Глава 143
Экстра 2. Давным-давно (4)
Через несколько дней состоялись пышные похороны ушедшей в столь юном возрасте императрицы, всколыхнувшие всю Империю скорбью.
И не успел утихнуть траурный плач, как в высшем свете началось активное движение за выдвижение дочери герцога Нюрнберга, Элизабет, на роль новой правительницы. Максимилиан отреагировал на это с полнейшим равнодушием, в духе «делайте что хотите».
Возможно, Люви ещё при жизни предчувствовала, какая катастрофа разразится после её столь ранней кончины. Она наверняка знала, как сильно изменится Максимилиан, когда её не станет. Император, некогда бывший пылким, полным жизни и амбиций юношей, буквально в мгновение ока превратился в мрачную, апатичную тень самого себя. Стоит ли говорить, что он не проявлял ни малейшего интереса к крошечному, ещё не умеющему ходить маленькому принцу, который ни единой чёрточкой не напоминал покойную супругу.
Будь Теобальд девочкой, унаследуй он от матери хотя бы крупицу её облика — возможно, всё сложилось бы иначе. Это было поистине трагично.
Не меньшей трагедией это обернулось и для Элизабет, которой всё же суждено было стать новой спутницей императора. В день их свадьбы, стоило им с братом остаться наедине, Элизабет безутешно заплакала. И всё, что Альбрехт мог сделать для родной сестры в тот момент — это протянуть ей носовой платок и дать несколько холодных, практичных советов о том, как выжить при дворе отныне.
Смерть Люви принесла несчастье в жизнь каждого из них.
Однако, какой бы прискорбной ни была эта утрата, неумолимое время продолжало идти вперёд. Воспоминания об ушедших неизбежно притуплялись, стирались из памяти, а на смену им рождались новые жизни.
Спустя примерно три года после кончины Люви, весной 1101 года по имперскому календарю, когда суровые зимние ветры наконец начали уступать место теплу, у Йоханнеса родился первенец — Джереми. Младенец унаследовал фамильный, словно пылающий изнутри тёмно-зелёный цвет глаз и обладал безупречной, идеальной для новорождённого внешностью.
— Поздравляю, паршивец. Сразу видно — вылитый ты, с самого рождения на уши всех поднял.
— Чья бы корова мычала. Вам ведь тоже недолго осталось? Буду молиться, чтобы у тебя родилась дочка, похожая на твою супругу, а не на тебя.
— Ну, сын или дочь — мне без разницы, главное, чтобы всё прошло без осложнений.
— Да уж, вам ведь сложно далось забеременеть. Понимаю твои опасения, но неужели вы на одном остановитесь?
— Самого только первенцем благословили, а уже хвастаешься?
— Детей в доме должно быть много, запомни. Лично я мечтаю о большой и шумной семье.
Что и говорить, семейство Нойванштайн не зря звалось львиным родом — они издавна славились своей многодетностью. Да и сам Йоханнес, который сейчас так заносчиво хвастался своим первым сыном, был старшим среди пятерых братьев и сестёр.
Правда, насколько помнил Альбрехт, тёплыми узами и особой дружбой это подрастающее поколение друг с другом не отличалось.
— Смотри только, чтобы из-за своих разъездов ты не начал заявляться домой раз в полгода и забывать, как зовут твоих отпрысков. Точь-в-точь как твой отец.
— А ты смотри не доводи всех до гробовой доски своим тотальным контролем, как твой отец. …Знаешь, было бы куда лучше, если бы у императора родилась принцесса, точная копия нашей Люви. Мы бы сразу обручили её с моим сыном.
Несмотря на то, что это прозвучало как невинная, брошенная вскользь шутка, Альбрехт против воли осёкся и пристально уставился в глаза друга. Йоханнес всё так же непринуждённо и расслабленно улыбался.
— И чего ты на меня так вылупился? Мне казалось, мы все втайне мечтали об одном и том же.
Что ж. В одном можно было не сомневаться: будь всё именно так, Максимилиан к этому моменту превратился бы в самого безумного, одержимого отца в истории Империи. Ведь фраза «Лучше бы этот ребёнок был похож на неё, а не на меня» давно стала его излюбленной присказкой. Однако Альбрехт и подумать не мог, что у Йохана тоже были подобные мысли.
— …Какое мне дело до того, кто там родится у моего друга — дочь или сын.
— Ну разумеется, от бездушного волка другого ответа я и не ждал.
Хлопнув друга по плечу, чтобы тот прекратил бормотать про его «хладнокровие», Альбрехт изо всех сил постарался отогнать от себя странное чувство необъяснимой тревоги, начавшее зарождаться где-то в груди.
Тень Люви по-прежнему ложилась на них длинным, несмываемым шлейфом. Даже спустя годы после её ухода. Но в отличие от двух своих товарищей, которые безуспешно пытались отыскать этот фантом среди сотен фавориток и куртизанок, Альбрехт не видел призрака женщины, преследующего его каждый раз, когда солнце опускалось за горизонт. По крайней мере, он искренне убеждал себя в том, что не видит. И с этими мыслями он прямиком отправился домой, туда, где его ждала жена.
Примерно через три месяца после рождения первенца Йоханнеса, детский плач огласил и особняк герцога Нюрнберга. Ребёнок появился на свет на восьмом месяце беременности. Из-за этого Альбрехту, который в тот момент увязал в тяжелейших и изнурительных переговорах по поводу открытия нового канала в Сафави, пришлось бросить все дела и сломя голову мчаться обратно в столицу.
Один Бог свидетель, какой страх терзал его сердце на протяжении всего пути до дома. В памяти непрерывно стоял образ Люви, скончавшейся от послеродовых осложнений. Альбрехт до смерти боялся, что проклятие, тенью идущее за таинством рождения, в одночасье уничтожит и его едва зародившуюся семью, утянув Хайде вслед за Люви.
Этот страх и затаённое раскаяние мгновенно испарились, стоило ему переступить порог спальни и увидеть Хайде — бледную, изнеможённую, но с кроткой, слабой улыбкой на губах баюкающую крошечный сверток.
— Хайде…
— Дорогой.
Альбрехт всегда отличался тем, что в любой непредвиденной ситуации безупречно знал, что сказать и как себя вести, но в это мгновение слова напрочь покинули его. Он мог лишь неловко опуститься на край постели и заворожённо, не моргая, всматриваться в осунувшееся, бледное лицо своей супруги.
И когда Хайде бережно переложила новорождённого сына в его руки, и когда точно такие же, как у него самого, сияющие синие глаза младенца уставились на него снизу вверх — Альбрехт с абсолютной ясностью осознал: его мир изменился навсегда. И ничто уже не будет прежним.
***
— Дорогой.
— …
— Дорогой?
— …Ах, боже. Прости. На чём мы остановились?
— О чём ты?
Только в этот момент, под оглушительный грохот аплодисментов, доносившихся со всех сторон, Альбрехт окончательно пришёл в себя.
Занавес уже опускался, знаменуя финал оперы, а рядом с ним сидела благородная дама с тронутыми благородной сединой волосами и обеспокоенно всматривалась в его лицо.
— Ты что, задремал?
— …Кхм, ну, если честно, подобные зрелища не совсем в моём вкусе…
— Что? А я-то думала, тебе здесь нравится, раз ты каждый раз ходишь со мной.
Не то чтобы он не любил театр. Просто посреди действия его слишком глубоко утянуло в омут воспоминаний.
— На самом деле, я просто немного задумался о прошлом…
— О прошлом?..
— …Давай для начала выберем из зала.
Снаружи здания театра вовсю хлестал дождь. Сезон дождей, принёсший долгожданную прохладу на смену изнурительному летнему зною. Если подумать, раньше они почти никогда не выбирались куда-то всей семьёй в такие дождливые дни. Отчасти потому, что он всегда был слишком занят, но всё же…
— Может, выпьем по чашечке чая?
Услышав робкий голос супруги, которой, очевидно, не хотелось сразу возвращаться домой, бывший герцог Нюрнберг, Альбрехт, тряхнул головой, окончательно прогоняя нахлынувшие думы. Да, стареет он, раз мысли всё чаще уносятся в былые годы. Воспоминания о глупых друзьях юности и о самом себе, который был ещё глупее их…
— Отличная мысль. Но… где мы присядем?
— Прямо за твоей спиной ведь чайная лавка.
— …Похоже, я совсем потерял хватку. Давненько я не бывал в столице, сказывается…
— Подумаешь, тебя не было всего несколько месяцев.
Мягко улыбнувшись, Хайде спокойными шагами пошла вперёд, а Альбрехт послушно последовал за ней, растерянно почёсывая затылок. Как она и сказала, прошло всего несколько месяцев. Но сколько бы времени ни прошло — будь то месяцы или годы, — каждый раз, возвращаясь в столицу, он неизбежно чувствовал необъяснимую тревогу. Абсолютно пустую и иррациональную.
— Раз уж мы зашли, надо бы купить сладостей для детей.
— Насчёт этого… Ты уверена, что они вообще будут рады нас видеть?
— Ну вот, опять ты за своё! И так ведь каждый раз, честное слово.
— Разве каждый?.. Что-то я не помню.
В ответ на его очередное почёсывание затылка Хайде лишь округлила глаза. Во взгляде её читалось явное «ну что за невыносимый человек».
— Если так соскучился по ним, зачем постоянно так нервничать?
«Потому что я грешный и скверный отец?» — проглотив эти слова, он молча перехватил из рук жены коробки с печеньем. Пожилая супружеская пара гармонично и тепло взяла друг друга под руки и неспешно направилась к выходу, окутанному туманной дымкой дождя. Из глубины зала сквозь шум бьющих капель едва уловимым эхом доносились приглушённые куплеты оперной арии:
Лети, мысль, на золотых крыльях,
Лети, отдыхая на горах и холмах,
Туда, где воздух напоен теплом и нежностью,
Сладостным ароматом родной земли...
(Прим. пер.: Это знаменитая строчка из хора пленных иудеев «Va, pensiero» («Лети, мысль, на золотых крыльях») из оперы Джузеппе Верди «Набукко». Это произведение часто называют неофициальным гимном Италии и символом тоски по утраченной родине)
— Хорошо, что засуха не затянулась.
— И не говори. В годы нашей молодости Святой Престол уже наверняка бы объявил какие-нибудь сборы ради ниспослания дождя…
— Да уж, если вспомнить, в те времена творилось много абсурдных вещей. К слову, дорогая, а ведь ты тогда весьма прилежно ходила на исповеди, верно?
— Что? О боже! И к чему ты сейчас вспомнил дела давно минувших дней?
— Ну, если говорить начистоту, меня ещё тогда жутко раздражало, что эти церковники знали твои секреты куда лучше, чем я, твой законный муж.
— Я не рассказывала им ничего из ряда вон выходящего!
— Что ж, если так, то мне полегче, но ты ведь знаешь, какой я бываю ревнивый…
В этот самый момент их прервали.
— Бабушка! Дедушка!
Вниманием спорящих на ходу супругов мгновенно завладел звонкий детский голос. Обернувшись, они увидели:
— Дети, помедленнее! Упадете!
— Как я погляжу, вы верны своим привычкам и при каждом визите в столицу обязательно заглядываете сюда.
Пробуди память в сердце,
Расскажи о былом времени!
Наперегонки друг с другом к ним весело мчались черноволосая девочка и мальчик с нежно-розовыми волосами. А чуть позади них, держа в одной руке раскрытый зонт, стоял высокий молодой герцог с мягкой улыбкой, а рядом, крепко сжимая его ладонь, лучезарно улыбалась герцогиня.
Пусть Господь внушит тебе мелодию,
Которая даст нам силы страдать
— Михаэль, Лея! Мои вы золотые!
Поистине драгоценные дети.
Альбрехт какое-то время молча наблюдал, как его супруга с тёплой улыбкой заключает внуков в объятия, а затем, неловко кашлянув, неторопливо подошёл к сыну и невестке. Прежде чем он успел решить, с каких слов начать разговор, Нора заговорил первым:
— Отец, здесь что, мёдом намазано?
— Ну, я бы не сказал…
— Кстати, отец, Нора сам настоял на том, чтобы встретить вас.
— К-когда это я такое говорил?!
Знаешь, Макс, а ведь в чём-то ты, возможно, был прав. Насчёт того, что в конечном счёте победа осталась за мной.
— Кхм, не думайте ничего такого, я вовсе не горел желанием ехать, отец. Это всё нуна прицепилась, вот мне и пришлось поехать с ней.
— Какая же у тебя всё-таки поразительная черта — стесняться точно так же, как отец.
— Нуна!
— Дедушка, дедушка, а что это у тебя? Это шоколад?
— Шоколад?! Я тоже хочу, мне тоже! Бабушка, и мне…
— Тише, тише, малыши. Вот вернёмся домой, и всё увидите.
В том плане, что судьба одарила меня невероятной, непомерно прекрасной семьёй, которую я едва ли заслужил. И это то, от чего я никогда в жизни не смог бы отказаться. Ведь пока человек жив, нет в мире ничего, от чего можно было бы просто взять и отказаться.
Экстра 2. Давным-давно
Конец