что вырастет выше большинства замков, было практически невозможно.

Даже если посадить его в глухой деревне в наших владениях, его раскроют в два счёта.

К тому же наши земли не так уж велики. Если посадить там Мировое Древо, оно, чего доброго, всё поглотит.

— И какого чёрта мне с этим делать…

Я неплохо представляю, что ближе всего к правильному ответу. Предложить его Императору. Он из тех, кто хочет держать любую потенциальную угрозу под контролем, так что если я без сопротивления отдам его, возможно, удастся избежать резни. Но… действительно ли это правильное решение? Отдать нечто подобное Императору?

— Хм…

Само его существование опасно. Даже просто знать о нём — рискованно. С чего бы Тиллис оставлять после себя нечто подобное в самом конце?..

— Может, избавиться от него?

Может быть, это и есть правильный ответ. Сделать вид, что его никогда не было. Вместо передачи Императору, возможно, лучше снова его сжечь.

Пока я серьёзно ломал голову над тем, что делать с Мировым Древом:

— Чик-чирик!

— Ах, чёрт. Что ещё? Как же бесит.

Какой-то воробей начал чирикать и порхать вокруг меня.

— Что? Иди отсюда. У меня нет еды.

— Чик-чирик-чирик!

— Да ладно тебе.

Я махнул рукой, чтобы отогнать его, но воробей и не думал улетать. Раздражённо я уставился на него.

А потом я застыл.

— Чик! Чик-чирик!

— Какого…

Прямо передо мной была синяя птица. Не иллюзия из сна или из пустоты… Настоящая синяя птица. И по иронии судьбы, так же, как я признал Мировое Древо в первое же мгновение, я мгновенно понял, чем была эта синяя птица на самом деле.

— Мастема…?

Демон, которым некогда повелевала Тиллис, спустилась в смертный мир. И не только это…

— Чик!

В невероятно милом обличье, не меньше.