Интерлюдия: Узы
── От лица Эндо ──
Смартфон звякнул: сообщение от Аоно.
Судя по всему, наш кохай оказался втянут в травлю. Какой неприятный поворот. Мы ведь только-только разобрались с футбольным клубом, а теперь выясняется, что в литературном клубе до сих пор остался этот гнойник. От осознания этого факта на душе становится тяжело.
«Воистину, человеческая порочность не знает границ».
«Само собой, я в деле. Давай завтра на большой перемене. Пообедаем вместе в столовой и заодно всё обсудим?»
Имаи ответил согласием почти сразу — план на завтрашний обед утвержден.
Может, взять для разнообразия местное карри, которое все так нахваливают?
Мои гастрономические размышления прервала патрульная машина, плавно затормозившая прямо передо мной.
Я рефлекторно напрягся, но тут же вспомнил одного стража порядка, который обожал подобные фокусы.
Ошибки быть не могло. Из салона неспешно выбрался знакомый полицейский.
— Ба, какие люди! Кадзуки, давно не виделись!
Всё тот же привычный, добродушный голос. Мы не виделись несколько лет, но от него веяло таким теплом, словно мы болтали буквально вчера. А строгая полицейская форма внушала абсолютное чувство безопасности.
— Дядя Домото. Здравствуйте, сколько лет, сколько зим.
Это был отец Юми. Я знал его с пеленок, и он всегда относился ко мне как к родному. Правда, сейчас, когда наши с Юми отношения зависли где-то на тонкой грани между дружбой и романтикой, столкнуться с ним было слегка неловко.
— Дочь мне все уши про тебя прожужжала. Несладко тебе пришлось, парень. Но я рад, что вы с Юми снова общаетесь. Моя смена как раз заканчивается, возвращаюсь в участок... Что скажешь, может, поужинаем вместе по старой памяти? А родителям твоим я сам звякну, отпрошу.
Отказываться было глупо. Родители сегодня задерживались допоздна, а перспектива давиться готовым бэнто из супермаркета не слишком радовала.
— А я вас не стесню?
— О чем речь! У жены сегодня очередное собрание женского клуба, так что мы с Юми собирались перекусить где-нибудь в городе. Она точно обрадуется, если ты составишь нам компанию.
С этими словами он протянул мне визитку старой местной якиникушной.
Отец Юми, как и подобает настоящему полицейскому, был мужчиной крупным, крепким, и еще с детских лет частенько водил нас жарить мясо. Выбрав наше привычное заведение, он словно без слов говорил: «Давай начнем всё с чистого листа».
※
Пока я топтался перед входом, глотая слюнки от аппетитного аромата жареного мяса и дымка, подошел переодевшийся в гражданку дядя Домото. Юми с ним не было.
— Заждался? Юми там застряла на дополнительных, прибежит минут через пятнадцать. Давай пока зайдем, подождем внутри. Жара на улице невыносимая, спасу нет. Умру, если прямо сейчас не выпью ледяного пива!
Не дав мне и рта раскрыть, он потащил меня в зал. Чувствуя себя не в своей тарелке, я отчаянно молился, чтобы Юми пришла поскорее.
Едва мы устроились за столиком, дядя с ходу заказал себе кружку пенного, а к ней — кимчи, эдамаме, соленую капусту на закуску и колу для меня.
— Если начнем жарить мясо без нее, Юми нам головы оторвет, так что давай пока пройдемся по овощам.
Напитки принесли почти мгновенно.
— Ну, за встречу!
События развивались в таком темпе, что я едва поспевал. Кружка с пивом и стакан с колой звонко чокнулись. В этот душный вечер обжигающе холодные напитки казались манной небесной.
— Благодать... — выдохнул он, утирая пену с усов. — А уж выпивать вот так, вдвоем с тобой, Кадзуки — вообще высший класс. Знаешь, я ведь всегда мечтал посидеть за кружечкой с парнем моей дочери.
От такого внезапного захода я поперхнулся колой и зашелся кашлем. По его довольному, лукавому прищуру было ясно — издевается.
— Да расслабься, шучу я. Вы ведь «пока еще» просто друзья.
То, как он с нажимом выделил это «пока еще», не оставляло сомнений: бьет прицельно и наверняка.
— Дядя, ну перестаньте, — взмолился я. — Меня это и без того грызет. Я постоянно думаю: а достоин ли я вообще стоять рядом с ней?
Дядя Домото понимающе закивал и сделал еще один внушительный глоток.
— Ох уж эта молодость... Парень, да будет тебе известно, я всегда был о тебе высочайшего мнения. Так что выбрось из головы эту чушь про «достоин — не достоин».
— Спасибо...
Заметив мою нерешительность, дядя вдруг неуловимо переменился в лице. Улыбка исчезла, и теперь передо мной сидел опытный, проницательный детектив.
— Возможно, сейчас я полезу не в свое дело, но выслушай меня. В средней школе ты прошел через сущий ад. По-хорошему, мы, взрослые, обязаны были стеной встать на твою защиту. Я до сих пор грызу себя за это. Чувствую себя виноватым.
— Ну что вы... — растерялся я.
— Нет, не спорь. Неспособность защитить ребенка — это всегда, при любых раскладах, провал взрослых. Если вдуматься в то, что тебе пришлось вынести... Да половина взрослых на твоем месте сломалась бы к чертовой матери! А ты стиснул зубы и боролся. С душой, изодранной в клочья, ты всё равно упрямо шел вперед. Пусть ты и потерял год, но всё же вытянул экзамены и пробился в лучшую старшую школу округа. Это дорогого стоит. Ты невероятно сильный парень. Когда повзрослеешь — сам всё поймешь. Может, сейчас этот год кажется тебе вычеркнутым из жизни, но это не так. Опыт преодоления такого дна — бесценен. И уже за одно это... я безмерно тебя уважаю, Кадзуки. Уважаю как мужчину.
В горле встал комок, а на глаза невольно навернулись горячие слезы. Дядя тепло усмехнулся и, чтобы разрядить обстановку, громко хлопнул ладонью по столу:
— Ну всё, отставили сырость! Давай мясо заказывать. Душа требует кальби!
— Кстати, дядя... — нерешительно начал я. — У меня есть к вам один серьезный разговор.
Только что на собственном опыте осознав, как важно вовремя обращаться за помощью к старшим, я решил выложить всё до того, как нам принесут еду. Стоило мне вкратце обрисовать ситуацию, в которой оказался Аоно, и упомянуть подозрительные маневры Тачибаны — моей одноклассницы по средней школе, — как благодушный отец Юми исчез. Черты лица дяди Домото мгновенно заострились, приобретая суровое, цепкое выражение настоящего следователя.
※
── От лица Эри ──
— Попалась.
После уроков я караулила у ворот школы, затаившись, словно в засаде.
Я хотела встретиться с ней лицом к лицу и выбить правду. И очень надеялась на честные ответы. А как же иначе? Ведь из-за неё и Кондо я потеряла абсолютно всё: семью, друзей, друга детства.
— Э-эй, Тачибана! — окликнула я её нарочито бодрым голосом.
Она вздрогнула и затравленно уставилась на меня.
— Ч-что случилось, Икэнобэ? Почему так внезапно?
— Ну чего ты так пугаешься? Мы же со средней школы знакомы. Просто хочу кое о чем поболтать. Пойдем домой вместе?
— Извини. У меня сегодня еще дела.
«Ишь ты. А интуиция у этой девчонки и правда работает».
«Но раз пытается слиться — значит, рыльце в пушку. И что же ты скрываешь, а? Что именно?»
— Вот как? Я не отниму много времени, уделишь мне минутку? Не бойся, мне просто нужно кое-что уточнить.
Не дав ей и рта раскрыть, я вцепилась в её руку и силой потащила туда, где мы могли бы остаться наедине. Я решила поговорить в ближайшем парке и волокла её за собой, пропуская мимо ушей жалобное нытье: «Мне больно, пожалуйста, отпусти!»
※
— Что за грубость?! Нельзя же так тащить человека силой! — возмутилась Тачибана, едва я отпустила её руку в безлюдном углу парка.
— Ой, прости-прости. Но ничего страшного, ведь за тобой всё равно должок.
Услышав это, Тачибана побледнела.
— Должок? Не понимаю, о чем ты.
«Так и знала. Включает дурочку».
«Дрянь. Драная кошка. Дешевая изменщица», — ругательства вспыхивали в голове одно за другим.
— Понятно, значит, будешь отпираться. Тогда скажу прямо. Знаешь, мне тут удалось повидаться с Кондо в изоляторе. И там я всё-всё узнала. И о том, что ты всё это время кувыркалась с ним у меня за спиной. Вообще всё.
Она побелела как полотно. Как же легко её прочитать. Даже мило. Вот только эта милость лишь стократно разжигала мою ненависть.
— Я не понимаю... о чем ты говоришь.
— Ага-ага, я так и думала, что ты это скажешь. И всё равно продолжаешь прикидываться невинной овечкой.
Она отчаянно пыталась взять себя в руки, лихорадочно придумывая отмазки.
— Во-первых, ты никак не могла встретиться с Кондо. Он под стражей, и к нему никого не пускают, кроме адвокатов! И вообще, у тебя есть хоть какие-то доказательства моего «предательства»? Даже если ты каким-то чудом с ним виделась, где гарантии, что он сказал правду? Может, у него просто паника из-за того, что его жизнь сломана, вот он и несет всякий бред! И ты явно не в себе, раз веришь в такие небылицы!
«Ого. А Тачибана и правда не дура. Так складно всё расписала».
«Но знаешь, Тачибана... Я не дам тебе так легко отделаться. Ты будешь страдать. Страдать до самого конца, пока твоя жизнь не превратится в пепел. Иначе ты никогда не поймешь, какую боль испытала я. Поэтому сейчас я, так и быть, сделаю шаг назад. Но напоследок брошу слова, которые вспорют тебе брюхо».
— Вот как? Раз ты так говоришь... возможно, так оно и есть. Прости, что набросилась. Кажется, у меня просто сдали нервы.
Я так легко сдала назад, что на лице Тачибаны невольно проступило облегчение.
«Ах, сначала подарить надежду, а потом растоптать её — это так весело! Аж дух захватывает».
«Спускайся-ка и ты на самое дно. Туда же, где гнию я».
«Конечно, я не жду прощения. Я омерзительно поступила с Кадзуки. Я сама во всем виновата. Но знаешь... Вы вдвоем играли моими чувствами, так что я имею полное право выместить на вас злость и свершить свой личный суд».
— Значит, ты всё поняла? — с надеждой спросила Тачибана.
— Угу. Наверное, ты права. Поэтому я схожу посоветоваться с учителями.
Её лицо побледнело прямо на глазах.
— Что?
— Ну как же. Кондо ведь в этот раз издевался над парнем по имени Эйдзи Аоно, верно? У этого идиота наверняка еще куча скелетов в шкафу. Вот я и расскажу школе всё, что он наболтал мне на свидании. Вдруг им это как-то поможет? Спасибо, Тачибана! Благодаря тебе у меня всё разложилось по полочкам!
Её лицо перекосило от отчаяния, зрачки расширились.
«Теперь-то ей волей-неволей придется задергаться».
«Ну, и что же ты предпримешь? Жду не дождусь».
— Ладно, еще увидимся, Тачибана!
Я радостно помахала ей рукой и зашагала прочь.
Мяч на её стороне поля.
※
── От лица Тачибаны ──
«Что делать?»
«Что делать?»
«Что же мне делать?!»
Я не пошла домой, а юркнула в кофейню у станции, чтобы хоть как-то собраться с мыслями.
«Во-первых, слова Эри Икэнобэ — это правда? Или блеф?»
«Она загнана в угол и явно на грани срыва. Вполне возможно, она просто перестала отличать реальность от своих больных фантазий. Это бы всё объяснило. Если мыслить здраво, её бы на пушечный выстрел не подпустили к Кондо».
«Значит, всё сказанное — ложь. Тогда мне не страшно, даже если она пойдет к учителям. Не страшно... но...»
«...Но это еще больше усилит подозрения в адрес литературного клуба».
«Копы и учителя и так уже сужают вокруг нас кольцо».
«Смогут ли они понять, что её слова — лишь бред сумасшедшей?»
«В показаниях Икэнобэ есть определенная доля реализма. Если всплывет, что мы с Кондо спелись еще в средней школе и дергали за ниточки из тени, всё остальное потянется следом, как картошка за ботву».
— Значит, остается только одно — заставить Икэнобэ заткнуться, — прошептала я, помешивая остывший кофе.
«Заплатить ей за молчание? Нет. Это не умерит гнев той, кто лишился всего. Скорее, лишь подольет масла в огонь».
«Значит, нужно заткнуть ей рот физически».
«Но как?»
— Я не могу марать руки сама!
«Я рассчитывала спихнуть вину на первогодок и выйти сухой из воды, но если эта дура даст показания, уйти от ответа станет невозможно».
— Раз так...
Сделав ставку на последний шанс, я решила подговорить одного человека.
«Если план сорвется, мне конец...»
Я достала телефон и нашла контакт знакомого из средней школы.
«На всякий случай я держала в футбольном клубе еще один канал связи, помимо Кондо».
— Алло. — Раздался низкий голос с ленивыми, растянутыми интонациями.
— Это Тачибана. Давно не виделись, Мицуда. У тебя всё в порядке?
Мицуда — приятель Кондо, мой знакомый со средней школы, которым тот помыкал как шестеркой. Как хорошо, что я сохранила его номер.
— А-а, да.
Само собой, он, как и остальная команда, сейчас отстранен от занятий. А поскольку он особенно терся возле Кондо, его положение должно быть весьма шатким. Значит, если на него немного надавить, он сделает всё, что я скажу.
— Слушай, я тут узнала кое-что ужасное. Ты ведь помнишь Эри Икэнобэ?
— Ну да, помню. Бывшая Кондо.
— Угу. Так вот, похоже, в отместку за то, что Кондо её швырнул, она собирается пойти к учителям и наплести им всяких небылиц.
— Чего?!
Заглотнул наживку.
— Из-за Кондо от неё, кажется, даже предки отказались. Она считает, что он виноват во всех её бедах, и грозится утянуть его на дно за собой. И на нас с тобой, как на ребят из той же средней школы, она тоже затаила злобу. Говорит, настучит учителям, будто мы с Кондо вместе организовывали травлю... Из-за её бредовых обвинений наш литературный клуб сейчас прессуют учителя... Что же мне делать? Я как президент клуба даже не могу защитить своих ребят!
Корча из себя святую невинность, я давила на жалость и одновременно мастерски разжигала его тревогу за футбольную команду. Внушала мысль: если пустить всё на самотек, дело кончится не отстранением, а самым страшным — отчислением с волчьим билетом. От этого он должен был затрястись от ужаса.
— А про... Про команду она что-нибудь говорила?
— В подробностях не знаю, но она всё твердила: «Уж если лететь в ад, то лучше прихватить с собой побольше народу».
Я грамотно заражала его своей паникой. Футболисты и так сидят на пороховой бочке из-за возможного отчисления, поэтому истерика должна вспыхнуть нешуточная.
— Твою мать, если она это сделает, нам крышка!
У них и без того рыльце в пушку. Стоит только нагнать паранойи, и ими можно вертеть как марионетками.
— Потому я и позвонила тебе, Мицуда. Давай вместе остановим Икэнобэ. Иначе нас правда исключат... Я больше ни к кому не могу обратиться с такой просьбой!
— Почему... ко мне?
«Простак. Если он так легко ведется, значит, я вылезу из этой ямы чистой».
— Потому что ты мне нравился... еще со средней школы.
Заодно я потешила его уязвленное эго, ведь он наверняка всю жизнь сравнивал себя с Кондо и жрал себя комплексом неполноценности. Через эту болевую точку такими мужиками вертеть проще простого.
«Осталось только сделать так, чтобы эти гориллы устроили Икэнобэ линч, и свалить всю вину на них...»
— Вот как...
— Я бы хотела встретиться с тобой и всё обсудить. Ты не мог бы подтянуть еще пару надежных ребят из команды? Может, встретимся сегодня вечером?
Он согласился без раздумий. Всё идет как по маслу. Теперь нужно лишь направить их агрессию в нужное русло, и если они сорвутся с катушек... всё будет идеально. Люди пляшут под мою дудку до смешного легко.
«Осталось только принести её в жертву... Ну что ж, начинается последний акт спектакля».
※
Сразу после разговора с Мицудой я набрала номер Мацуды — кохай из нашего литературного клуба. Это моя идеальная пешка. Она беспрекословно выполняет любые поручения, и в истории с кражей рукописи Эйдзи всю грязную работу сделала именно она.
Я держала ее при себе только ради одного: чтобы в случае провала спихнуть всю вину на нее.
— Мацуда. Случилось страшное. Нам нужно срочно встретиться. Сможешь подойти? Но перед этим загляни в камеру хранения на станции, ящичек номер такой-то. Я оставлю там для тебя секретную записку с инструкциями.
Я скину ей указания и оставлю их в камере хранения. Сама я как раз направлялась в сторону станции, так что много времени подготовка не займет.
«А дальше дело за ней, Мицудой и этими обезьянами-футболистами...»
«Они заткнут Икэнобэ, а я повешу на них всех собак».
«Другого выхода у меня нет».
— Да. Всё обязательно получится. Я ведь умею манипулировать людьми лучше, чем кто-либо. Уж в этом таланта у меня побольше, чем у Эйдзи или Кондо.
«Я разыграю свою последнюю комбинацию и вылезу из этой ямы. Это моя последняя надежда».
Последняя надежда?
Что это за бред? Я вдруг с леденящей ясностью осознала, что незаметно для самой себя оказалась загнана на самый край пропасти. Осознала, что меня заставили сожрать этот невыносимый, давящий комплекс неполноценности.
Я потеряла всё, что так кропотливо выстраивала годами. И даже если мне удастся выпутаться сейчас, мне придется до конца дней нести на себе тяжелый, гниющий крест зависти к гению по имени Эйдзи Аоно. Эта мысль лишь глубже вспарывала раны на моем сердце.
※
── От лица Эйдзи ──
Проводив Хаяси до дома, мы с Ай неспешно побрели в сторону «Кухни Аоно».
Ай выглядела вымотанной. Она потратила столько сил, отчаянно пытаясь защитить меня и Хаяси. И от этого казалась мне невыносимо, до боли милой.
— Спасибо тебе за всё, Ай.
Услышав мою внезапную благодарность, она смешно вскрикнула:
— А?
— Мы с ней сейчас в порядке только благодаря тебе. Я даже не представляю, как смогу когда-нибудь расплатиться.
Я просто честно высказал то, что было на душе. После всего пережитого говорить о своих чувствах стало гораздо легче.
— Ну вот... так нечестно, — смущенно улыбнулась она, но почти сразу её лицо заволокла тень грусти.
— Что-то не так?
Услышав мой вопрос, она опустила глаза и, запинаясь, выдавила:
— Угу. Я просто подумала... имею ли я вообще право на твою благодарность, сэмпай? Ты всегда так добр ко мне. А вдруг однажды ты увидишь мою темную, неприглядную сторону... Мне становится страшно от этих мыслей.
Её лицо омрачилось, словно она задела старую, незажившую рану.
— У любого человека есть неприглядные стороны. Это нормально.
— Знаю. И я прекрасно понимаю, что далеко не святая. Скорее наоборот: во мне постоянно сидит липкое отвращение к самой себе. Я боюсь, что моя темная половина в итоге перевесит светлую. Вы с Хаяси такие искренние, такие добрые... а я иногда думаю, что просто пользуюсь вашей добротой.
Сейчас передо мной стоял не привычный безупречный школьный идол, а хрупкая, запутавшаяся в себе старшеклассница. И эта её хрупкость, казалось, была неразрывно связана с той слабостью, которую я почувствовал в ней при нашей самой первой встрече на крыше.
— И всё равно...
Именно поэтому я был обязан сказать ей всё как есть. Глядя на эту девушку, дрожащую от страхов, словно испуганный зверек, я произнес:
— Мне кажется, Ай, ты даже эту свою «темную сторону» используешь только ради того, чтобы кого-то защитить. Ты выкладываешься на двести процентов ради других. И всё это потому, что у тебя огромное, доброе сердце. Ты настолько серьезная, что всегда винишь в первую очередь себя, а не окружающих. И ты такая невероятная трудяга, что готова вынести любые трудности.
Я не умел красиво складывать слова, но был уверен: с таким характером она лишь изводит собственную душу.
Она замерла, обернулась и посмотрела мне прямо в лицо. В мягких лучах заходящего солнца в её глазах блестели слезы.
— И именно потому, что ты такая... я тебя и полюбил.
Это была чистая правда. То, что она считала своими пороками, было лишь оборотной стороной её невероятных достоинств.
— Ты и правда... играешь нечестно. Ну, раз так... тогда я без зазрения совести воспользуюсь твоей добротой и буду показывать тебе свои худшие стороны. Договорились?
— Да. Так и делай. И если я хоть чем-то смогу помочь, не стесняйся полагаться на меня. Я хочу идти по жизни именно так.
Я медленно протянул руку.
— Спасибо, — прошептала она и крепко сжала мои пальцы.
— Эйдзи-сэмпай... а что ты думаешь о ребятах из литературного клуба? — с затаенной опаской спросила Ай.
— Наверное, считаю их глубоко несчастными, жалкими людьми, — ответил я как на духу.
— Жалкими?
— Да. В конце концов, они даже не способны видеть в других людях... людей. И потому, как мне кажется, они обречены на вечное одиночество. Пусть фасад у них красивый и гладкий, но по-настоящему они не доверяют ни одной живой душе, все их связи фальшивы и поверхностны.
Ай слушала меня, медленно кивая.
— Поэтому я уверен, что им не дано обрести настоящее счастье. Они не умеют ни с кем посоветоваться, не умеют просить о помощи. В самый черный день их жизни никто не протянет им руку.
Я же в момент самого страшного жизненного краха смог найти нечто бесценное. И я знаю точно: те люди никогда не отыщут того сокровища, которое обрел я. Им остается лишь бесконечное падение вниз.
— Ай, пожалуйста, не делай ничего опасного. Если что-то случится — опирайся на меня. Ты спасла меня, и я обязательно помогу тебе в ответ.
Она слегка покраснела и тихо ответила: «Угу».
Но почему-то в глубине её взгляда я уловил щемящую печаль.
※
── Где-то в Токио, от лица генерального секретаря Угаки ──
Я сидел за стойкой своего любимого бара и неспешно потягивал виски, ожидая тайной встречи.
Сегодня в моем бокале плескался скотч из региона Спейсайд.
Памятная бутылка. В дни нашей бурной молодости мы частенько распивали её с моим лучшим другом. Мы оба принадлежали к той породе людей, что предпочитают наслаждаться чистым ароматом виски — без льда и суеты, ведя неспешные разговоры о наших амбициях и мечтах.
«То время было по-настоящему счастливым».
Я с теплотой предался воспоминаниям. Если вдуматься, с тех пор даже дизайн этой привычной бутылки менялся уже несколько раз. И всё же скотч сохранил свой фирменный, сладковато-фруктовый вкус, рожденный годами выдержки в хересных бочках. В памяти до сих пор свежи моменты, как мы дарили друг другу бутылки года рождения наших детей, будто это было только вчера.
Я сделал еще один небольшой глоток напитка, навевающего светлую тоску. Всё тот же сладкий, богатый профиль: ноты изюма, пряных трав, тростникового сахара и чуть солоноватого соуса митараси. Сложный, обволакивающий вкус заполнил рецепторы.
— Приношу свои извинения за опоздание, господин генеральный секретарь.
К стойке подошел человек, с которым у меня была назначена встреча. Жаль, а ведь мне хотелось еще немного посидеть в одиночестве, предаваясь сентиментальным мыслям.
— Ничего страшного. Я тут наслаждался своим любимым виски, так что ты мог бы и не гнать лошадей.
— Ну что вы. Я просто не мог позволить себе испытывать ваше терпение еще дольше.
— Что будешь пить?
— Пожалуй, мартини.
Весьма достойный выбор. Мартини — это коктейль, в котором сухой джин, изначально задуманный как лечебный дистиллят, смешивают с вермутом — белым вином, настоянным на полыни и травах.
Бармен бесшумно поставил перед гостем бокал. Я намеренно не заводил разговор о делах, пока он не сделает первый глоток.
— Безупречно, — оценил собеседник.
Мартини — это своего рода лакмусовая бумажка, демонстрирующая истинный уровень мастерства бармена. И мне, как завсегдатаю, было искренне приятно слышать похвалу в адрес хозяина заведения.
— Ну что ж, давай перейдем к делу, — я поставил бокал на деревянную стойку.
— Как вел себя премьер-министр на сегодняшнем заседании кабинета?
На мой вопрос ответил этот подающий надежды молодой политик. В еженедельном журнале промелькнула короткая заметка со слухами о депутате городского совета Кондо. Подробностей пока нет, но в статье намекают на его возможную связь с крупной фигурой в политическом мире.
— Он был сильно взволнован. Похоже, дело депутата Кондо заставило его не на шутку занервничать.
— Ещё бы. Он пытается выкрутиться, но вряд ли это у него так легко получится.
— Это ведь вы организовали слив в прессу, господин генеральный секретарь?
Всё-таки для политика он ещё слишком молод. В нём всё ещё горит юношеский идеализм. Мне импонирует этот пыл, но, с другой стороны, это делает его весьма неосмотрительным.
— Кто знает.
Главное оружие — недосказанность. Лгать не следует, но когда прямо говорить правду не стоит, лучше всего вот так напустить тумана.
— Он также заявил: „Справедливость вершится здесь“. Судя по всему, премьер-министр собирается надавить на руководство старшей школы, чтобы поскорее закрыть вопрос с травлей.
— Вот как. Похоже, наш премьер-министр весьма наивен.
Я криво усмехнулся в ответ министру образования — главной надежде нашей фракции.
В эту улыбку я вложил нескрываемое презрение.
«Значит, всё-таки решил всё замять».