Глава 102. Ами (1).

Ами выдыхалась.

Ещё недавно её тело срасталось после рассечения почти мгновенно, будто мягкая глина. Теперь любая отсечённая часть прирастала с заметной задержкой, а непробиваемый панцирь по всему телу зиял ободранными участками.

Хейлион тоже потратил немало сил. Это было видно хотя бы по дыханию, ставшему тяжелее. Но в остальном он словно не замечал истощения: каждое новое заклинание по-прежнему давило с такой силой, что Ами приходилось выкладываться полностью.

У альтифов запас маны от природы выше человеческого. Хейлион обходил это преимущество почти издевательской эффективностью.

«Салеос связали боем. Значит, сюда идёт Гласиа-Лаболас».

Ами следила за полем даже во время обмена ударами.

Салеос появилась в стороне от центра и вместо того, чтобы помочь ей, сцепилась сразу с Варганом и Фрикканлиском. Издали казалось, что Салеос теснит их, хотя перевеса, достаточного для быстрой победы, не было.

А ведь к Варгану заранее послали ещё одного епископа. Похоже, тот уже сдох, толком ничего не сделав.

Студент, мать его. Откуда вообще берутся такие студенты? Хейлиона ему мало было?

Но это уже не имело значения.

«Когда Гласиа-Лаболас войдёт в бой, Хейлиону конец».

Сам Хейлион тоже почувствовал приближение нового противника и потому начал давить жёстче. Ами было мерзко рассчитывать на помощь другого архиепископа, тем более служащего чужому кардиналу. Обычно она скорее откусила бы себе язык.

Сейчас гордость отступила.

Впервые за очень много лет Ами всерьёз допускала, что этот человек может её убить.

— Только не начинай про честный бой. Вы, люди, сами обожаете наваливаться толпой.

Даже на пределе сил она ухитрилась усмехнуться.

Гласиа-Лаболас мог перестраивать тело под разные задачи. Сейчас он нёсся сюда в форме, созданной ради одной скорости. Если его ману уже можно было почувствовать, значит, ждать оставалось считаные мгновения.

— Я собиралась смаковать тебя подольше, Хейлион. Жаль... Пора заканчивать.

Ами сняла защиту и вложила остаток сил в одну атаку.

Она давила слева. Гласиа-Лаболас должен был войти справа. Хейлион оказался между двумя ударами и сразу уплотнил святую ману, создавая два больших щита.

Снег под её ногами просел, когда она приняла упор. Ами выжала из себя всё.

В следующий миг архиепископ действительно влетел в центр боя.

Ами уже улыбнулась.

И тут заметила направление его рывка.

— Стой. Ты куда?..

Влажный удар.

Грудь Ами пробило насквозь.

Гласиа-Лаболас протащил себя по снегу ещё несколько метров и затормозил, раздувая чудовищные мышцы. Крылья сложились, но не остались снаружи: они начали втягиваться в тело, словно их силой запихивали под кожу. Взамен из боков выросла ещё одна пара тяжёлых рук. Тонкие ноги за секунды налились мышцами, больше подходящими боевому коню. От жара вокруг него снег поплыл водой.

Хейлион не сразу опустил защиту.

— Этого я, признаться, не ожидал.

Он соединил оба щита, сжал святую ману и вытянул её в клинок.

В одной из рук Гласиа-Лаболаса билось сердце.

Не Хейлиона.

Сердце Ами.

Она лежала в снегу и смотрела на него так, словно происходящее нарушало сам порядок мира. Потеря органа не убила её мгновенно — лишнее напоминание о том, насколько далеко архиепископы ушли от обычной жизни.

Потом Ами наконец сорвалась.

— Ты что творишь, долбоёб?! У тебя и мозги звериные? Цель перепутал?!

Даже сила Хейлиона не вызывала у неё такой ярости. Одно дело — погибать от врага. Другое — увидеть собственное сердце в лапе того, кого считала подкреплением.

— Гласиа-Лаболас! Недоделанный ублюдок! Смесь помоев и падали!

Она продолжала сыпать руганью, не имея сил даже подняться. Гласиа-Лаболас не реагировал.

И тогда в злости впервые проступил страх.

Он не был существом, которое внезапно придумало хитрый план по собственной воле. Если Гласиа-Лаболас сделал это, значит, кто-то направил его сюда именно за этим.

Ами с трудом выдавила:

— Меня... Церковь Богини решила списать?

Ответ был простым.

Гласиа-Лаболас сжал её сердце.

Хлюпающий хруст.

Оно лопнуло у Ами на глазах.

Последняя надежда оборвалась.

— Вот же... блядь.

На этом взгляд потух.

Из раздавленного сердца Гласиа-Лаболас вынул круглый кристалл — ядро. Почти сразу из мёртвого тела Ами хлынули души, которые она собирала десятилетиями. Десятки тысяч призрачных отсветов поднялись в воздух нескончаемым потоком. Большинство давно не имело тел, к которым можно было вернуться, и растворялось где-то вдали.

Одна душа вошла в левую руку Хейлиона.

Гнилая, почти мёртвая с виду плоть сразу начала меняться. Вернулся цвет, затем чувствительность. Хейлион медленно согнул пальцы — впервые за пятнадцать лет.

Он не стал любоваться рукой.

Ами уже рассыпалась серой пылью, и ветер быстро уносил то, что ещё недавно называлось архиепископом.

Гласиа-Лаболас тем временем раскрыл ещё одну пасть — прямо в груди — и поднёс к ней ядро.

Хейлион знал, что это существо становится сильнее, пожирая других.

Он ударил немедленно.

Левая рука едва успела вернуть душу, но Хейлион уже пустил через неё святую силу. Он рванулся вперёд с такой скоростью, что обычный наблюдатель увидел бы только свет, и взмахнул клинком очищения.

Против кого-то другого этого хватило бы.

Гласиа-Лаболас выставил нарост из толстой кожи и кости, похожий на щит. Именно о него и разбилась атака, которую Ами после Высвобождения Власти сдерживала с огромным трудом.

Гортанное рычание.

В глазах архиепископа не было расчёта. Там жила только звериная жажда драки и крови.

Не обращая внимания на Хейлиона, он затолкал ядро Ами в пасть на груди.

Тело заходило ходуном. Стук внутренних органов стал слышен даже через шум боя. Между неровными зубами потекла слюна, мышцы вздулись ещё сильнее.

Хейлион понял: ждать, пока поглощённая сила закрепится, нельзя.

Он приготовил вторую из своих уникальных формул — не широкую технику для поля боя, а точечное заклинание, созданное для уничтожения одной цели.

Правую руку отвёл назад, как перед прямым ударом кулака. Белый свет собрался на ней с такой плотностью, что на него было больно смотреть.

Инстинкт Гласиа-Лаболаса сработал раньше мысли. Тело снова начало перестраиваться.

Хейлион ударил.

Беззвучная вспышка.

На миг из мира исчезло всё: цвета, шум, глубина. Белизна накрыла архиепископа, будто сама реальность решила стереть его из пространства.

Когда зрение вернулось, перед Хейлионом было пусто.

Не потому, что цель уничтожили.

Он не почувствовал попадания. В воздухе оставался лишь зыбкий след фиолетовой маны.

Оказывается, у Гласиа-Лаболаса была и форма для экстренного бегства.

— Ушёл всё-таки.

* * *

Мне удалось удержать Салеос иллюзией Алисии достаточно долго, чтобы нанести ей тяжёлые повреждения. Убить её не получилось — в конце концов она вырвалась и покинула поле, — но цену за отступление заплатила немалую.

После этого война закончилась почти мгновенно.

Ами погибла. Два других архиепископа ушли. Лишившиеся командира альтифы посыпались и начали бежать.

А именно во время бегства в войнах обычно и погибает больше всего. Когда одна сторона потеряла волю к сопротивлению, преследование уже мало похоже на сражение. Это охота.

Живыми оставили только тех, кто мог пригодиться для опытов и допросов: двух альтифов уровня епископа и двадцать уровня жреца. Остальных уничтожили.

У героев раненых оказалось много, но ни одного погибшего. Тут основная заслуга лежала на отряде Хейлиона.

Дюртермунд спасли. Архиепископ был мёртв, его войско добито, и настроение в городе развернулось на сто восемьдесят градусов. Ещё до битвы люди с ненавистью спорили о Фрикканлиске и Крайне, а теперь улицы гремели хвалебными песнями. В Церковь Иггдрасиля несли пожертвования, благодарили героев и пересказывали друг другу самые эффектные эпизоды боя.

В эти истории попали даже два студента Академии — Финн и я. Для публики мы были юнцами, которые каким-то чудом помогли совершить настоящее чудо.

Моё имя звучало особенно часто. Всё-таки дом Шугенхарц не относился к тем фамилиям, которые легко теряются в толпе.

— Тц.

Сам герой народных рассказов в это время сидел в больничной палате и мрачно смотрел в стену.

Праздничный гул снаружи раздражал.

Я прогнал по памяти бой ещё раз.

Запас маны у меня огромный, но я выжимал мощность так сильно, что перегрузил магические каналы. Проклятия Салеос расшатали восприятие. Рана от красной ауры до сих пор не заживала как следует; кровь только-только удалось остановить.

Я использовал всё, что было, и сумел проклятием отнять у Салеос одну руку. Через несколько дней она, скорее всего, восстановит её.

Для остальных картина выглядела великолепно: студент, ещё даже не ставший полноценным героем, вместе с раненой представительницей Двенадцати священных зверей отбился от архиепископа.

Меня это почти оскорбляло.

«Где я мог выжать больше?»

Вместо того чтобы радоваться, я перебирал варианты заново.

То, что я заранее допустил непредвиденный фактор, было правильно. Но диапазон сценариев оказался слишком узким. Как следовало построить подготовку, чтобы не потерять инициативу? Можно ли было не отдать Гласиа-Лаболасу Власть Ами и получить её Орудие Суда самому?

Я один за другим прокручивал альтернативные ходы, пока злость не выгорела в расчётах.

Это уже не черта книжного Варгана. Я всегда был таким.

...

Хейлион вошёл настолько тихо, что я заметил его не сразу.

Он осмотрел меня с головы до ног и сказал:

— Удивительно, что вам не отрубило руку или ногу.

Повреждения действительно были серьёзными. Просто я не люблю стонать и показывать боль. Во время лечения можно было бы орать во всё горло — никто бы не решил, что я преувеличиваю.

Я на время прекратил внутренние расчёты.

— Зато одного моего дорогого фамильяра тяжело ранили.

— Вы не считаете удачей, что всё ограничилось одним фамильяром?

— Я сказал: целого фамильяра тяжело ранили.

Тэсан, которому отрубили кисть, уже почти восстановился. Хуже пришлось Сумраку — тому самому, что обычно жил в моей тени и без спроса бросался закрывать меня собой. Во время основной атаки на Салеос его рассекли красной аурой надвое. На полное восстановление уйдёт время.

Я приказал ему оставаться в тени и отдыхать. Без прямого запрета этот идиот наверняка снова выскочил бы в роли живого щита.

— С фамильяром из-за его природы я мало что сделаю, — сказал Хейлион. — А вот вам помочь могу.

Финна он уже вылечил.

Сила святого мага никогда не ограничивалась разрушением.

— Это недолго.

Хейлион начал лечение.

Его магию можно было наблюдать буквально. Сорванная плоть нарастала, повреждённая кожа затягивалась, внутренние ткани восстанавливались прямо на глазах. Вот почему его исцеление часто называли почти настоящим чудом святого.

Пока магия работала, Хейлион перешёл к делам.

— Когда состояние стабилизируется, вас вызовут в церковь. Не на допрос, конечно, но вопросов будет много.

— Терпеть не могу лишнюю возню.

— После истории с Фрикканлиском и после вашего боя с архиепископом вас никто просто так не отпустит.

— Разумеется.

Я и сам этого ждал.

Похоже, Хейлион решил сменить тему на ту, которая должна была меня заинтересовать.

— До конца наставничества ещё далеко. Когда закончим все дела в Дюртермунде, всерьёз займёмся тренировками — и вашими, и Финна.

— Я бы предпочёл начать хоть сейчас... Но сперва остался один вопрос.

— Какой?

Кардинал Зепар никуда не делся. Он всё равно стоял на моём будущем пути. Когда-нибудь я подготовлюсь и раздавлю его.

Один пропущенный удар ещё не означает поражения. В этой истории я всё равно получил достаточно выгоды. Вернуть должок можно позже.

Тем более работа в Дюртермунде ещё не закончилась.

За последние недели я слишком много чего посеял, чтобы уйти до сбора урожая.

— Осталось наказать преступника.

Пришло время забирать первый результат.