Глава 48. Первое письмо (48)
Первое письмо (48)
На следующее утро я вновь отправился в храм.
По воле случая дежурной сегодня снова оказалась Святая. В последнее время мы сталкивались на редкость часто. А ведь до того, как я потерял память, мы едва ли знали друг друга по именам.
Разумеется, вина в этом целиком и полностью лежала на мне.
Долг жреца — исцелять страждущих. И за последний месяц вряд ли нашелся бы хоть кто-то, кто посещал бы храм чаще меня. В подобных обстоятельствах наши встречи со Святой стали неизбежностью.
Частые встречи рождают симпатию — так гласили основы светского этикета, которые я читал еще в детстве. Однако по какой-то причине взгляд Святой, устремленный сейчас на меня, был пронзительно холодным.
Ее нежно-розовые глаза скользили по моему лицу, то и дело возвращаясь к ладони, на которой запеклась кровь вперемешку с гноем. Стоило мне прочесть эмоции, вспыхнувшие в этом взгляде, как я тут же покорно склонил голову.
С моих губ, пока я стоял с подобострастно согнутой шеей, сами собой сорвались слова оправдания.
— Прошу прощения, Святая. Но разве не в этом заключается замысел Аркуса...
— Не поминайте имя Господне всуе.
— Слушаюсь.
Моя нелепая чушь была пресечена на корню ее ледяным тоном. Я мигом выпрямился, приняв чинный вид, и принялся украдкой ловить малейшие перемены в ее лице.
Она лишь покачала головой и тяжело вздохнула, словно не в силах совладать с моим упрямством.
Ее пышная грудь вздымалась и опадала — зрелище, которое неизменно приковывало взор своей выразительностью. Завороженный, я на мгновение замер, но тут же опомнился и отвел глаза.
Нельзя, нельзя. Так и божью кару навлечь недолго. Ведь только любимейшая дочь бога Аркуса могла удостоиться сана Святой.
Столь возвышенное и непорочное создание. Сама мысль о похоти казалась кощунством. Она была для меня недосягаемым цветком; не поступи я в Академию, она, вероятно, прожила бы всю жизнь, даже не подозревая о моем существовании. Настолько глубока была пропасть между нами.
В сравнении с этим, нынешнее мое положение можно было назвать истинным блаженством.
Эта прекрасная дева самолично пеклась о моем здоровье. Серебристые волосы, источающие мягкое сияние, нежно-розовые глаза, чей цвет будоражил сердце, прозрачно-чистая кожа и изящные черты лица.
Она была живым доказательством того, что даже бог Аркус не лишен пристрастности. Ее облик, подобно искусно написанной иконе, являл собой совершенную гармонию.
Впрочем, изгибы ее тела, исполненные женственности, также неизменно притягивали взгляды мужчин.
Если красота Святой была свидетельством величия Аркуса, то ее плоть заставляла вспомнить о существовании злого бога Омероса.
Линия, тянущаяся от шеи до самых бедер, сочетала в себе гладкость и упругость. И, разумеется, крутизна этих изгибов была поразительной. Оставалось лишь гадать, почему Святая, обязанная хранить чистоту, была наделена столь чувственным телом.
Ходили шутки, будто с ее поступлением число покаянных молитв среди студентов теологического факультета резко возросло.
То что такая женщина с тревогой в глазах бережно осматривала мою руку, было честью, превосходящей все мои заслуги. Без лишней скромности можно сказать, что ради одного этого дня стоило поступать в Академию.
В глухих деревнях нашлось бы немало тех, кто верил, будто одно лишь прикосновение Святой исцеляет от любых недугов. И все же немногим выпадал шанс соприкоснуться с ее священной плотью.
Подобное было возможно лишь здесь, в Академии. С этой мыслью я попытался унять невольный трепет.
Это было странно. Я и сам не знал причины, но порой при виде Святой меня охватывал страх.
И это при том, что она славилась своим милосердием. Она не делала различий между знатными и простолюдинами, была чиста душой и ко всем неизменно добра.
Не было ни единого повода для опасений. И все же каждый раз, оказываясь перед ней, я чувствовал себя мышью, замершей перед кошкой.
В этом свете мое нынешнее безмолвное послушание выглядело вполне объяснимым. Святая осторожно размотала бинты на моей ладони и в изумлении распахнула глаза.
Рана оказалась куда серьезнее, чем она ожидала. Сквозное ранение, осложненное ожогом — подобное сочетание неизбежно сопровождалось невыносимой болью.
— Брат Иан, неужели с такой раной... вы пришли в храм только сейчас?
Я в замешательстве почесал затылок и отвел взгляд, ответив тоном, в котором сквозила тень нелепой гордости:
— Да, я решил, что тревожить жрецов среди ночи из-за личных нужд было бы некрасиво... А-ай!
Однако реакция Святой обманула мои ожидания. Она чувствительно шлепнула меня по предплечью. Удар оказался неожиданно сильным; боль отозвалась в ране, и я невольно вскрикнул.
Я посмотрел на нее обиженным взглядом, но она лишь тяжело вздохнула. В ее голосе, когда она заговорила, слышалось явное огорчение:
— Сквозное ранение и ожог. Края прижгло жаром, поэтому кровотечение было не таким сильным, но боль... она же должна была быть нестерпимой...
— Да бросьте. Терпимо, на самом деле.
Ее розовые глаза гневно сверкнули. Я тут же прикусил язык. Пациенту не пристало пререкаться с лекарем — это лишь мешает лечению.
И вовсе не потому, что я ее испугался. Стоило мне умолкнуть, как Святая принялась отчитывать меня всерьез.
— Брат Иан, разве вы не обещали совсем недавно, что будете беречь свою жизнь?
— Ну... было дело. Но жизнь подкидывает такие обстоятельства, что...
— Настолько серьезные, что не прошло и двух дней, как вы снова в храме? И эта рана... ее нельзя получить по неосторожности. С кем вы опять повздорили?
Под градом ее негромких, но едких упреков мне оставалось лишь беспомощно оправдываться.
Красноречие никогда не было моим коньком, к тому же я и сам чувствовал вину за то, что явился сюда спустя всего сорок восемь часов после клятвенных заверений беречь себя.
Даже распекая меня, Святая не прекращала заботливо обрабатывать рану. Ее божественная сила, оправдывая высокий титул, была исключительной как по мощи, так и по чистоте.
Растерзанная плоть начала затягиваться новой кожей. Это зрелище неизменно поражало воображение. Маги тоже владели искусством исцеления, но их чары лишь ускоряли естественную регенерацию.
Залечить тяжелые ожоги или восстановить утраченные конечности могли лишь жрецы, наделенные святой силой. Вероятно, именно поэтому ее и именовали «даром божьим».
Пока Святая продолжала свои наставления, моя ладонь успела полностью очиститься от следов ранения. Осталась лишь легкая, едва заметная ноющая боль.
— ...Посему прошу вас, впредь берегите себя. Ваша жизнь, брат Иан, принадлежит не только вам. Она принадлежит всем тем, на кого вы полагаетесь и кто полагается на вас.
Я, как и всегда, пропускал ее проповедь мимо ушей, лишь изредка кивая для вида. Когда же пауза затягивалась, мне достаточно было произнести лишь одно слово:
— Иммануил.
— О, брат Иан, вы верно уловили самую суть! Именно так. Когда бог Аркус в начале времен сотворил человека, он обещал ему вечную жизнь и славу...
Стоило ей воодушевиться, как она пускалась в пространные рассуждения; если набраться терпения и переждать скуку, ничего проще и быть не могло. К тому же, в своем азарте Святая казалась почти милой.
Это был храм, и страждущие здесь не переводились. Даже Святая не могла вечно тратить время на одного меня. А значит, и ее долгой проповеди рано или поздно должен был прийти конец.
Увлекшись наставлениями, она внезапно спохватилась и взглянула на часы. Вздрогнув от неожиданности, она широко распахнула глаза.
— К-как же быстро пролетело время...
— Простите, Святая. Мне, конечно, очень приятно ваше общество, но не заждались ли другие пациенты?
Лицо Святой вмиг побледнело. Она, что случалось крайне редко, даже заикнулась:
— И-и то верно... Что ж, до следующей встречи, брат Иан. Иммануил.
Наконец-то свобода. Ощутив прилив облегчения, я поднялся и уже готов был без раздумий покинуть храм.
Если бы не последний вопрос Святой, заставивший меня замереть на месте.
— ...Кстати, брат мой.
Я остановился на полпути к выходу. Обернувшись с немым вопросом, я увидел, что она смотрит на меня совершенно спокойным, проницательным взглядом.
Словно недавнее смущение и заикание были лишь притворством, она спросила вкрадчивым голосом:
— Что же произошло вчерашней ночью?
Я на мгновение замолчал. Вчерашняя ночь...
Кровь, боль, выжигающая мозг, и все же — экстаз, нахлынувший в самом конце.
Перед глазами всплыли алые зрачки, неотрывно следящие за мной, и серебристая черта, прочертившая воздух.
Видя мое оцепенение, Святая горько усмехнулась, словно ожидала подобной реакции.
— ...Что ж, значит, тайна.
— Говорят, нынче загадочные мужчины в моде.
«Ореол таинственности» или что-то в этом роде — бросив эту плоскую шутку на прощание, я вышел из храма.
Рассвет миновал, и солнце уже заливало небо теплым светом. Наступило утро. Толпы людей, снующих туда-сюда, возвещали о начале нового дня в Академии.
Студенты, проходившие мимо храма, казалось, замирали при виде меня. Их шаги на мгновение стихли, а взгляды, словно пригвожденные, устремились в мою сторону.
Впрочем, это длилось лишь секунду. Они поспешили дальше по своим делам, и Академия вернулась к привычному ритму жизни.
Если не считать приглушенного шепота, летевшего мне в спину.
— Это он, тот самый... «Молодой господин с топором»... Говорят, прошлой ночью он с Дельфиной-сонбэ...
— Не неужели он посмел напасть на саму Дельфину Юрдину... Ой!
Стоило моим золотистым глазам поочередно встретиться со взглядами сплетников, как шум вокруг мгновенно стих. Мне оставалось лишь тяжело вздохнуть.
Скорость, с которой по Академии разлетались слухи, определенно была сверхъестественной.
*
Дельфина Юрдина воскресила в памяти события той ночи.
То был решающий удар. От него невозможно было уклониться — по крайней мере, она была в этом убеждена. В тот миг, когда она была полна уверенности в очередной победе, перед ее глазами внезапно брызнула кровь.
Это была рука мужчины. Ее кинжал, встретив преграду, не смог продвинуться дальше. Однако клинок в другой руке противника был иным.
То было воспоминание о дне, когда на нее обрушился топор.
***