Глава 7. Легенда

1

Осень 1972 года…

Мысль осмотреть с моря тот самый «остров», на котором их изолировали после потопления корабля, пришла Ясуги Ясуо уже по прибытии в Сасэбо. Он сел на прогулочный катер, следовавший по маршруту «Девяносто девять островов» (Кудзюкусима).

Осенний бриз Внутреннего моря морщил поверхность воды. Катер малым ходом шёл вдоль полуострова Нисисоноги. В октябрьском небе развевался звёздно-полосатый флаг.

— Слева по борту вы можете видеть американскую топливную базу Ёкосэ, — бодро прозвучал из динамиков голос девушки-гида.

Ясуги, безучастно смотревший в указанном направлении, на мгновение замер. Он снова впился взглядом в берег, словно не веря своим глазам. Прямо перед ним круто уходила вверх знакомая дорога.

Он поспешно взбежал на вторую палубу и вышел на открытый воздух. Примкнув к камере 200-миллиметровый телеобъектив, он убедился: ошибки быть не может. Это был тот самый крутой подъём, по которому они тогда брели, задыхаясь от изнеможения. Значит, то, что он считал островом, на самом деле было полуостровом. Торопливо щёлкая затвором, он бормотал про себя слова гида: название «Ёкосэ» он слышал впервые, как и то, что теперь здесь располагается американская база.

Сойдя на пирс, он поймал такси и велел:

— Отвези меня туда, откуда хорошо видно базу Ёкосэ.

— Э, нет, командир, туда нельзя. Это американские склады снабжения, близко не подпустят. На них лучше всего с моря смотреть, — простодушно ответил водитель.

Ясуги решил, что завтра снова сядет на катер, чтобы всё тщательно осмотреть. Ту ночь он провёл в Сасэбо. Он попытался найти гостиницу, в которой останавливался перед отправкой в Курэ, но город изменился до неузнаваемости.

То место, которое в его памяти запечатлелось как остров, оказалось мысом Ёкосэ на северной оконечности полуострова Нисисоноги. И теперь оно служило базой снабжения вооружённых сил США.

Почувствовав внезапную усталость, он растянулся на татами в номере гостиницы. Прошло двадцать семь лет. Жизнь на том «острове», остававшаяся странным, неразгаданным фрагментом в его душе, вдруг всплыла в памяти с пугающей отчётливостью.

Вечером 8 апреля 1945 года спасённый эсминцем «Юкикадзэ» Ясуги прибыл в Сасэбо, откуда на паровом катере его переправили на остров.

Согласно послевоенным историческим хроникам, в тот день «Юкикадзэ» вошёл в порт Сасэбо около десяти часов утра. Однако по какой-то причине всё время до отправки на остров начисто стёрлось из памяти Ясуги. Воспоминания обретают ясность лишь с момента посадки на катер.

Катер шёл на юг по заливу Сасэбо, огибая оконечность полуострова. У мыса тяжелораненых перегрузили на баржу. По непонятной причине на мысе возвышалось огромное, ярко освещённое здание. Увидев, что туда заносят раненых, Ясуги решил, что это госпиталь. Однако его не переставало мучить недоумение: как можно жечь свет так ярко в условиях строгого светотескаирования?

На остров они прибыли около десяти часов вечера. Кто-то, видимо, указал дорогу; пройдя немного от пристани, они упёрлись в подъём. Ширины дороги хватало, чтобы разъехались два самосвала. Подъём был крутым, дорога вела прямо на вершину холма. Уклон был такой, словно они взбирались на крепостной вал.

Когда «Юкикадзэ» входил в Сасэбо, на обрыве у входа в залив, на мысе Когодзаки, виднелся наблюдательный пост ВМФ. На мысе цвела сакура. Ясуги видел, как ветер срывает и уносит лепестки. А дальше — провал в памяти. Где он был и что делал до самого вечера, он совершенно не помнил.

В ту ночь взбираться по крутому склону было невыносимо тяжело. «Да когда же мы придём?» — то и дело думал он. Дорога терялась в кромешной тьме. Все молча, волоча ноги, брели наверх. Сил разговаривать ни у кого не было.

Наконец они достигли вершины холма, где смутно вырисовывались силуэты трёх деревянных казарм. Здания безмолвно стояли в темноте. «Так вот куда нас привели», — подумал он.

Ясуги и остальных разместили в самом дальнем, хлипком дощатом бараке.

Ту ночь они провели в комнате, застеленной татами. Каждому выдали по одному одеялу. Проснувшись, матросы аккуратно сложили одеяла стопками в углах просторного помещения.

На флоте принято складывать форму так, чтобы в случае тревоги её можно было мгновенно надеть, а затем класть под голову вместо подушки. Так они поступили и здесь. Ясуги положил поверх сложенной стопки брюки. Форма, которую ему выдали на «Юкикадзэ», была ему велика.

В казарме были вставлены обычные стёкла, сквозь которые хорошо просматривался двор.

Ясуги почувствовал лёгкую боль в колене. Оказалось, он ушиб голень правой ноги: там был синяк и небольшая, но довольно глубокая рваная рана. Автоматически пошарив по карманам, он вспомнил, что форма чужая. Обычно он всегда носил с собой мазь «Ментолатум», которой лечил почти все царапины. Ясуги спросил у стоявшего рядом матроса, нет ли у того мази. Матрос указал на соседнюю казарму, видневшуюся из окна: «Сходи к резервистам, у них наверняка найдётся». Неподалёку от их барака, у сосновой рощи, стояло большое здание, где размещалась рота пополнения. Это были резервисты, в основном в звании матросов 1-го класса. Туда же спасённые ходили получать паёк и сигареты.

Увидев вошедшего Ясуги, пятеро или шестеро валявшихся на койках резервистов поспешно вскочили и отдали честь. Ясуги было семнадцать, но по званию он был старшим матросом.

Достав выданные сигареты, он спросил:

— Братцы, нет ли у кого «Ментолатума»? Готов сменять на курево.

Он не особо надеялся на удачу, но матрос лет сорока ответил:

— Есть немного, правда, початая баночка, — и обменял мазь на сигареты.

— Это что, территория учебного отряда? — поинтересовался Ясуги.

Резервисты промолчали.

— А что за часть здесь стоит?

При этих словах на лицах резервистов отразилось замешательство. Они явно нервничали и, казалось, вообще избегали разговоров с Ясуги.

То ли долгое сидение на холме сказалось, то ли ещё что, но матросы роты пополнения выглядели куда более подавленными, чем спасённые с «Ямато».

Шли дни, но на острове не происходило ровным счётом ничего. Они находились фактически под домашним арестом. Кормили так же, как на «Ямато», жаловаться не приходилось. Поскольку из физических нагрузок были только прогулки, Ясуги не съедал свою порцию целиком и отдавал остатки другим. Был бы жив Хосоя Таро, он бы точно ввернул по этому поводу пару ласковых, но его здесь не было. Неужели погиб? Вокруг Ясуги не было ни одного знакомого лица.

Территория вокруг казарм была обширной, с двух сторон открывался вид на море.

Ясуги отправился гулять в сторону рощи. Идти пришлось довольно долго. Там и сям среди деревьев из земли торчали массивные грибовидные трубы. Подойдя ближе, он понял, что это вентиляционные шахты, разбросанные по всему лесу. От них исходил характерный слабый запах. «Это же мазут! — осенило Ясуги. — Значит, под всем этим островом — топливные хранилища?» Стало как-то жутковато.

Однажды после обеда, выйдя в коридор, он с удивлением обнаружил вывешенный распорядок дня на завтра. На флоте жизнь обычно шла по строго заведённому кругу от команды «Подъём!». Но здесь распорядок вывесили впервые. Завтра объявлялся спортивный праздник.

На следующий день, разбившись на команды, они провели первые на острове соревнования. Кому-то пришла в голову идея снять форменные брюки, и забеги на короткие дистанции и эстафеты проходили в одних кальсонах.

Ещё через день устроили конкурс самодеятельности. Каждый демонстрировал свои таланты. Начали с песенного конкурса на выбывание, и Ясуги занял первое место, исполнив хит Ватанабэ Хамако «Судьба завтрашнего дня»[✱]Ватанабэ Хамако, «Судьба завтрашнего дня». из одноимённого фильма с Ямадой Исудзу в главной роли. За призовые места полагались награды. Ясуги вручили дюжину бутылок пива, которые они распили тем же вечером всей казармой.

На следующий день после обеда Ясуги прогуливался по территории, когда ему навстречу попался главный старшина С. На острове, как и на корабле, он за любую провинность щедро раздавал оплеухи. На «Ямато» было двое лютых старослужащих старшин, которых матросы окрестили «Красным чёртом» и «Синим чёртом». Лицо С. в гневе бледнело и принимало столь зловещее выражение, что его боялись до смерти и прозвали «Синим чёртом». Ясуги на мгновение растерялся, но на открытом пространстве бежать было глупо. Поравнявшись с ним, старшина процедил:

— А ты, стервец, неплохо поёшь, — и отвесил Ясуги лёгкую пощёчину, после чего пошёл своей дорогой.

Сколько именно времени они провели на острове, Ясуги помнит смутно — кажется, дней десять с лишним.

Спортом занимались часто. Лишь один раз из-за проливного дождя всё отменили. Ясуги целый день просидел у окна, глядя, как капли стекают по водостоку. Чем сильнее он старался не думать о прошлом, тем упорнее перед глазами вставали лица боевых товарищей, ушедших на дно вместе с «Ямато».

Даже во время прогулок он старался не смотреть в сторону моря и бродил по роще.

Услышав громкий крик, Ясуги выглянул в окно: главный старшина С. снова избивал какого-то матроса. Лица людей, томившихся от безделья, становились всё более мрачными и угрюмыми. Когда же их наконец выпустят с этого острова?

На следующее утро после дождливого дня Ясуги вызвал к себе главный старшина.

— Эй, пойдёшь со мной по служебной надобности. В Сасэбо. Живо собирайся.

С ними был ещё один матрос, равный по званию Ясуги. Не дав времени расспросить, что за поручение, старшина вывел их из казармы. Ясуги и второй матрос торопливо спустились за ним по крутому склону. На пирсе их ждал ещё один главный старшина. Вчетвером они сели на катер и отправились в Сасэбо. Путь занял около получаса. Всю дорогу старшины молчали, не обмолвившись ни словом о цели поездки. Но Ясуги был рад уже тому, что наконец-то выбрался за пределы базы.

Прибыв в Сасэбо, старшины быстрым шагом направились к военно-морскому госпиталю.

— Ждите здесь, — бросили они и скрылись в здании через чёрный ход. Ясуги с товарищем остались во внутреннем дворе.

Прошёл полдень, а старшины всё не появлялись. Ясуги от нечего делать слонялся по заднему двору. Сакура на территории госпиталя уже отцвела.

Около часа дня старшины наконец вышли. Молча они зашагали в сторону военно-морского клуба. Войдя в столовую клуба, один из них перебросился парой слов с персоналом и вернулся.

— Немного задержались. Пора обедать.

Еду подали мгновенно. Столовая была пуста, кроме них — ни души. Обед состоял из четырёх блюд; было очевидно, что всё заказано заранее.

Имена двух старшин и матроса, с которыми он был в тот день, стёрлись из памяти Ясуги. Весь этот день казался какой-то сюрреалистичной загадкой. Он так и не узнал, зачем старшины ходили в госпиталь.

Спустя несколько дней они покинули остров. В тот день уезжала группа из пятнадцати или шестнадцати человек. Ясуги казалось, что незадолго до этого остров так же покинули ещё несколько десятков спасённых.

Свою последнюю ночь в Сасэбо они провели в большом рёкане в японском стиле неподалёку от вокзала. С момента спасения они впервые спали на настоящих футонах.

Вечером они отправились ужинать к военно-морскому клубу. Возле здания выстроилась длинная очередь из резервистов — давали лапшу удон. Ясуги и его товарищи тоже встали в очередь. Несколько резервистов, получив порцию, тут же внаглую втискивались обратно в очередь к своим приятелям. Так повторялось несколько раз. Очередь Ясуги всё не продвигалась.

Не выдержав, Ясуги подошёл к резервистам и рявкнул:

— Вы что себе позволяете, сволочи?!

Он выволок великовозрастных резервистов из строя и принялся их избивать. Нанося удары, Ясуги вдруг почувствовал, как в груди всё сжалось, а из глаз брызнули слёзы. Вся та необъяснимая ярость, боль и скорбь, копившиеся в нём эти недели, выплеснулись наружу. Это был первый и последний раз в жизни Ясуги, когда он поднял руку на младших по званию.

Рано утром они сели в военный эшелон на вокзале. Они возвращались в Курэ. Их вагон был первым, сразу за локомотивом. И тут Ясуги внезапно пронзила мысль: мы — побеждённая армия.

На станции Хидзэн-Ямагути поезд надолго встал, пропуская состав из Нагасаки. Все вышли на платформу. Некоторые закурили.

Ясуги подошёл к помощнику машиниста, курившему на краю платформы, и заговорил с ним. Он спросил, какую скорость развивает поезд. Помощник ответил: около 110 километров в час. Ясуги продолжал засыпать его вопросами об устройстве паровоза. Он тараторил без умолку. И в то же время какая-то часть его сознания отстранённо фиксировала: «Что я вообще несу? Зачем я всё это спрашиваю?»

Когда эшелон прибыл в Курэ и Ясуги с товарищами подошли к клубу старшинского и рядового состава, их встретила толпа родственников. Увидев среди них свою мать Макиэ, Ясуги остолбенел.

Сидя друг напротив друга в знакомом рёкане «Момидзи», он спросил:

— Как ты узнала, что я сегодня вернусь?

— А бабушка наша упёрлась: «Сегодня Ясуо вернётся, и всё тут!» Говорит, сон вещий видела, плачет, умоляет поехать встретить. Еле-еле билет достала, а оно вон как — и впрямь правдой оказалось.

Бабушка, души не чаявшая во внуке, по словам матери, приговаривала:

— Ясуо плывёт домой в корыте. Корабля-то больше нет, вот он и смастерил корыто, чтобы вернуться.

Ясуги был поражён провидческим сном бабушки, но лицо его оставалось мрачным, и он промолчал.

Макиэ помнит, как Ясуги, глядя на щедрое угощение, приготовленное в рёкане, ронял крупные слёзы.

— Как же я один буду есть такие деликатесы... когда остальные ещё не сошли на берег, — сквозь слёзы твердил он, бормоча себе под нос что-то ещё.

— О чём ты говоришь? — встревожилась Макиэ, подумав, не перечисляет ли он имена погибших на «Ямато».

К тому времени семья Ясуги уже слышала от квартировавших у них лётчиков и знакомых из Курэ слухи о потоплении суперлинкора.

В тот день Ясуги так ни словом и не обмолвился о гибели «Ямато», простившись с матерью. Всю боль он вложил лишь в одну фразу: «Когда остальные ещё не сошли на берег».

Послевоенная жизнь Ясуги началась 23 ноября 1945 года, когда он, уволившись в запас в звании старшины 2-й статьи, вернулся в отчий дом в Фукуяме. Ясуги, родившемуся в октябре 1927 года, едва исполнилось восемнадцать.

Отцовский дом сгорел при бомбардировке, но на месте бывшей фабрики по производству тофу уже стоял барак. Ясуги стал помогать семье.

Спустя год к нему начали приходить люди — родители и родственники тех, кто служил на «Ямато». Они хотели узнать, как погибли их сыновья. Двоих из тех, о ком спрашивали, Ясуги знал лично. Одними из визитёров были родители его ровесника из Фукуямы, служившего на кормовой радарном посту РЛС №13, другой — тётя матроса из Окаямы, служившего там же. Именно кормовой радарный пост принял на себя первый прямой удар. От людей, находившихся там, не осталось даже фрагментов тел. Ясуги было невыносимо тяжело говорить об этом. Он рассказал лишь общие подробности гибели корабля, умолчав о том, что первый снаряд разорвался прямо на их посту.

Речь Императора о капитуляции Ясуги не слышал. В тот день, 15 августа, в составе специального отряда морской пехоты они расчищали участок в горах над Курэ. Натянув палатки в сосновом лесу, там жили около сорока матросов. Палатки были разбросаны по всему склону. Батальон морской пехоты делился на роты, взводы и отделения; Ясуги командовал отделением. Его подчинёнными были в основном свежепризванные матросы 2-го класса.

Утром 15 августа командир батальона отдал приказ о переброске морской пехоты на Кюсю.

Собрав отделение, Ясуги твёрдо сказал:

— Служить будем честно. Но берегите себя. Бессмысленно умирать мы не станем.

Честно говоря, Ясуги просто хотел жить.

В тот день они оставили вещи в палатках и по очереди несли караул в порту Кавахараиси. Вернувшись в лагерь около пяти вечера, они узнали от матросов гарнизона Курэ, что Япония приняла условия безоговорочной капитуляции. Так он узнал о поражении.

Кто-то рыдал в голос. Но первая мысль Ясуги была: «Слава богу, на Кюсю ехать не придётся».

За ужином многие отказывались от еды, сетуя на отсутствие аппетита, но Ясуги съел всё до последней крошки. Потом пошёл в баню. Погрузившись в горячую воду, он вдруг вскрикнул: он забыл снять наручные часы! Такого с ним ещё не бывало. Затем он снова заступил на двухчасовую вахту. Мысль «Война окончена!» эхом отдавалась в его голове.

В те дни в своём маленьком чёрном блокноте в разделе «Размышления о прекращении огня» Ясуги записал следующее:

Почему я решил посвятить жизнь флоту вплоть до самой смерти?

Почему я готов был стать смертником?

Почему я отчаянно тренировался для сухопутных боёв?

Почему я, прежде забывший о родном доме, теперь с такой пронзительной тоской думаю о нём?

Почему считается позором восстать против союзников после капитуляции?

Допустимо ли для нации Ямато сдаться на милость победителя?

Таковы были мучительные вопросы семнадцатилетнего юноши.

«Я был до мозга костей милитаристом», — признаётся Ясуги.

Он слепо верил в верность государству и не боялся смерти в атаке токко. Непотопляемый «Ямато» был его гордостью. И этот «Ямато» сгинул в одночасье. Но то, свидетелем чему стал Ясуги в тот день, нельзя было описать словом «в одночасье». Спустя тридцать лет Ясуги вспоминает:

— Истинное лицо войны — её безумие и жестокость — предстали передо мной в день гибели корабля. Залитые кровью палубы; разорванные на куски, потерявшие человеческий облик куски плоти; захлёбывание мазутом до потери сознания; люди, в зверином эгоизме дерущиеся за спасательные тросы эсминцев... Это было отвратительно. Много ли в тот момент оставалось тех, кто помнил, что он — воин Императорского флота? Я не думал о смерти. Я боялся, что меня убьют свои.

«Юкикадзэ» вытащил меня последним. И спас меня старший матрос, мой ровесник, который просто случайно меня заметил. Моя жизнь висела на волоске: спасение от смерти отделяли считанные секунды. В мазутном море оставалось ещё множество людей, молящих о помощи.

Ради чего была вся эта бойня? За что нам выпали такие чудовищные испытания? Именно это я захотел узнать первым делом после войны. Моя послевоенная жизнь берёт своё начало там, в дне 7 апреля.

В этом мазутном аду единственным светлым воспоминанием для Ясуги стал поступок капитана 3-го ранга Кавасаки Кацуми.

В своих мемуарах «7 апреля глазами матроса» Ясуги пишет о командире зенитного дивизиона, отдавшем свой спасательный кругляк безвестному матросу, с которым до этого не перекинулся и словом:

«Передо мной был не суровый командир, не недосягаемый офицер штаба. Это был просто Человек — Кавасаки. Когда я, давно считавший себя мёртвым, ищу смысл своего нынешнего существования, я понимаю, что именно поступок майора Кавасаки определил мою дальнейшую судьбу».

О личности командира дивизиона зенитной артиллерии, уроженца префектуры Сага (посмертно произведённого в капитаны 2-го ранга) Кавасаки Кацуми вспоминают его вестовые — Сугитани Сикао и Нагасака Куру, а также личный вестовой Кавасэ Торао.

«Он был человеком немногословным. Помню, как он часто цитировал "Хагакурэ", рассуждая о том, что для военного главное — достойно встретить смерть. Он никогда не срывался на крик, носил роскошные усы и манерами напоминал самурая древности. Старшина Микаса тоже видел его в воде, и мы до сих пор не можем понять, почему он не спасся».

Вестовой поста ПВО Сугитани Сикао, получив от Кавасаки приказ прыгать за борт, бросился к левому борту у центрального поста, но из-за крена не смог туда добраться и прыгнул с правого. Море кипело от взрывов. Пока он колебался, вода внезапно вспучилась и поднялась к нему. В этот момент ему врезалось в память, что где-то на палубе всё ещё продолжал строчить зенитный автомат. Это расчёт Масааки Караки вёл огонь из кормовой установки. Перед прыжком командир Кавасаки сунул Сугитани чёрный портфель со словами: «Возьми это с собой», но в водовороте портфель вырвало из рук. В ушах Сугитани навсегда остался крик Кавасаки: «Спустили ли военно-морской флаг?!». При эвакуации старшина Мориканэ спустился в кубрик, чтобы забрать отцовские часы. Сугитани тоже порывался сбегать за своим самодельным кортиком, но спуститься вниз было уже физически невозможно. Старшина Мориканэ пошёл на дно вместе с кораблём.

Нагасака Куру с ноября 1943 года был переведён с зенитных автоматов в вестовые к офицеру управления левой батареи универсального калибра, а также прислуживал в первой и второй кают-компаниях. Гуадалканал пал, военная ситуация стремительно ухудшалась. Перед сражением в заливе Лейте увольнения на берег прекратились, весточки из дома приходили всё реже. Старослужащие старшины становились всё более раздражительными, атмосфера на корабле накалилась, физические наказания ужесточились. Тонко чувствуя настроения команды, Кацуми Кавасаки часто проводил беседы, искусно вплетая в них рассказы о своей службе на предыдущих кораблях и цитаты из «Хагакурэ». Нагасака вспоминает, что, несмотря на суровую внешность, рассказывал командир увлекательно, словно искусный чтец-ракугока. Свою речь он всегда завершал словами:

«Священная земля Японии бессмертна. Настал час, когда мы, подобно божественным воинам, должны отдать жизнь за Империю. "Ямато" непотопляем».

Но однажды он задумчиво произнёс:

«Когда я был курсантом, мы ходили в дальнее плавание в Южные моря. Там было прекрасно. Я даже мечтал стать вождём на каком-нибудь тропическом острове».

В его голосе звучала странная, щемящая грусть.

Личный вестовой Кавасэ Торао вспоминает любимые присказки командира Кавасаки: «Итак, в сухом остатке...» и «Малейшие погрешности недопустимы!». На службе он выглядел грозным офицером, но в каюте преображался: становился приветливым и часто отдавал вестовым остатки редких деликатесов. Когда Кавасэ приносил гостинцы в кубрик и отдавал командиру отделения, тот всегда добрел.

По вечерам, когда после обхода намечались традиционные экзекуции с побоями на палубе, дежурный старшина приходил за Кавасэ со словами: «Тебя вызывает командир Кавасаки». В каюте командир приказывал: «Подготовь форму на завтра». Кавасэ гладил одежду, чистил обувь, а командир всё не отпускал его. Когда работы уже не оставалось и Кавасэ просто стоял в углу, наконец звучало:

«Ну всё, ступай».

Возвращаясь в кубрик, Кавасэ всегда обнаруживал, что раздача тумаков только что закончилась.

Перед экзаменами на повышение в звании командир как бы невзначай бросал:

«Обрати внимание вот на этот раздел».

Он не говорил прямо, что эти вопросы будут на экзамене, но именно они там и оказывались.

Многие видели Кавасаки Кацуми в воде. Благодаря характерным усам его внешность врезалась в память.

Сакамото Итиро вспоминает, как при появлении двух эсминцев матросы радостно замахали руками, но командир прикрикнул:

— Эти эсминцы идут на Окинаву! Им не до спасения!

Иэда Масароку помнит, как он подбадривал матросов:

— Нам ещё предстоит битва за метрополию!

Главный интендант Хории Тадаси рассказывает:

— Командир Кавасаки заставлял нас петь военные песни прямо в воде и постоянно кричал, чтобы мы не спали. Но когда подошли эсминцы, он вдруг исчез, хотя только что плыл рядом.

Судя по показаниям этих троих, Ясуги, вероятно, встретил Кавасаки раньше них. Когда Микаса Ицуо столкнулся с командиром, у того уже не было кругляка, и на предложение ухватиться за обломок тот ответил: «Спасибо, не нужно».

То, как Кавасаки Кацуми вёл себя в воде, исключает мысль о том, что он просто обессилел и утонул. Ясуги убеждён: командир добровольно выбрал смерть, находясь в двух шагах от спасительного эсминца. Услышав позже от выживших, что в момент начала полномасштабной спасательной операции командир резко развернулся и поплыл в противоположную от корабля сторону, Ясуги понял: командир взял на себя ответственность как офицер противовоздушной обороны корабля.

Для Кавасаки Кацуми, который учил, что «для военного главное — достойно умереть», и не терпел «малейших погрешностей», операция по прорыву к Окинаве, изобилующая именно такими «погрешностями» и подготовленная наспех, стала крахом всех его идеалов.

После любого сражения на каждом корабле составляется подробный «Отчёт о боевых действиях» (Сэнто Сёхо). Этот документ, описывающий тактику и стратегию прошедшего боя и служащий учебным пособием для будущих операций, направляется в штаб Объединённого флота.

«В условиях критической военной ситуации командование зачастую склонно поддаваться панике, не имея времени на тщательное планирование и подготовку. Однако, за исключением применения специального ударного оружия (камикадзе), впредь, для обеспечения успеха подобных операций надводных сил с участием уцелевших эсминцев, необходимо тщательнейшее планирование и скрупулёзная предварительная проработка. Операции, рождённые как "сиюминутная прихоть", ведут лишь к бессмысленной гибели даже самых элитных подразделений (кораблей)».

Отчёт о последнем бое «Ямато» пропитан беспрецедентной яростью, не встречающейся ни в одном другом официальном документе. Текст буквально кричит о горечи из-за того, что приказ о прорыве к Окинаве был отдан спонтанно, и выход соединения во главе с «Ямато» стал «сиюминутной прихотью», обрекшей людей на «бессмысленную гибель».

Этот отчёт был написан командиром дивизиона противоминного калибра капитаном 3-го ранга Симидзу Ёсито, замещавшим прикованного к постели тяжелораненого старшего помощника Номуру. Номура лишь ознакомился с итоговым вариантом, но, по его словам, не добавил и не исправил ни единой строчки.

«Пули не попадают, пока не попадут. "Ямато" не потонет, пока не пойдёт ко дну», — шутил накануне выхода в море капитан 3-го ранга Симидзу, подбадривая своих людей.

А во время построения на верхней палубе перед самой эвакуацией он обратился к ним с последним напутствием:

— Если есть шанс выжить — боритесь за жизнь до конца. Не спешите умирать. В воде быстро захочется пить. Напейтесь вдоволь прямо сейчас. Оказавшись в море, хватайтесь за любые плавающие предметы и не делайте лишних движений. Не отбивайтесь поодиночке. Свяжитесь верёвками и держитесь вместе.

В этих словах звучал горький опыт самого Симидзу: в сражении в заливе Лейте он был артиллерийским офицером и помощником командира крейсера «Абукума» в соединении Нисимуры и прошёл через подобный ад.

Симидзу тоже закрутило в водовороте, а затем выплюнуло на поверхность. Об эпизоде дрейфа Симидзу Ёсида Мицуру в книге «Последний поход линкора „Ямато“» пишет следующее:

«Тот сорванный голос, разносившийся над волнами: "Мичманы и выше, назвать свои имена! Собрать вокруг себя матросов, ждать приказа, организовать дрейф!" — не принадлежал ли этот профиль командиру Симидзу?»

— Все ко мне! Сбивайтесь в кучу! — кричал Симидзу, собирая выживших. Он знал: чем больше группа, тем выше шансы быть замеченными.

В это время мимо них в южном направлении прошёл эсминец. Решив, что уцелевшие эсминцы продолжат прорыв к Окинаве в одиночку, Симидзу высоко поднял руку над водой и крикнул вслед:

— Эй! Отомстите за нас!

Покачиваясь на успокоившихся волнах, Симидзу чувствовал себя как во сне. Яростный бой, кипевший здесь всего пару часов назад, казался нереальным. Закатное солнце, золотившее низкие облака, было удивительно прекрасным.

Спасённый эсминцем «Юкикадзэ», Симидзу по поручению старшего офицера Номуры взялся за составление отчёта о боевых действиях. Когда-то на «Абукуме» он уже писал подобный отчёт, замещая погибшего командира. Осознание того, что он снова выжил и снова вынужден описывать гибель своего корабля, отдавалось горечью во рту.

Прибыв в Сасэбо, Симидзу также оказался на «острове». Вероятно, это был тот же Ёкосэ, где находился Ясуги, но название местности Симидзу не запомнил. На «острове» он был поглощён работой: звонил по телефону, ездил в Сасэбо, собирая показания ключевых офицеров из числа уцелевших моряков Второго флота.

Писать отчёт глубокой ночью в бараке было физически тяжело: рука дрожала от переполнявшей его ярости, перо не слушалось. Безрассудство операции разрывало ему сердце. Прикрываясь красивыми словами о «традициях» и «славе Объединённого флота», командование отправило на дно океана тысячи молодых жизней. А ведь он и сам когда-то считал такую смерть прекрасной! Когда было объявлено о самоубийственном рейде «Ямато» к Окинаве, все приготовились умереть. Да, надводный прорыв Второго флота — это вариант оперативного планирования. Но неужели не было иного пути? Выводя на бумаге цифру погибших, превышающую три тысячи человек, Симидзу погрузился во мрак. Иначе как бойней это назвать было нельзя.

Он чувствовал глубокую горечь и бессилие.

Окончив отчёт, Симидзу передал его на вычитку сначала начальнику штаба Морисите, а затем старшему помощнику Номуре. После этого документ был отправлен по почте главнокомандующему Объединённым флотом адмиралу Тоёде.

В отличие от командира Кавасаки, избравшего смерть в двух шагах от спасения, выживший командир Симидзу продемонстрировал иную грань офицерской ответственности — ответственность за сохранение жизней подчинённых и донесение правды. Жгучая обида и гнев Симидзу как артиллерийского офицера, считавшего операцию прорыва к Окинаве преступной халатностью, бьют ключом со страниц этого рапорта.

Завершив все дела, связанные с расформированием экипажа, Симидзу Ёсито в начале мая получил несколько дней отпуска и уехал к семье в префектуру Айти.

Жена Симидзу, внезапно увидев мужа на пороге, едва не лишилась чувств, решив, что к ней явился призрак.

— Мой муж — кадровый военный, я и не надеялась, что он вернётся живым. Я непроизвольно потрогала его плечи и шею, чтобы убедиться, что он настоящий. Он вернулся до полудня, в новой форме с иголочки. Я спросила: «А как же "Ямато"?». Он ответил: «Стоит на месте». Но на манжетах его шерстяной фуфайки я заметила въевшиеся пятна мазута. Точно такие же были, когда потопили «Абукуму», поэтому я всё поняла. Но муж так ни разу и не произнёс вслух, что «Ямато» погиб.

В то время жене Симидзу было двадцать восемь лет, и она воспитывала двоих детей.

Несколько дней спустя Симидзу вернулся в Курэ. Осенью победного для союзников года в Японию прибыла американская военно-морская техническая миссия, и Симидзу вызвали на допрос. Американские офицеры в один голос твердили:

— «Ямато» был великолепным кораблём, жаль, что его уничтожили. А ты, парень — счастливчик, раз уцелел.

Симидзу оставалось лишь криво усмехаться.

В настоящее время Симидзу Ёсито является президентом логистической компании в городе Тоёта префектуры Айти и возглавляет Общество ветеранов линкора «Ямато» региона Токай (префектуры Айти, Миэ, Гифу).

В начале 50-х годов контр-адмирал Морисита Нобуэй, пользовавшийся безграничным уважением бывших подчинённых, основал «Общество ветеранов линкора "Ямато" региона Токай». Это была первая организация, объединившая выживших членов экипажа и семьи погибших. После кончины Мориситы пост председателя занял Симидзу. Каждый год 7 апреля он проводит поминальную службу у мемориала линкора «Ямато» на территории синтоистского святилища Гококу в Нагое.

— Я считаю, что смысл этих поминальных служб в том, чтобы мы, выжившие, жили дальше, никогда не забывая тех, кто погиб на «Ямато». Я хочу громко заявить: «Ямато» жив! Были такие слова — «Священная земля Японии бессмертна». Наши боевые товарищи отдали свои жизни, искренне веря в это. И я верю, что нынешнее процветание Японии построено на их великой жертве, — говорит Симидзу Ёсито.

Около 1951 года Ясуо Ясуги, желая узнать адрес семьи Кавасаки Кацуми, впервые в жизни отправился в Токио на ночном поезде. В Управлении по репатриации при Министерстве здравоохранения и социального обеспечения он попросил показать ему списки экипажа «Ямато». Списки, извлечённые сотрудником из архива, ещё не были систематизированы. Ясуги провёл над пухлыми томами время до самого вечера. Ему удалось выяснить лишь то, что семья проживала в префектуре Сага; точный адрес отсутствовал.

Тогда же Ясуги поинтересовался, в какое ведомство обратиться, чтобы узнать точные координаты гибели корабля.

— Боюсь, мы не располагаем подобной информацией, — пожал плечами чиновник.

Позже, из отчёта о боевых действиях и книги Ёсиды Мицуру, Ясуги узнал об официально принятой версии — «потоплен у острова Токуносима». Но Ясуги категорически отказывался в это верить. Он был уверен, что с момента поворота на запад у мыса Сата 6 апреля и вплоть до самой гибели корабль больше не менял курс.

У Ясуги было и другое, весьма прозаическое основание сомневаться в версии с Токуносимой.

В тот день, 7 апреля, сразу после второй волны атаки, Ясуги откинул люк над головой и выскочил из башни дальномера в поисках гальюна. В качестве временного боевого гальюна у выхода из башни стояло обыкновенное ведро. Там уже толпились двое, а ведро было переполнено. Пришлось бежать в гальюн на мостике. Навстречу ему попался молодой офицер. Ясуги внутренне сжался, ожидая разноса за оставление поста, но офицер лишь криво усмехнулся:

— Успей отлить сейчас. До Амами-Осима[✱]Амами-Осима. мы вряд ли дойдём.

Эта горькая усмешка навсегда врезалась в память Ясуги. Он пулей взлетел по вертикальному трапу обратно на свой пост, и буквально через минуту началась третья волна атаки. До погружения корабля оставалось меньше часа. Вспоминая этот эпизод, Ясуги понимал: они физически не могли дойти до Токуносимы.

Позже, наводя справки в Управлении национальной обороны, он узнал, что операция прорыва к Окинаве официально именуется «Морским сражением к югу от мыса Боно».

Ясуги собирал любые материалы, пытаясь вычислить точные координаты гибели «Ямато». Он скупал все журналы, где упоминался линкор, скрупулёзно сверял данные с морскими картами. Его маниакальная одержимость поисками места потопления и того самого «острова», где их изолировали после спасения, проистекала из его глубокого убеждения: день 7 апреля стал отправной точкой его послевоенной жизни. Чтобы начать новую жизнь в мирное время, ему, бывшему «милитаристу до мозга костей», жизненно необходимо было расставить все точки над «i».

Однако после войны прежде всего нужно было думать о хлебе насущном. Проработав пару лет на семейном предприятии, Ясуги взял в руки аккордеон и стал ездить по американским военным базам. Отчасти он надеялся выведать у американских офицеров информацию о месте потопления, но главной причиной было то, что работа на производстве не приносила ему душевного удовлетворения.

С детства Ясуги обожал музыку. В тайне он мечтал поступить в консерваторию в Токио. С тех пор как мать подарила ему аккордеон в честь поступления в среднюю школу старой системы, он с ним не расставался. Отчасти эта страсть объяснялась сильным заиканием, которым он страдал в детстве. Во время летних каникул на втором году обучения он в одиночку поехал в Осаку на курсы по коррекции речи и практически избавился от недуга. Но командир отделения Исида Наоёси помнит Ясуги времён службы на «Ямато» как очень робкого и молчаливого подростка.

То, что Ясуги променял мечту о консерватории на флот, несомненно, было данью духу времени. Родившись в 1927 году, он рос в эпоху, когда идеалы «верности Государю и патриотизма» и лозунги вроде «Спаси страну, стань авангардом тотального нападения ста миллионов камикадзе!» вбивались в голову с пелёнок. Отец отговаривал его от поспешного вступления во флот, но пропитанный милитаризмом юноша воспринимал отцовскую заботу чуть ли не как предательство родины. И всё же, даже проходя службу в отряде береговой обороны в Саэки на Кюсю, Ясуги держал аккордеон на съёмной квартире — музыка оставалась его единственной отдушиной.

После гастролей по американским базам он устроился аккомпаниатором на популярный в то время телеконкурс талантов NHK «Нодо Дзиман», разъезжая с полупрофессиональными певцами по Фукуяме, Хиросиме и Окаяме. Но кочевая жизнь бродячего музыканта его не прельщала. Одно время он подрабатывал внештатным учителем музыки в Восточной средней школе Фукуямы, но доход был нестабильным, а будущее — туманным.

В январе 1954 года Ясуги отправился в Кобэ, чтобы стать учеником Ханды Дзиро, считавшегося в то время выдающимся мастером настройки фортепиано. Он пришёл с рекомендательным письмом от директора осакского филиала фирмы Yamaha по фамилии Курокава. Взглянув на Ясуги, Ханда первым делом спросил о его возрасте. Ясуги было двадцать шесть.

— Слишком поздно. Лет на десять опоздал. В этом ремесле нужно начинать лет в семнадцать-восемнадцать, иначе толку не будет, — отрезал мастер.

Слух начинает ухудшаться примерно с двадцати двух лет. Если до этого возраста не вбить в голову идеальное звучание нот, хорошим настройщиком не стать.

— К тому же, я принципиально не беру учеников, — добавил Ханда с суровой прямотой мастера старой закалки.

Ясуги поник. Но возвращаться в Фукуяму ни с чем он не собирался.

— Учитель... Я служил на флоте. Я начну с самого начала, как матрос второго класса! — взмолился он.

— Как матрос второго класса, говоришь... — Ханда взглянул на Ясуги и впервые усмехнулся. Помедлив, он произнёс:

— Скорее всего, из тебя ничего не выйдет, но так и быть, можешь пока остаться.

Ясуги поселился в доме Ханды. Первые несколько месяцев его уделом была уборка и помощь по хозяйству. Но после жестокой муштры в учебном отряде флота любая работа казалась ему пустяком.

В то время по всей стране насчитывалось около полутора тысяч настройщиков фортепиано, большинство из которых работали в Токио и Осаке. Все они обучались по системе ученичества у признанных мастеров. Как раз в то время, когда Ясуги поступил в обучение к Ханде, фирма Yamaha только-только открыла в Токио школу настройщиков. При доме Ханды была мастерская, где проводилась разборка и ремонт импортных инструментов. Обучение, на которое обычно отводилось три года, Ясуги освоил за год.

Когда спустя три месяца после начала обучения он встретился с Курокавой, тот подбодрил его:

— Господин Ханда хвалил тебя. Говорит, парень не промах, вкалывает, как матрос-салага.

Однако через полгода Ясуги начала мучить сильная слабость. Ему стоило огромных усилий даже подняться на второй этаж. Он списывал это на переутомление и летнюю жару, пытаясь преодолеть недуг силой воли.

Однажды учитель Ханда тоже заметил неладное:

— Ясуги, на тебе лица нет. Заболел, что ли?

Получив свой первый выходной с момента переезда в Кобэ, Ясуги отправился в больницу в Фукуяме.

— Вы, часом, под атомную бомбу не попали? — спросил врач.

Количество лейкоцитов в его крови, в норме составляющее от 5000 до 8000, едва дотягивало до 3000. В момент взрыва он не был в Хиросиме, но на следующее утро в составе отряда морской пехоты отправился туда на спасательные работы. Они в основном занимались уборкой трупов, целыми днями находясь в самом эпицентре, на выжженной дотла земле. Выслушав его, врач констатировал:

— Вторичное облучение.

У Ясуги потемнело в глазах.

И всё же он вернулся в Кобэ. Не сказав учителю ни слова о диагнозе, он продолжил обучение. Спустя год Ханда напутствовал Ясуги, возвращавшегося в Фукуяму:

— Молодец, вытерпел. Но запомни: в нашем деле выпускных не бывает. Лично я ещё ни разу не был полностью доволен своей работой.

В Фукуяме Ясуги приняли на должность начальника технического отдела в магазин музыкальных инструментов системы Yamaha. Наконец-то он обрёл стабильность. Однако последствия облучения давали о себе знать: он быстро утомлялся. Каждое лето наваливалась тяжелейшая слабость, обострялась лучевая болезнь. Получив «Книжку пострадавшего от атомной бомбардировки», он по несколько раз в год ложился на переливание крови.

В шестидесятых годах он женился, но брак, к несчастью, закончился разводом. Возможно, отдалённой причиной тому стала его лучевая болезнь. С тех пор он живёт один.

В мае 1968 года на мысе Инутабу, на острове Токуносима (префектура Кагосима), был воздвигнут Мемориал павшим воинам специального ударного отряда во главе с линкором «Ямато». Этот остров был назван ближайшим участком суши к месту гибели корабля. С отвесных скал Инутабу — самого живописного места на острове — открывался великолепный вид на Восточно-Китайское море. Рассказывали, что после того самого 7 апреля на побережье Токуносимы то и дело выбрасывало оторванные руки и ноги. Сначала местные жители решили, что произошло мощное извержение вулкана Сакурадзима, но вскоре поползли слухи о том, что американские самолёты пустили ко дну корабль японского флота. Островитяне каждое утро выходили на берег, собирали останки и предавали их огню.

За два дня до поминальной церемонии Ясуги прибыл в Кагосиму. Там собралось больше десятка ветеранов, включая Цунэо Исиду — нынешнего председателя «Общества ветеранов линкора "Ямато"» — и генерального секретаря Сусуму Тэсиму.

На следующий день в 17:30 они отплыли на остров на теплоходе «Амами-мару». Борта судна украшали транспаранты: «Церемония открытия Мемориала линкора "Ямато" на Токуносиме».

Около 11:00 следующего дня судно ошвартовалось в порту Камэцу. Погода стояла ясная, но море немного штормило.

На церемонии присутствовало около шести тысяч человек во главе с председателем оргкомитета Сакомидзу Хисацунэ и сопредседателем, бывшим командиром 2-й эскадры эсминцев Комурой Кэйдзо. Родственников погибших представлял Ито Котаро — младший брат командующего соединением. В 14:23, в точное время гибели «Ямато», все застыли в минуте молчания.

После церемонии внимание Ясуги привлёк мужчина в тёмно-синем блейзере и берете, молча вглядывавшийся в морскую даль. Затем мужчина неспешно зашагал по дороге, заросшей саговником и панданом. Поравнявшаяся с ним пожилая женщина — видимо, кто-то из родственников погибших — заговорила с ним, и ветер донёс до Ясуги обрывок фразы:

— В тот день погода тоже хмурилась...

Голос мужчины показался Ясуги знакомым. Непроизвольно шагнув к нему, он спросил:

— Простите... Вы случайно не офицер дивизиона?

Мужчина обернулся и удивлённо воскликнул:

— Ясуги, ты ли это?!

— Так вы служили на «Ямато»?

— И ты тоже был на «Ямато»? — в один голос выдохнули они.

Человеком, которого Ясуги назвал офицером дивизиона, был Микаса Ицуо.

Впервые Ясуги и Микаса встретились около 20 сентября 1945 года на авиабазе Мидзусима в городе Курасики префектуры Окаяма. Обоим поручили сопровождать «утаённые материальные ценности» — бинокли, радиостанции, радиолампы. Около двух недель они провели вместе и на авиабазе в Фукуяме. Но тогда ни один из них словом не обмолвился о службе на «Ямато». Спустя двадцать три года после войны их пути вновь пересеклись на Токуносиме.

На следующий день после церемонии на Токуносиму обрушился циклон. Ясуги сидел в холле «Амами-мару» и смотрел прогноз погоды по телевизору, когда на борт поднялся Микаса.

— Рейсы отменили, пришлось тащиться сюда на такси. Еле добрался, — пожаловался он. Микаса собирался лететь в Хиросиму на самолёте, но из-за непогоды ему пришлось возвращаться в порт Камэцу.

Море бушевало от штормового ветра. Теплоход отчаянно качало и кидало на волнах.

— Должно быть, это погибшие товарищи нас зовут.

— Или гневаются, что мы так долго не ставили им памятник, — переговаривались бывшие матросы «Ямато».

При столь резкой перемене погоды подобные мысли посетили и Ясуги.

Он вернулся в каюту первого класса и проверил, где лежат спасательные жилеты. Даже для него, бывалого военного моряка, это было в новинку. Для «Ямато» гигантские зимние волны были нипочём, а полуторатысячетонный «Амами-мару» болтался в море, как осенний лист.

Лёжа на койке и покачиваясь в такт волнам, Ясуги вспоминал двадцатичетырёхметровый обелиск, возведённый на высоте, соответствующей высоте носовой надстройки «Ямато». Верхнюю часть монолита венчали пять колец, символизирующих круговой ордер противовоздушной обороны. С лесов, установленных на краю обрыва, родственники бросали в море цветы и памятные вещи. Перед мысленным взором Ясуги стояла фигура пожилой женщины, похожей на мать кого-то из матросов: она едва держалась на ногах от порывов ветра, но не отрывала взгляда от бескрайнего океана.

«Действительно ли "Ямато" покоится где-то там?»

В изданной в 1953 году книге Ёсиды Мицуру «Последний поход линкора „Ямато“» сказано: «В двадцати милях к западу от острова Токуносима "Ямато" стремительно ушёл на дно, разорванный на четыре части...» Ясуги, глядя на жутковатый, багровый закат, чувствовал какое-то странное беспокойство.

Именно тогда им овладело страстное желание установить подлинные координаты гибели «Ямато». На следующий год, когда Ясуги вновь приехал в Кагосиму на поминальную службу, между ветеранами вспыхнул жаркий спор о месте потопления. Разозлившись, Ясуги решил плюнуть на всё и уехать обратно в Фукуяму, так и не переправившись на Токуносиму.

Микаса с грустью в голосе попросил:

— Ну хотя бы проводи нас.

Ясуги остался на пирсе один, провожая взглядом Микасу и остальных, отплывавших на Токуносиму. С тех пор ноги его на этом острове не было. Позже до него доходили слухи, что ветераны сочли его поведение крайне странным. Кто-то называл его «чокнутым», кто-то — даже «красным».

Однако образ призрачного острова не давал Ясуги покоя. Он с удвоенной энергией взялся за поиски того места, где их держали после спасения. Перед глазами, как наяву, вставали видения: вот он бредёт по роще, стараясь не смотреть в сторону моря, вот в тумане проступают очертания деревянных бараков...

Показания выживших относительно этого «острова» весьма туманны и противоречивы. Известно, что уцелевших (за исключением тяжелораненых) изолировали на некоем объекте в заливе Сасэбо, чтобы скрыть провал операции и гибель «Ямато». Но где именно находился этот объект и как там протекала жизнь, отчётливо помнят лишь единицы.

Командир 3-й башни ГК лейтенант Уэмура Киёмацу, спасённый на «Юкикадзэ», вспоминает, что в изоляторе находилось около 140 человек. Посовещавшись с пятью-шестью мичманами и офицерами, Уэмура взял на себя обеспечение людей туалетной бумагой, зубными щётками, полотенцами и одеждой. По его словам, достать всё это оказалось невероятно трудно. Распределением матросов по баракам также занималась группа Уэмуры.

Отправившись в штаб военно-морской базы Сасэбо, лейтенант Уэмура почувствовал жгучий стыд за то, что вернулся живым и невредимым. На «острове» он пробыл всего три дня и поспешно отбыл в Курэ для оформления документации.

То, что Ясуги так живо и детально помнит жизнь на «острове», объясняется не только его семнадцатилетним возрастом, когда восприятие наиболее обострено, но и тем маниакальным упорством, с которым он после войны стремился разгадать тайну этого места.

Некоторые выжившие называют это место «Урагасира». В частности, так считает Хосоя Таро. Он вспоминает, что они прибыли туда во втором часу дня и что на вопрос, где они находятся, один из санитаров ответил: «Урагасира». Кроме того, Хосоя запомнил, что на подходе к острову видел ошвартованный у берега повреждённый авианосец «Дзюнъё». Этот авианосец, переоборудованный из роскошного пассажирского лайнера «Касивара-мару», был реквизирован флотом прямо перед спуском на воду. В феврале 1944 года он получил повреждения от торпед американской подлодки у юго-западного побережья Нагасаки. Его отремонтировали лишь настолько, чтобы он мог передвигаться на одном гребном валу, и до конца войны он простоял на приколе в Сасэбо. Хосоя утверждает, что их поместили в изолятор для инфекционных больных на этом самом острове.

Показания Микасы Ицуо во многом совпадают с описаниями Хосои. Он тоже помнит замаскированный соснами корабль, стоявший в тени острова (хотя названия не запомнил). Скорее всего, речь идёт именно об Урагасире.

Однако Урагасира — это не тот «остров», на котором держали Ясуги. Во-первых, за десять с лишним дней изоляции Ясуги ни разу не столкнулся с Хосоей, хотя они были знакомы. Во-вторых, то, что Микаса, Хосоя и Маруно Сёхати были позже переведены в госпиталь в Бэппу, позволяет предположить, что в Урагасире содержались преимущественно раненые. Вероятно, тяжелораненых офицеров и матросов (тех, кого принесли на носилках) отправили в госпиталь военно-морской базы Сасэбо, а остальных рассредоточили между Урагасирой и Ёкосэ. Урагасира находится на острове Харио, где на берегу моря располагалась карантинная станция ВМФ. После войны её использовали для карантина репатриантов. Сейчас эта территория активно засыпается грунтом под промышленную зону.

Одним из тех, кто утверждает, что спасённых изолировали не на острове, а на «полуострове», является музыкант военного оркестра Хаяси Сусуму. Хаяси, переведённый с «Ямато» на «Мусаси», 23 мая 1943 года отправился в Йокосуку с прахом адмирала Ямамото Исороку, а в середине сентября получил назначение в учебный отряд Сасэбо. Там он играл на плацу, участвовал в церемониях спуска на воду военных кораблей и передачи флоту новых самолётов в арсенале Сасэбо. Кроме того, оркестр гастролировал по Кюсю, выступая с концертами по заявкам воинских частей.

Точная дата неизвестна, но в апреле 1945 года оркестр получил заявку на выступление и прибыл на катере в некое место. Хаяси запомнил, что это был полуостров, связанный с материком, и там располагалась небольшая воинская часть. Музыканты уже пообедали и настраивали инструменты, когда им внезапно приказали немедленно сворачиваться: концерт отменяется в связи с передислокацией части. Ничего не понимающие музыканты сели на катер и вернулись в Сасэбо. Через несколько дней Хаяси узнал, что срочная отмена выступления была вызвана тем, что в казармах той части разместили выживших после потопления «Ямато» участников самоубийственного прорыва к Окинаве. На «Ямато» служил Сакамото Итиро, земляк и близкий друг Хаяси. Хаяси места себе не находил, тревожась о друге, но выяснить что-либо было невозможно. Так оборвалась последняя связь Хаяси с линкором «Ямато», на котором он прослужил около года под началом адмирала Ямамото.

По словам Хаяси Сусуму, за всю его службу на флоте концерты оркестра отменялись трижды. Первый раз — на борту «Мусаси» на стоянке Трук. Оркестр выстроился на палубе, ожидая возвращения адмирала Ямамото из инспекционной поездки на передовые базы Буин и Шортленд, как вдруг поступила команда разойтись. Через несколько дней они узнали о гибели адмирала. Второй раз — после потопления «Ямато». Третий раз — на территории храма Ютоку Инари в Саге. Музыканты готовились к концерту для солдат местного гарнизона и гражданских, когда им вдруг объявили об отмене. Было около полудня; оркестр исполнил лишь скорбную «Уми юкаба» и отбыл. Это произошло 15 августа 1945 года. Вскоре по радио прозвучало обращение Императора об окончании войны. В памяти Хаяси отмены концертов навсегда связались с роковыми, трагическими событиями.

Хаяси не помнит названия местности, где концерт отменили во второй раз. Быть может, это и был тот самый мыс Ёкосэ, где изолировали Ясуги?

Ясуги ездил в Сасэбо больше десяти раз. Он бывал там и до 1968 года, но после скандала на Токуносиме его поездки стали особенно частыми. Поиски координат гибели «Ямато» и разгадка тайны «острова» держались исключительно на его энтузиазме — одиноком и не находящем поддержки. То, что призрачным островом оказался мыс Ёкосэ на полуострове Нисисоноги, он окончательно понял лишь осенью 1972 года, спустя двадцать семь лет после войны. Но вместо радости от разгаданной тайны Ясуги почувствовал лишь звенящую пустоту.

Сегодня Ясуги Ясуо содержит «Агентство настройки фортепиано Ясуги» в Фукуяме. Помимо настройки инструментов и выполнения заказов на поставку редких зарубежных инструментов, он находит смысл жизни в продюсировании концертов классической музыки. Его главная мечта — помогать молодым, талантливым музыкантам.

— Я должен был умереть, но выжил... Чтобы доказать неслучайность своего спасения, чтобы оставить после себя хоть что-то, чем я мог бы гордиться, я посвятил себя музыке и культуре, — говорит он.

Ясуги без конца повторяет, что не испытывает к «Ямато» ни ностальгии, ни романтических чувств. Однако его фанатичная одержимость поисками «острова» свидетельствует о сложной смеси любви и ненависти к погибшему кораблю. Тайна «острова» разгадана. Координаты гибели также установлены (они были определены весной 1982 года совместной экспедицией NHK и Общества по поиску линкора «Ямато», в которой в качестве экспертов приняли участие бывшие члены экипажа Исида Цунэо, Микаса Ицуо и Ясуги Ясуо. Подробнее об этом можно прочесть в книге Мицуи Сюндзи «Обнаружение линкора "Ямато"»). Пожалуй, единственной занозой в его сердце оставалась судьба командира дивизиона зенитной артиллерии Кавасаки.

В 1982 году Ясуги наконец разыскал родственников Кавасаки Кацуми. Он выразил желание приехать и поклониться его могиле, но получил вежливый, но твёрдый отказ:

— Мы глубоко тронуты вашими чувствами, но сейчас мы живём тихо, стараясь вычеркнуть тот день из памяти.

2

В июне 1945 года Микаса Ицуо, вернувшийся из военно-морского госпиталя в Бэппу обратно в Курэ, всё ещё не мог поднять руку.

Однажды, когда он поднимался по склону к военно-морскому госпиталю Курэ, навстречу ему попался офицер в повседневной флотской форме № 3.

— Ты, стало быть, жив остался? — окликнул он его.

Это был Микио, старший брат Ицуо. Впервые после возвращения с «Ямато» он встретил кого-то из родных.

— Меня переводят в Увадзиму на Сикоку, готовиться к обороне метрополии. Думаю съездить домой, повидать мать. Тебе-то отпуск дадут?

Микаса ещё не сообщал матери в деревню о том, что выжил и вернулся с «Ямато».

Получив увольнительную, он вместе с братом поехал в отчий дом в уезде Аса префектуры Хиросима. Брат был одет в безупречно отутюженную форму, в то время как Ицуо, хоть и получивший то же звание мичмана, носил поношенную повседневную форму № 3.

— Много нынче шумят о решающем сражении за метрополию, — тихо обронил брат в поезде. Микаса промолчал. О «Ямато» братья не проронили ни слова.

Их мать, Тамаё, жила в крошечном домике совершенно одна. Увидев Ицуо, она лишь произнесла:

— Долго же ты служил, сынок. Потрудился на славу.

И на этом всё: ни расспросов о «Ямато», ни о его ранении. И ни единой слезы. Точно так же она встретила и старшего брата, когда тот вернулся из Бирмы.

Позже, вернувшись домой уже после окончания войны, Микаса спросил Тамаё, как она пережила атомную бомбардировку Хиросимы совсем одна.

— А я перекинула бамбуковые жерди через канаву между рисовыми полями в горах, накрыла их циновками, забралась туда и берегла самое ценное, что у нас всех есть, — ответила мать.

Услышав это, Микаса едва не расплакался. Пятеро её сыновей ушли на фронт, и ни один не остался в деревне, чтобы хотя бы вырыть матери бомбоубежище.

Незадолго до окончания войны на железнодорожной станции к Микасе обратилась пожилая женщина:

— Простите великодушно, вы ведь служите на флоте?

Услышав утвердительный ответ, она продолжила:

— Дело в том, что мой младший сын служил на «Ямато», но от него до сих пор нет никаких вестей. Поэтому, уж простите мою назойливость, всякий раз, завидев военного моряка, я спрашиваю о его судьбе. Если вам хоть что-то известно о «Ямато», умоляю, расскажите.

Манеры пожилой женщины и её правильная речь выдавали благородное происхождение.

— А как зовут вашего сына? — спросил Микаса, не упоминая о том, что сам служил на этом корабле.

— Варидзая, Садами Варидзая.

Микаса почувствовал, как у него окаменели скулы.

Старший матрос Варидзая Садами был в его дивизионе — установщиком прицела второй башни противоминного калибра.

— Я вас понял. Вот мой адрес. Приходите ко мне как-нибудь, я к тому времени всё разузнаю, — ответил Микаса.

Война ещё шла, и говорить о гибели «Ямато» было строжайше запрещено, к тому же в тот момент он был не один.

...Это случилось, когда атака противника стихла и стрельба временно прекратилась. Кто-то яростно забарабанил в стальную дверь башни. Как только Микаса отдраил её, внутрь ввалился смертельно бледный старший матрос Варидзая.

— Прямое попадание в левый борт у второй башни противоминного калибра! Башню заклинило. Командир и ещё шесть номеров расчёта убиты!

— А ты как, цел?!

— Так точно! Горизонтальный наводчик взял командование на себя, башня боеспособна! — отрапортовал Варидзая и бросился бежать обратно.

— Стой! Враг снова заходит в атаку! Пережди немного!

— Никак нет, я должен вернуться на пост! — бодро отозвался матрос.

— Добро. Береги себя!

Варидзае было восемнадцать лет. Он стремительно выскочил за стальную дверь. Что с ним сталось потом, Микаса не знал. Однако позже, оформляя документы в Курэ, он узнал, что Варидзая пал смертью храбрых практически сразу же по возвращении на свой боевой пост.

Когда пожилая женщина пришла к нему по указанному адресу, Микаса признался, что служил на том же корабле, что Варидзая был его подчинённым и что, судя по всему, он погиб. Однако раскрывать реальные подробности боя он не стал. После её ухода Микаса почувствовал полное опустошение. Видимо, сказался и начинавшийся туберкулёз, но чувство вины за то, что он выжил, острым ножом саднило сердце. То, что мать погибшего не бросила ему в лицо обвинение: «Почему ты вернулся, а мой сын — нет?», делало эту ношу ещё невыносимее.

Во флоте главной задачей считалось сохранение корабля любой ценой. Команда оставить корабль фактически означала смерть.

Услышав приказ «Всем на верхнюю палубу!», Микаса на мгновение оцепенел. Никто не мог поверить, что корабль придётся оставить. Всегда считалось, что броситься в море, пока корабль ещё держится на плаву — это равносильно самоубийству. Именно поэтому для командира корабля выбор правильного момента для приказа покинуть борт считался самым сложным решением.

Боевой пост считался местом, где надлежало умереть, и лишь команда «Все на верхнюю палубу» освобождала офицеров и матросов от этой клятвы и снимала с них боевую задачу. Решение оставалось исключительно за командиром. Отдай он такой приказ до того, как гибель корабля станет неминуемой, его бы ждал военный трибунал.

Считается, что в истории японского флота не существует чётких прецедентов и инструкций на случай отдачи команды «Покинуть корабль». За основу принималась лишь следующая выдержка из утверждённого в 1919 году «Устава службы корабельного состава», касающаяся обязанностей командира:

«Когда командир при бедствии корабля исчерпает все средства к его спасению, он обязан сберечь портрет Императора, спасти жизни экипажа, а также приказать заведующим уничтожить наиболее важные документы, в особенности секретные бумаги и секретное вооружение, либо лично обеспечить их сохранность, а в случае невозможности сего — принять надлежащие меры к предотвращению их захвата противником».

Именно руководствуясь этим уставом, командир корабля Аруга приказал командиру 9-го дивизиона капитан-лейтенанту Хаттори Синрокуро «Охранять портрет Императора». По этой же причине шифровальщики по переговорной трубе доложили, что разделят судьбу корабля, чтобы уничтожить шифры.

В бою жизнь и смерть на корабле разделяла тончайшая грань слепого случая. Какой именно боевой пост окажется самым смертоносным, зависело от хода сражения. При массированных налётах авиации наибольшие потери обычно нёс личный состав верхних постов, но в случае с «Ямато» страшные потери среди тех, кто находился в нижних отсеках, были обусловлены катастрофическим креном, сделавшим эвакуацию невозможной. Можно сказать, что исполинская стальная коробка «Ямато» сама по себе стала роковой ловушкой, унёсшей в пучину стольких людей.

Матросы воспринимали боевой пост как место собственной гибели, как свою могилу. И в то же время, свято веря в миф о непотопляемости «Ямато», они считали, что безопаснее всего оставаться внутри корабля. Если бы «Ямато» просто лишился хода, но остался на плаву, соотношение погибших и выживших могло бы быть обратным.

Когда выжившие с «Ямато» прибыли в Сасэбо, Микаса с завистью смотрел на оживлённые лица матросов с неповреждённых эсминцев. При полном параде они бодро сходили по трапам на пирс с криком «Прошу разрешения!».

Относительно спасшего его эсминца «Юкикадзэ» Микаса помнит ещё одну деталь. Поступил приказ: добить корабли, потерявшие ход. В то время «Юкикадзэ» был вооружён торпедами тип 93. Эти уникальные кислородные торпеды японского флота, гордость моряков, шли под водой, не оставляя демаскирующего пенного следа, что делало их крайне труднообнаружимыми для противника.

— Смотрите на мощь торпеды тип 93! — крикнул минный офицер и произвёл пуск. Но сколько они ни ждали, взрыва так и не последовало. Торпеда прошла мимо неподвижной цели и сгинула в море. Пришлось добивать корабль из орудий главного калибра. Хватило одного снаряда. Этим кораблём был эсминец «Исокадзэ»[✱]Обратите внимание на расхождение воспоминаний Микасы и Ясуги, последний считал, что «Исокадзэ» добили торпедами. Но сам, очевидно, этого не видел.. И всё же экипаж «Исокадзэ», спасённый тем же «Юкикадзэ», несмотря на потерю родного корабля, выглядел куда бодрее, чем люди с «Ямато».

Обращение Императора по радио Микаса слушал уже в Курэ, но из-за чудовищных помех почти ничего не разобрал. Для Микасы внезапное известие об окончании войны стало куда меньшим потрясением, чем гибель «Ямато» 7 апреля.

Спустя полгода после окончания войны Микаса через знакомых устроился сторожем на верфь «Хитати Дзосэн» в Ономити. Это было долгожданное рабочее место. Но вскоре во время медосмотра у него выявили туберкулёзный инфильтрат в лёгких. У него потемнело в глазах. Больше всего он боялся потерять работу. Слабость он начал ощущать ещё с момента переезда в Ономити, но только теперь понял её причину. Его отправили в неоплачиваемый отпуск. Четыре месяца он посещал санаторий при верфи, но улучшений не было. В то время в санатории практиковали терапевтический пневмоторакс — введение воздуха в плевральную полость. В лёгких Микасы скапливалась жидкость, и при каждом движении плечами изнутри раздавалось бульканье. Для Микасы этот звук был невыносимо печальным. Благодаря помощи знакомых он оформил государственную медицинскую страховку. К тому времени оставаться в доме приёмной семьи, где он жил, стало невыносимо.

Наконец ему удалось получить направление в туберкулёзный диспансер Камо при Национальном госпитале.

Он прибыл в госпиталь. В регистратуре было пусто и уныло. Когда он заглянул вглубь коридора, его окликнули:

— Ба, это не Микаса ли?

Это был его сослуживец по флоту по фамилии Мива, носивший теперь усы. Он работал здесь начальником административного отдела. Узнав о госпитализации Микасы, Мива тут же отвёл его к главному врачу и попросил позаботиться о «флотском товарище одного с ним призыва».

Микасу поместили в пятый корпус — трёхэтажное здание, в котором были выбиты все оконные стёкла. Его поселили в шестиместную палату, где лежали парни моложе его. В госпитале царила полная анархия: по ночам молодые пациенты нередко сбегали в город выпить.

Перед госпитализацией Микаса привёл свои дела в порядок. После войны он вёл подробный дневник, в который скрупулёзно записывал всё, что произошло на «Ямато». Однако перед тем, как лечь в больницу, он сжёг этот дневник в печи, растапливая ванну. Даже после того, как он с таким трудом нашёл работу, его не покидали мысли:

«Почему я тогда не погиб? Как я посмотрю в глаза погибшим товарищам, когда мы встретимся на том свете? И если они спросят меня, что я совершил, оставшись в живых, что я им отвечу?»

«Ямато» был гордостью Микасы. «Эту войну должны вести мы», — свято верил он тогда. «Неужели всё это было лишь следствием флотской промывки мозгов?» — с горькой усмешкой думал он теперь. Но и смелости покончить с собой у него тоже не было.

В 1949 году, вскоре после начала госпитализации, ему назначили операцию.

— Эта операция сопряжена с огромным риском, — предупредил хирург. Сегодня врачи вряд ли стали бы говорить так прямо, но в те смутные времена медицинское оборудование оставляло желать лучшего.

На это Микаса ответил:

— Делайте. Я всё равно живу как бы взаймы. Со мной всё будет в порядке.

Осознание того, что он не «выживший», а «чудом избежавший смерти мертвец», глубоко укоренилось в душе Микасы. С того самого момента, как «Ямато» скрылся под водой, его тело было спасено, но душа продолжала свой диалог со смертью.

Перед операцией Микасы умер молодой парень с соседней койки. У него началось кровохарканье, он захлебнулся мокротой и испустил дух. Это был тихий, интеллигентный лектор из Университета Хиросимы.

Он оставил после себя танка:

Ясной прохладой

Осень спустилась на наши равнины,

И чудится мне:

Хворь моя ныне бесследно уходит.

Он был намного моложе Микасы.

Эти строки глубоко запали Микасе в душу.

Он, избежавший смерти на «Ямато», сидит в больничной палате и смотрит, как умирает этот молодой человек. На «Ямато» он не видел ни убитых внутри башни, ни залитой кровью палубы — его просто затянуло под воду. Его подчинённые на боевом посту встретили смерть на дне океана. А теперь он, живой, смотрит на предсмертные муки этого парня. Ему казалось это непостижимой, странной насмешкой судьбы.

Анестезия на Микасу долго не действовала. Во время первой операции (торакопластики) ему удалили пять рёбер с правой стороны. Через десять дней вырезали ещё четыре — итого девять рёбер. Вторая операция выпала на Рождество. Как раз в то время, когда он лежал на операционном столе, скончалась его мать Тамаё, но он узнал об этом только после Нового года из письма брата. Братья один за другим возвращались с фронтов, и незадолго до смерти матери из сибирского плена вернулся самый младший. В письме брат писал, что мать умерла тихо и спокойно, со счастливым осознанием того, что все её дети вернулись живыми. В госпиталь от матери ежемесячно приходил перевод на тысячу иен — деньги, которые она отрывала от своих скудных сбережений. Микасе тогда уже исполнилось тридцать.

Во время реабилитации Микасу ежедневно съедали тревога и отчаяние. Он ушёл на флот в семнадцать лет и не знал иной жизни, кроме военной. Флот был началом его жизненного пути. Когда война закончилась и он вернулся на гражданку, его ждала лишь унылая больничная койка.

Ещё в бытность пациентом заводского санатория он случайно наткнулся в книжном магазине на журнал «Салон» (номер за июнь 1949 года). На обложке значилось: «Повесть "Линейный корабль «Ямато»". Вся правда о гибели корабля-исполина». Журнал пестрел восторженными отзывами Ёсикавы Эйдзи, Кобаяси Хидэо, Хаяси Фусао и Умэдзаки Харусэя. Автором значился Ёсида Мицуру. Микаса не знал его, так как Ёсида прибыл на корабль молодым офицером всего за три месяца до последнего похода.

Перед тем как лечь в госпиталь, когда оставаться в семье приёмных родителей стало невыносимо, Микаса помогал брату, который открыл мастерскую по ремонту швейных машин. В феврале 1948 года Микаса развёлся. Больной туберкулёзом не мог полноценно работать, и оставаться в браке ему было невыносимо стыдно.

«Мне не хватило терпения. Я виноват перед ней, мне до сих пор её жаль», — вспоминал Микаса.

Возле железнодорожного вокзала Хиросимы раскинулся стихийный рынок — знаменитый чёрный рынок, где торговали в том числе и запчастями для швейных машин. Микаса, с юности питавший слабость к механике, часто ходил чинить машинки в фермерские хозяйства, которые их покупали. Только на такую работу у него хватало сил. В то время железнодорожная станция Хиросимы представляла собой лишь голые платформы, а на выжженных пустырях только-только начали появляться первые лачуги. От станции открывался беспрепятственный вид вплоть до самого моря в районе Удзины. Ходили страшные слухи, что в районе Хаттёбори дождливыми ночами светится фосфор от непогребённых костей. В Хиросиме много мостов, и почти все они были разрушены или покрыты трещинами.

Однажды, когда Микаса обедал в одной из лавочек на рынке, запивая скудную еду жидким чаем, к нему подошли пятеро или шестеро сопливых, оборванных детей. Они стояли молча и жадными, голодными глазами смотрели, как он ест.

Осенью 1951 года Микаса наконец выписался из госпиталя. С одним чемоданом он приехал в Хиросиму. Снял комнату в районе Минами-Каннонмати[✱]Минами-Каннонмати., построенном на намывных землях, и занялся продажей и ремонтом швейных машин. Его соседями по меблированным комнатам были учителя и люди самых разных профессий. Квартиранты быстро сдружились, часто собирались вместе, чтобы поужинать. Микасе было с ними легко и весело. Для него, знавшего до войны лишь казарму, а после — лишь больничную палату, это была вторая, запоздалая молодость.

Однажды соседка-учительница привела в гости свою подругу, жившую неподалёку. Микасе она сразу показалась миниатюрной и очень милой. Её звали Цутаэ, она работала бухгалтером в местной больнице.

— Но скоро я перехожу на работу в Морское управление региона Тюгоку при Министерстве транспорта, — поделилась она с Микасой.

«Морское управление... Море...» — с лёгкой ностальгией подумал он, но ни словом не обмолвился о том, что служил на корабле по имени «Ямато».

Каждый год 7 апреля Микаса с самого утра не находил себе места. Бросая взгляд на часы, он отмечал каждую минуту того дня: «Вот сейчас должен появиться разведчик... А сейчас раздают боевой паёк... Вот теперь нас выбросило в море». Но рассказать об этом было некому. Да если бы и нашёлся слушатель, кто, кроме служивших на том же корабле, смог бы воспринять это всерьёз?

Иногда, когда удавалось достать мясо, жильцы устраивали вечеринку с сукияки. Цутаэ тоже часто приглашали. После долгих лет флотской муштры и больничной тоски Микаса жадно вдыхал атмосферу совершенно иного, мирного мира. Но даже в 1956-1957 годах здоровье всё ещё подводило его: несколько раз в год он слёг с сильным жаром. Доктор Ёнэдзава, в прошлом главврач санатория в Кабэ, открыл частную практику в Хиросиме, и Микаса время от времени ходил к нему на осмотр. «Я живу только благодаря доброте окружающих», — часто думал он. В Кабэ бывшие одноклассники, узнав о его болезни, каждый день приносили ему козье молоко, чтобы поддержать силы. И теперь здесь, в Минами-Каннонмати, соседи тепло и искренне приняли его в свой круг. Но особенно важным для него стало присутствие юной Цутаэ. О браке с ней он даже не помышлял: разница в возрасте составляла больше десяти лет, к тому же он уже был однажды разведён. Но со временем они стали откровенничать, и Микаса узнал, что Цутаэ — репатриантка с Тайваня, потерявшая родителей и братьев с сёстрами; в Японии у неё не было ни единой родной души.

В то время Микаса пристрастился к патинко[✱]Патинко.. Он играл до исступления и выходил из игрового зала совершенно разбитым. Видя это, Цутаэ как-то сказала:

— Бросали бы вы этот патинко.

Но Микаса не мог остановиться. Тогда Цутаэ купила фотоаппарат и заявила:

— Всё, с патинко покончено! Будете фотографировать — это лучшее занятие для души. Договорились? — Её тон был шутливым, но не терпел возражений.

Это был недавно появившийся на рынке аппарат «Olympus Pen»[✱]«Olympus Pen».. Микаса, с детства обожавший всякую технику, с головой ушёл в фотографию. По воскресеньям они бродили по Хиросиме в поисках кадров. Город всё ещё представлял собой лабиринт бараков на выжженной земле. Миниатюрная Цутаэ неизменно сопровождала его. Когда Микаса, забыв об усталости, носился по руинам в поисках удачного ракурса, Цутаэ, шедшая позади, начинала ныть:

— Ну всё, на сегодня хватит... Я устала.

Молодая Цутаэ как-то незаметно научилась заботиться о нём и мягко направлять в нужное русло. Эта забота отзывалась в его сердце щемящей благодарностью.

Относить плёнки на проявку и печать в фотоателье оказалось слишком накладно. Тогда Микаса пошёл к знакомому фотографу по соседству и стал брать уроки проявки и печати. Обладая флотской технической сноровкой, он схватывал всё на лету, соорудил собственную фотолабораторию и занялся этим делом всерьёз.

В начале лета 1958 года Микаса и Цутаэ поженились. Ему было сорок, ей — двадцать шесть. Они знали друг друга уже пять лет. На Хаттёбори продавалась фотомастерская, и Микаса купил её. По его собственным словам, просто хобби переросло в профессию.

— Я терпеть не могу людей, которые бахвалятся своей службой на «Ямато», как каким-то великим подвигом, поэтому мне и понравилось, что муж никогда об этом не распространялся, — говорит Цутаэ. — Ещё до нашей свадьбы, когда мои друзья просили его рассказать о «Ямато», если он правда там служил, он лишь отмалчивался. Я даже начала подозревать, не врёт ли он про «Ямато». Муж всегда говорил, что нет смысла сотрясать воздух словами. Говорить о корабле он начал только после того, как съездил на поминальную службу на Токуносиму — это было уже спустя десять лет после нашей свадьбы. Словно он перешагнул через какой-то барьер внутри себя, после чего стал гораздо светлее. Я ведь репатриантка с Тайваня, у меня никого не осталось. Моя главная ошибка в молодости заключалась в том, что я считала все материальные вещи совершенно лишёнными ценности. Наверное, именно то, что он не был богат, меня в нём и привлекло.

Ещё до свадьбы Цутаэ как-то листала альбом Микасы. Она увидела фотографии времён службы на «Ямато» и надпись под ними, которая поразила её до глубины души.

— Там под фото было написано: «Этот снимок я делал для того, чтобы его вставили в траурную рамку. Но как вышло так, что я смотрю на него живым? И поскольку мёртвые безмолвны, что же остаётся делать живым?» Мне кажется, муж всегда жил с чувством, что не имеет права занимать место тех, кто погиб.

Слова Цутаэ о том, что Микаса «перешагнул через какой-то барьер» после поездки на Токуносиму, были невероятно точны — так могла сказать только жена, глубоко понимавшая его характер.

Глядя на бушующее море у Токуносимы, Микаса думал: «Это погибшие товарищи зовут нас». Только спустя двадцать три года после войны, встретившись с выжившими сослуживцами, он смог наконец вслух заговорить о том дне 7 апреля. Наличие рядом людей, с которыми можно было разделить и боль, и радость спасения, принесло долгожданное успокоение его душе.

На обратном пути, в каюте теплохода «Амами-мару», ветераны «Ямато» уселись в круг. Среди них были Ясуги и Итокава Сигэаки. Микаса заметил там и бывшего командира дивизиона противоминного калибра Симидзу Ёсито. Они вдвоём поднялись на палубу. Море ревело, на палубу обрушивались брызги штормовых волн.

— Ну вот, наконец-то камень упал с души, — спокойным тоном обратился Симидзу к Микасе. Он имел в виду установку мемориала.

— Да, ваша правда, — ответил Микаса, глядя на штормовое море.

Микаса пригласил Симидзу на палубу с одной целью — чтобы спустя двадцать три года отдать рапорт своему непосредственному командиру. Микаса докладывал кратко, по существу. Симидзу слушал не перебивая. Он был поражён тем, с какой пугающей точностью Микаса помнит все детали.

— Но знаете, господин командир... — произнёс Микаса, завершив доклад. — Наши методы ведения огня... это было какое-то надругательство над правилами.

Микаса с горькой самоиронией имел в виду момент в самом пылу боя, когда штатная стрельба стала невозможной. Тогда Микаса приказал вести «заградительный огонь по времени». Вычислять дистанцию до вражеских самолётов, определять курсовой угол и устанавливать дистанционные взрыватели не было времени — события разворачивались слишком стремительно. Трубка взрывателя представляла собой устройство на носовом обтекателе снаряда, позволявшее устанавливать время самоликвидации от трёх до пяти секунд после выстрела.

Микаса решил открывать огонь немедленно, как только самолёты показывались над водой. Даже если снаряд не попадал в цель, разрыв прямо по курсу самолёта должен был сбить лётчику прицел и лишить его драгоценных секунд для точного сброса торпеды. При стандартных вычислениях снаряды часто рвались позади быстро летящих машин — тайминги безнадёжно отставали. Поэтому Микаса велел устанавливать дистанционные взрыватели на три секунды и бить сразу же, как только враг попадал в перекрестье. Микаса всегда считал, что цель зенитного огня — не столько сбить противника, сколько защитить свой корабль. Нарушение правил парадоксальным образом сработало. Позже американские пилоты торпедоносцев вспоминали: «Только ты собираешься сбросить торпеду, как прямо перед носом вспыхивает разрыв. Мы думали, что "Ямато" лупит по нам какими-то ракетами». Эта тактика действительно наводила ужас на вражеских лётчиков.

Но для Микасы как для профессионального артиллериста это было «надругательством над правилами».

— Нет, вы сражались блестяще. Вы сделали всё, что было в человеческих силах, — ответил Симидзу, как и двадцать три года назад, выражая благодарность своему старшине орудия.

***

Микаса по-прежнему держит фотосалон возле перекрёстка Хаттёбори в Хиросиме. Это скромное заведение с витриной, выходящей на широкий проспект, мимо которого легко пройти не заметив. Но для живущих в Хиросиме ветеранов «Ямато» и родственников погибших это место стало чем-то вроде клуба.

Среди тех, кто навещает мастерскую Микасы, бывает и Кудзуками Ёсико, вдова командира БЧ связи «Ямато» Ямагути Хироси.

Разные фамилии у супругов объясняются тем, что после войны Ёсико вернулась в девичью семью.

Ямагути Хироси окончил 52-й выпуск Военно-морской академии. Среди его однокурсников были будущий знаменитый лётчик Гэнда Миноруи командир артиллерийской боевой части «Ямато» Курода Ёсиро.

Они поженились 4 сентября 1943 года. Ямагути был на девять лет старше Ёсико, вдовцом с маленьким сыном на руках. Для Ёсико это был первый брак, и ей к тому моменту исполнилось уже тридцать два года.

Её поздний по тем временам брак отчасти объяснялся тем, что она была младшей дочерью в состоятельной семье адвоката, и отец в ней души не чаял.

— Я почему-то панически боялась замужества. Я была домашней, наивной девушкой, всё время шила или читала книги Ёсиды Гэндзиро, летая в облаках и мечтая о чём-то неземном и прекрасном, — с улыбкой вспоминает Ёсико.

Её решение выйти замуж за вдовца с ребёнком было продиктовано мягким, совершенно нетипичным для капитана 2-го ранга Императорского флота характером Ямагути. К тому же она недавно потеряла горячо любимого отца и искала человека, с которым могла бы чувствовать себя так же спокойно и защищённо.

Мать Ёсико происходила из самурайского рода и воспитывала дочь в строгих традициях:

— Женщина никогда, ни при каких обстоятельствах не должна показывать мужу своё лицо без макияжа. Проснувшись, немедленно приводи себя в порядок. И никогда не спи на спине — только на животе, лицом вниз.

Это вдалбливалось ей с малых лет как непреложная истина.

Но Ямагути любил её именно за эту старомодную элегантность и берёг в ней остатки девичьей наивности.

— Я не хочу, чтобы замужество превратило тебя в заурядную домохозяйку, пропахшую соленьями, — часто говорил он ей.

Хотя война была в самом разгаре, он терпеть не мог, когда она носила шаровары-момпэ — в этом сказывался щеголеватый, свободолюбивый флотский дух. Он признавался ей, что вообще-то обожает детей и мечтал стать педиатром, но семья была бедной, поэтому пришлось идти в Военно-морскую академию.

Ямагути назначили командиром БЧ связи линкора «Ямато» в середине января 1945 года. Когда Ёсико, чей муж до этого служил при штабе военно-морской базы Курэ, узнала о его переводе на «Ямато», у неё похолодело внутри. Ситуация на фронтах была катастрофической, и это назначение казалось ей верным смертным приговором.

— Брось, назначение на корабль ещё не означает неминуемую гибель. Если уж мой корабль пойдёт ко дну, значит, и всей Японии пришёл конец, — успокаивал её муж.

Вряд ли капитан 2-го ранга Ямагути действительно верил в миф о непотопляемости «Ямато». Скорее всего, он просто жалел жену, которой предстояло ждать его возвращения.

В последний раз Ямагути сошёл на берег 26 марта 1945 года. Он явился внезапно, в десятом часу вечера, чем немало удивил Ёсико. Пройдя пешком несколько километров от пирса в Курэ до дома, он сказал с порога:

— Выйди на улицу. Посмотри, как прекрасны звёзды.

Они стояли молча, глядя в ночное небо.

— Небо в ту ночь было усыпано звёздами. Никогда не забуду. Это была наша последняя ночь вместе. О скором выходе в море он не обмолвился ни словом. Сказал лишь, что не планировал сходить на берег, но его подчинённые стеснялись брать увольнительные, пока он оставался на борту, вот и пришлось пойти. Глядя на звёзды, я вдруг почувствовала такую невыносимую тоску, что вырвалось: «Мне так одиноко...». А он засмеялся и ответил: «Ну что ты как маленькая».

На следующее утро я видела, как он с сыном наперегонки бежит по тропинке между рисовыми полями перед нашим домом. Это было наше последнее прощание. Я хотела проводить его до станции, но постеснялась свекрови и осталась у ворот.

С тех пор от мужа не было ни весточки. Ёсико стало охватывать какое-то странное, прежде неведомое чувство опустошения, словно невидимая нить, связывавшая её с ним, внезапно оборвалась, словно исчезло само его дыхание. Позже она поняла, что это началось именно в день его гибели.

В один из майских дней свёкор непривычно мягко спросил:

— От Хироси есть письма?

Ёсико покачала головой, и тогда он сообщил ей, что муж погиб в бою. Младший брат мужа, служивший морским офицером в МГШ, сообщил им эту весть. При свёкре Ёсико сдержала слёзы, но, вернувшись в свою комнату, крепко обняла пасынка и дала волю рыданиям. Следующий месяц она жила как в бреду: это была даже не печаль, а удушающая боль, от которой она едва не сошла с ума. Она ходила как сомнамбула, не слышала, когда к ней обращались. Лишь сон по ночам приносил короткое забвение.

Официальное извещение о гибели пришло лишь год спустя. Вскоре после первой годовщины смерти мужа Ёсико забрала пасынка и тихо покинула дом Ямагути. О причинах она предпочитает не говорить, умалчивая даже о том, что пенсия за погибшего капитана 2-го ранга досталась свёкру.

Через год после возвращения в отчий дом умерла её мать. В 1947 году Ёсико устроилась на работу в административный отдел почтамта в Хиросиме. Навыки печати на японской пишущей машинке, полученные в юности, помогли ей прокормить себя и сына.

— Я ни разу даже не помышляла о повторном браке. Мне вполне достаточно воспоминаний, чтобы жить дальше. Пусть наш брак продлился чуть больше года, но мне есть что вспомнить. Он всегда со мной, в моём сердце.

Ёсико, должно быть, блистала красотой в юности, да и сейчас, разменяв седьмой десяток, остаётся утончённой и грациозной дамой. В её тихих, размеренных движениях невозможно угадать женщину, которая двадцать три года проработала служащей, в одиночку поднимая ребёнка. Единственное, что долгие годы лежало тяжёлым камнем на сердце Ёсико, так свято верящей, что муж всё ещё рядом с ней — это то, что Ямагути не оставил предсмертного письма. Она часто мысленно упрекала его: неужели нельзя было написать хотя бы пару строк? Это непонимание разрешилось лишь спустя тридцать шесть лет после войны.

Осенью 1981 года Курода Ёсиро, однокурсник её мужа и командир артиллерийской БЧ «Ямато», прислал ей свою книгу воспоминаний «Объединённый флот». В ней описывалась сцена накануне выхода в море, в ночь на 5 апреля: в каюте старшего механика Такаги Такэюки собрались однокурсники — Курода, Ямагути и другие — чтобы выпить прощальную чарку.

Когда Ямагути спросил: «Все написали завещания?», старший механик Такаги оборвал его:

— Не каркай, связист. Плохая примета.

Прочитав эти строки, Ёсико залилась слезами. Она наконец-то поняла: он не оставил предсмертного письма именно потому, что до последнего момента думал о ней и о ребёнке.

В 1979 году на бывшем военно-морском кладбище Нагасако в Курэ был воздвигнут Монумент павшим на линейном корабле «Ямато». На двухметровом постаменте установлена трёхметровая каменная глыба, а на стальных плитах вокруг выбиты имена 2769 погибших, которые удалось установить.

Каждый год 7 апреля, в годовщину смерти мужа, Ёсико с радостью приезжает на это кладбище. Стоя перед мемориальной плитой и поглаживая высеченное имя «Хироси Ямагути», она чувствует, как на душе становится спокойнее. В этих её движениях сквозит непередаваемая, щемящая нежность.

Сейчас Ёсико живёт спокойной, размеренной жизнью в окружении семьи сына и внуков. Когда в доме происходит что-то важное, внуки бегут к домашнему алтарю (буцудану) со словами: «Надо рассказать дедушке!» — и это несказанно радует её.

Бывая в центре Хиросимы, Ёсико всегда заглядывает в мастерскую Микасы.

— Когда Микаса-сан плавал в экспедицию к месту гибели «Ямато», он привёз мне оттуда кусочек коралла. Я так ему благодарна. Я положила его в красивую шкатулку и поставила в буцудан рядом с фотографией мужа. У меня ведь нет ни праха, ни единой вещи от него. И когда я думаю, что где-то там, рядом с этими кораллами, покоится «Ямато» и мой муж, этот кусочек становится для меня самой дорогой реликвией.

В последнее время Ёсико говорит, что больше не боится смерти. Мысль о том, что там она встретится с мужем, заставляет её чувствовать, словно он зовёт её к себе, маня рукой.

***

— Детей у нас нет, нам бы только было на что поесть да поспать, — говорит Микаса. — Мы с женой тянем лямку вместе, хотя, честно говоря, это она меня кормит.

Цутаэ работает в Морском управлении региона Тюгоку.

— Жена тоже перенесла несколько операций, здоровье у неё так себе. Если она сейчас уволится — не получит полную пенсию. Я ей говорю: вот доработаешь до пенсии, тогда и уходи, а то ведь и на встречи ветеранов «Ямато» не на что будет ездить. У меня один брак уже распался, так что я обязан сделать эту женщину счастливой.

Стоит Микасе услышать о поминальной службе — он готов сорваться и ехать на край света. Порой он в такие моменты напрочь забывает о работе, но Цутаэ лишь добродушно посмеивается: «Это же смысл его жизни».

— Знаете, я ведь за выживших особо не переживаю. Им-то что. А вот мёртвых уже не вернёшь. Когда я думаю, ради чего они погибли, с какими мыслями уходили на дно... я просто не нахожу себе места, мне хочется хоть что-то для них сделать. Раз уж нам выпало выжить, мы обязаны нести эту тяжелую ношу памяти.

Вдовы, вышедшие замуж повторно, почти никогда не приезжают на поминальные службы «Ямато». Единственное исключение — Курису Сумиэ, вдова Кэндзо Вады, совершившего на «Ямато» сэппуку. Её нынешний муж, Ясухиро, сам уговаривает её посещать эти церемонии.

О том, что её первый муж вспорол себе живот, Сумиэ узнала лишь спустя двадцать три года, на поминальной службе на Токуносиме. Кто-то из выживших тогда сказал ей:

— А вы знаете, что ваш супруг сделал харакири?

Сумиэ побледнела и не вымолвила ни слова. Позже она тихо сказала Микасе:

— Зачем же было вспарывать живот... Неужели нельзя было погибнуть как-то иначе...

Когда её второй муж услышал об этом, он произнёс лишь:

— Вот как... — и после долгого молчания добавил: — Далеко не каждому хватит мужества самому лишить себя жизни. Это достойная смерть.

Сумиэ вышла замуж во второй раз, имея на руках двух дочерей от Вады. Микаса был приглашён на свадьбу одной из них — об этом позаботился второй муж Сумиэ.

— Большинство тех, кто вступил в новый брак, говорят, что им не хотелось бы ворошить прошлое. Муж госпожи Курису — исключительный человек, — рассуждает Микаса. — В последнее время в наше Общество вступает всё больше людей. Видимо, на старости лет одиночество даёт о себе знать. Забавно устроена жизнь: то, от чего в молодости хотелось убежать как можно дальше — 7 апреля, — теперь, сделав огромный крюк, вновь возвращается ко мне. Как ни крути, а «Ямато» — это моя молодость.

Микаса никогда не поёт военных песен. Особенно песню «Уми юкаба» («Если мы уйдём в море») — он считает её похоронным гимном, и ему до сих пор больно её слушать.

3

Такэсигэ Тюдзи наконец-то провели в комнату с семейным алтарём. Он зажёг бумажный фонарь, привезённый из Хаги, и возжёг благовония перед алтарём (буцуданом). Сложив руки в молитве, он достал из павловниевой коробки пиалу для чая. Эту пиалу он специально заказал в гончарной мастерской в Хаги. На каждом изделии хагияки рукой Такэсигэ было выведено:

Боец специального ударного отряда «Кикусуй», член экипажа линкора «Ямато» Ёсикава Тюити. Погиб в бою 7 апреля 20-го года Сёва.

Боец специального ударного отряда «Кикусуй», член экипажа линкора «Ямато» Сэтогава Ёсио. Погиб в бою 7 апреля 20-го года Сёва.

Боец специального ударного отряда «Кикусуй», член экипажа линкора «Ямато» Кавахара Цутому. Погиб в бою 7 апреля 20-го года Сёва.

Пиала, которую сейчас достал Такэсигэ, предназначалась погибшему главному матросу Кавахаре. В портфеле бережно хранилась последняя пиала. Первую он передал накануне в городе Суйта префектуры Осака семье Ёсикавы Тюити.

Путешествие Такэсигэ с женой по семьям трёх погибших товарищей с командно-дальномерного поста началось 24 июня 1979 года. Ранним утром они выехали из дома в Хаги, на автобусе добрались до станции Огори, а оттуда на синкансэне отправились в Син-Осаку. До Осаки его сопровождала жена. В его портфеле лежали подношения для алтарей, переданные девятью выжившими товарищами с КДП, который на «Ямато» называли просто «топом» (верхушкой). Помимо фонарей и пиал, там лежали «благодарственные грамоты», в которых были выражены чувства всех девяти ветеранов.

С сыном Ёсикавы Тюити они условились о встрече накануне по телефону. Площадь перед указанным зданием банка в Осаке была полна людей, но жена Такэсигэ мгновенно узнала его:

— Смотри, вон сын Ёсикавы. Вылитый отец в детстве!

Она подбежала к тридцатилетнему мужчине и схватила его за руки. Он, конечно, её не помнил, но она знала его ещё младенцем, и на её глазах выступили слёзы. После того как мать вышла замуж во второй раз, мальчик вырос у бабушки с дедушкой в префектуре Нара. Сейчас он сам отец двоих детей и держит ресторанчик в районе Хигаси в Осаке.

— Каким большим и статным вы стали... — прошептала она.

Погибший старшина 1-й статьи Ёсикава дождался рождения первенца Акиры в январе 1945 года, но спустя три месяца, 7 апреля, погиб в бою. В Курэ дома Такэсигэ и Ёсикавы находились метрах в пятидесяти друг от друга. Возвращаясь на корабль после увольнительной, Ёсикава всегда заходил за Такэсигэ, да и их жёны близко дружили.

Когда Такэсигэ вернулся в Курэ после спасения, к нему пришла жена Ёсикавы с четырёхмесячным Акирой за спиной. На её вопрос, почему муж не вернулся, Такэсигэ, опустив глаза, ответил:

— Меня внезапно перевели, я сразу вернулся в Курэ, поэтому ничего не знаю.

Это была мучительная ложь во спасение.

Такэсигэ вернулся в Курэ из Сасэбо 17 апреля. Завершив дела по расформированию экипажа в спортзале базы, 1 мая он получил звание мичмана военно-морской базы Курэ. Став так называемым «младшим офицером» (дзюн-сикан), он прошёл около месяца подготовки в учебном отряде. Обычно на это требовалось от трёх до шести месяцев, но из-за критической ситуации на фронте курс сократили. Вместе с ним обучалось около ста человек. 4 июля он получил назначение в штаб базы Курэ с формулировкой «Поступить в распоряжение командира учебного отряда». Хотя «Ямато» уже не существовало, до 4 июля они формально числились его экипажем. Такэсигэ, родившийся в 1919 году, ушёл на флот в семнадцать лет на крейсер «Ои» и к тому времени прослужил десять лет.

Во время бомбардировки Курэ он был дежурным по учебному отряду. Тот день, 1 июля, выпал на воскресенье. До самого вечера периодически накрапывал дождь, стояла необычная духота. 28 июня зажигательные бомбы упали на военно-морскую базу Сасэбо, 29-го — на Окаяму и Симоносэки. Из 166 бомбардировщиков B-24, вылетевших с Марианских островов, половина — около восьмидесяти машин — направилась к Курэ со стороны пролива Бунго.

Бомбардировка началась глубокой ночью. Такэсигэ укрылся в бомбоубежище учебного отряда. Бесчисленные зажигательные бомбы посыпались с неба. Сначала занялось зарево со стороны района Васё на холмах, а затем вспыхнул центр города. Пожары сливались воедино, превращая весь Курэ в море огня.

Вход в бомбоубежище, где находился Такэсигэ, озарился багровым светом. Ночь была безветренной, но из-за колоссального жара от горящего города в сторону горы Ясумияма поднялся ураганный ветер.

Налёт прекратился лишь к утру. Не имея боевого поста, он всю ночь трясся от страха. Все выжившие с «Ямато» в один голос утверждают: страх во время бомбёжки, когда ты ничего не можешь сделать, несоизмеримо сильнее страха в бою, когда ты занят своим делом.

Когда на рассвете дали отбой воздушной тревоги, Такэсигэ бросился в район Мидзоро-тё на холмах, где жила его жена.

По пути в одном из убежищ, вырытых в склоне горы, он увидел сотни обугленных тел, лежащих вповалку. Чёрные, обгоревшие трупы валялись и на обочинах дорог, а рядом бились в истерике женщины. Не осталось ни домов, ни деревьев, ни телеграфных столбов; асфальт плавился от жара.

Дом Такэсигэ в Мидзоро-тё сгорел дотла. В оцепенении подняв голову, он увидел, как по склону спускается его жена с мертвенно-бледным лицом. Он смотрел на неё, как на привидение, не веря своим глазам: жива! Она тоже застыла на месте, беззвучно глядя на него. Во время налёта она, как он и учил, побежала в горы, а когда огонь стал подбираться ближе, перевалила через гребень на другую сторону. Сначала она накинула на себя смоченное водой ватное одеяло, но оно оказалось таким тяжёлым, что она сбросила его и побежала налегке.

Со следующего дня Такэсигэ с пятьюдесятью подчинёнными приступил к уборке трупов в Курэ. 4 июля его перевели в гвардейский отряд Курэ (бывший отряд береговой обороны). Множество людей утонуло в противопожарных резервуарах. Ежедневно они собирали десятки, сотни обгоревших тел.

Оставшись без крова, они с женой ютились у его дяди, работавшего в арсенале Курэ. Дядя, услышав 8 апреля по радио сводку: «Потоплен один линкор», сразу понял, что речь о «Ямато», и осторожно намекнул жене Такэсигэ о возможной гибели мужа. Поэтому, когда Такэсигэ вернулся живым, она смотрела на него как на выходца с того света.

Спустя десять дней уборки трупов отряд Такэсигэ приступил к строительству «треугольных домов» — временных укрытий, представлявших собой крыши, поставленные прямо на землю. Днями напролёт они бродили по пепелищам, возводя эти хибары. Построили сотни таких времянок. Леса было вдоволь, и они строили их изо дня в день.

Однажды, когда он сидел на брёвнах с газетой в руках, руководя отрядом из пятидесяти человек, газета в его руках внезапно вспыхнула ярким светом. Он вздрогнул, а через мгновение со стороны Хиросимы донёсся глухой, мощный взрыв, похожий на раскат далёкого грома. Вскоре в небо поднялся гигантский столб дыма.

— Никак пороховые склады в Яги рванули? — заволновались матросы.

К обеду, когда они вернулись в расположение, поползли слухи, что Хиросима стёрта с лица земли. Рота морской пехоты на грузовиках спешно отправилась туда. Среди них был и Ясуо Ясуги.

На следующий день от вернувшихся за подкреплением пехотинцев они услышали леденящие кровь рассказы о мощи бомбы нового типа. Говорили, что всё чёрное сгорает дотла, а белое остаётся нетронутым. Солдаты на полном серьёзе обсуждали, что во время налётов нужно накрываться белым одеялом или капюшоном.

Услышав по радио голос Императора 15 августа в учебном отряде Курэ, Такэсигэ не мог поверить своим ушам. Даже после атомной бомбардировки Хиросимы он не допускал мысли о поражении Японии. Неужели это конец? Слёзы сами покатились из глаз.

На следующий день по приказу начальника отряда Мориситы он отправился на посыльном катере. С десятком подчинённых он объезжал острова Внутреннего моря — Хасирадзима, Осима и другие — чтобы собрать оружие с наблюдательных постов. Катер был водоизмещением около пятидесяти тонн; к берегу они подходили на шлюпке. «Оружием» оказывались две-три устаревшие винтовки на каждом посту.

Такэсигэ стоял на берегу под палящим солнцем позднего лета. Шум волн Внутреннего моря был тих и спокоен. Оглушительно стрекотали цикады. Над горизонтом громоздились огромные кучевые облака. Но в небе не было ни единого самолёта. Война окончена. Япония потерпела поражение. Что будет с ней дальше — он даже не мог себе представить. Почти все ребята с «Ямато» погибли, а он стоит здесь и слушает шум волн. Под палящим августовским солнцем он слушал шум волн.

23 сентября его перевели в запас — по сути, демобилизовали. Он с женой поехал на её родину, в Хофу префектуры Ямагути.

— Почему мы не едем в Хаги? — спросила жена в переполненном вагоне поезда.

Такэсигэ лишь грустно улыбнулся и промолчал. Честно говоря, он просто не мог ей этого объяснить. Как он мог с позором вернуться в родной Хаги в качестве солдата разбитой армии? Он, ушедший на флот добровольцем в шестнадцать лет, чувствовал вину перед земляками. Около месяца они прожили в Хофу, пока он не собрался с мыслями и не вернулся в Хаги. Первые пятнадцать лет после войны кошмары о «Ямато» преследовали его почти каждую ночь.

Семья Такэсигэ занималась фермерством. Он был пятым из пятерых детей. Старший брат погиб на Южном фронте, четвёртый — в Маньчжурии. Второй брат томился в сибирском плену, о судьбе третьего, воевавшего в Маньчжурии, ничего не было известно. Вернувшись в Хаги, он чувствовал себя неуютно и порывался уйти из дома, но мать, потерявшая двоих сыновей, умоляла его остаться хотя бы до возвращения второго брата из Сибири.

Для кадровых старшин, прошедших суровую школу флотской жизни с самых низов, таких как Такэсигэ и Микаса, послевоенное начало с чистого листа стало чередой непрерывных испытаний. В отличие от семнадцатилетнего призывника Ясуги, им потребовалось гораздо больше времени, чтобы адаптироваться к новой реальности. Чтобы прокормить себя и жену, с которой он обвенчался осенью 1943 года, Такэсигэ занимался челночной торговлей, а затем открыл первую в Хаги кофейню. Заведение, открытое на паях с военной вдовой, жившей по соседству, назвали «Сумирэ» («Фиалка»). Кофейных зёрен тогда было не достать, поэтому продавали сладкий суп осируко. Позже вместе с фронтовыми товарищами он основал таксопарк, пробовал себя в роли импресарио, организуя выступления чтецов рокуёку и театральные постановки. Ради куска хлеба он брался за любую работу, приносящую доход, отдаваясь ей с прямолинейным усердием бывшего флотского старшины. Из-за своей патологической честности он порой оказывался неуклюж в бизнесе. В 1966 году он открыл в городе боулинг-центр. У него было двое детей, и сына он мечтал выучить в университете. Боулинг работал допоздна, режим дня сбился. Переутомление привело к язве желудка, потребовавшей серьёзной операции. Едва поправившись, он слёг с печенью. К тому же травма колена, полученная при прыжке с корабля, обострилась настолько, что он больше не мог ходить. Даже в ванну он не мог забраться без посторонней помощи. Узнав о бедственном положении Такэсигэ, прикованного к постели, его навестил Иэда Масароку — визирщик из того же поста управления огнём ГК, приехавший из посёлка Минами-Тита в префектуре Айти. Иэда признавался, что, увидев Такэсигэ в таком состоянии, решил, что дни его сочтены. Чудом выкарабкавшись, Такэсигэ почувствовал непреодолимую потребность отправиться в паломничество по семьям погибших товарищей. Ему казалось, что эта жизнь больше не принадлежит ему одному — её вернули ему погибшие товарищи с «Ямато», наказав жить за них. Эти чувства были близки и Микасе Ицуо, который также ушёл на флот из бедной деревни в поисках куска хлеба и дослужился до старшины. Правда, послевоенная жизнь Микасы началась с отчаянной борьбы со смертельной болезнью. Микаса однажды обмолвился, что его одержимость «Ямато» вызвана тем, что из-за болезни у него было больше времени на раздумья, чем у других. В случае же Такэсигэ он почти тридцать лет без оглядки гнался за куском хлеба и оказался на грани смерти как раз тогда, когда жизнь начала налаживаться, а дети подросли и готовились покинуть родительское гнездо.

В 1978 году в префектуре Ямагути впервые состоялся национальный съезд бывших членов экипажа «Ямато» и их родственников. На нём Такэсигэ узнал о существовании «Общества ветеранов линкора "Ямато"». Общество было создано в 1968 году, когда на острове Токуносима был воздвигнут Мемориал. Первая встреча прошла 8 декабря того же года, в годовщину начала войны, в зале Тэнсюдэн парка Тэннодзи в Осаке; на неё съехались 45 человек со всей страны. Поскольку начальник штаба Морисита скончался в 1960 году, первым председателем стал его однокурсник, командир 2-й эскадры эсминцев во время операции на Окинаве Комура Кэйдзо. После кончины Комуры в 1978 году общество возглавил Исида Цунэо — главный интендант «Ямато», который в последнем походе был адъютантом командира корабля.

Такэсигэ впервые посетил съезд, когда обществу исполнилось десять лет, и получил там список семей погибших. Уже в начале следующего года он отправился на машине в поездку по семьям из префектуры Ямагути. Всего он посетил 34 семьи. Сказать «посетил» легко, но знать место прописки — не значит знать, где живут люди сейчас. Приезжая в город или деревню, он шёл в местную администрацию и выяснял актуальные адреса. Первой он посетил семью Оно Харудзо. Он встретился с ними и рассказал о последних минутах «Ямато». На поиски пожилой матери Мукуноки Мацуно в посёлке Юя (уезд Оцу) у него ушло три дня. Он нашёл её в одной из двух одиноких лачуг посреди рисовых полей. Старая женщина, услышав рассказ о сыне спустя 34 года после войны, не могла сдержать слёз.

Закончив с родственниками из своей префектуры, чьи адреса удалось установить, он принялся за поиски семей трёх товарищей со своего боевого поста — тех самых, о ком давно думал. Выяснив адреса, он посоветовался с Муратой Мототэру, жившим в посёлке Мито (уезд Минэ) в той же префектуре Ямагути. Затем он связался с остальными выжившими с их поста. Они создали «Общество топа линкора "Ямато"» и раз в год собирались, чтобы вспомнить былое.

Среди всех выживших экипажа «Ямато» только ветераны КДП создали отдельное общество по боевому посту. Под началом наводчика Мураты Мототэру, родившегося в 1901 году, они демонстрировали поразительную сплочённость. Из девяти членов общества Мурата, Иэда Масароку и вестовой командира корабля Цукамото Такао служили на «Ямато» с момента его достройки.

После войны Мурата вернулся на родовые земли в префектуру Ямагути, где совмещал фермерство с должностями директора местного клуба и члена избирательной комиссии. Даже в преклонные годы он остаётся бодрым и деятельным. Горизонтальный наводчик Иэда также вернулся на малую родину в уезд Тита (Айти) и работал в дирекции рыболовецкого кооператива Тоёхама на берегу залива Исэ. Сейчас он на пенсии и посвятил себя написанию точной хроники «Ямато», пока жив. Цукамото вернулся в деревню Тоёнэ (уезд Китаситара, Айти), где стал депутатом сельского совета и директором лесопромышленного кооператива. Мисима Сёсукэ (исходно Накамура), первым заметивший американские самолёты в сражении в заливе Лейте, живёт в посёлке Мисуми (уезд Оцу) в той же префектуре Ямагути и занимается сельским хозяйством. Вестовой Оониси Хироси из Окаямы и Канэцуки Масааки из Симанэ также вернулись в родные края и продолжили крестьянское дело своих отцов. Кобаяси Кэн, корректировщик огня из числа призывников педагогических училищ, вернулся к преподаванию, прошёл путь до директора средней школы в городе Тадзими (префектура Гифу), а ныне является руководителем отдела образования городского совета Токи.

Если семеро упомянутых вернулись к своей довоенной жизни, то Ивамото Масао, установщик прицела, как и Такэсигэ, круто изменил свою судьбу. Доброволец из Симанэ, служивший на корабле с сентября 1943 года, после войны решил начать всё с чистого листа и поступил в старшую школу Хамада. Поскольку первое время после возвращения он активно участвовал в молодёжном движении своей деревни, на момент поступления в школу ему было уже двадцать пять. Окончив университет, он поступил на службу в Министерство иностранных дел. Сначала работал в отделе кадров, затем в Департаменте Азии, стоял у истоков создания японских школ в Бангкоке и Сингапуре. В 1959 году женился, пять лет провёл в Перу, затем работал в Аргентине и Пакистане, а с февраля 1983 года занимает пост советника-посланника в Испании.

Послевоенная жизнь Ивамото началась с обхода семей своих погибших ровесников. В ночь на 5 апреля 1945 года около десятка матросов его призыва собрались вместе, выпили сакэ и поклялись: тот, кто выживет, обязательно навестит могилы остальных. Выжил он один. Вернувшись домой в Симанэ (будучи старшим из двенадцати детей, он должен был унаследовать крестьянское хозяйство), он первым делом заявил родителям:

— Я один раз уже умер, поэтому не рассчитывайте на меня как на старшего сына.

С конца 1945 по 1946 год с набитым рисом рюкзаком за плечами он обошёл пешком семьи погибших товарищей по всей Японии. Хотя они были одного призыва, боевые посты у всех были разные, поэтому он мог рассказать лишь общую картину последних минут «Ямато». Это была мучительно тяжёлая миссия, но флотская закалка и несгибаемая воля исполнить клятву помогли ему обойти всех, за исключением одного товарища из Вакаямы.

По словам Такэсигэ, на «Ямато» Ивамото выделялся невероятным трудолюбием и тягой к знаниям. Он много читал, причём не философские или литературные труды, а в основном биографии.

Связавшись со своими товарищами из «Общества топа» со свойственной ему педантичностью, Такэсигэ написал письма семьям трёх погибших. От сестры главного матроса Кавахары Цутому из Айти он получил письмо, полное нескрываемого гнева. Содержание письма повергло его в шок.

«...Мой единственный брат погиб на войне, и вот уже тридцать четыре года я живу без мечты и надежды. Тридцать четыре года назад я, как и всякая японская девушка, мечтала о счастливом будущем. Но брат сказал мне: "Не выходи замуж, дождись меня, позаботься о матери". Так всё и вышло. Мать, потеряв единственного сына, жила со мной. 28 января 1975 года она покинула этот мир в возрасте 77 лет.

Теперь, став матерью, я понимаю, что значит ребёнок для родителей. Потеряв единственного сына, она была безутешна. Когда пришло извещение о гибели, я вернулась с работы и застала её рыдающей перед семейным алтарём. В многодетных семьях сыновья возвращались с фронта, а единственный сын погиб, как и другие парни из нашей деревни...

Несправедливо, что кто-то с "Ямато" выжил. Никто не должен был выжить. Проводите свои поминальные службы сами, раз уж вам повезло остаться в живых. Это ваш человеческий долг. Я не хочу ничего слышать. Мне, как сестре, невыносимо жаль брата. Будь он жив, он бы многого добился.

Как же вам удалось выжить? Должно быть, вы были очень ловкими. Посмотрев фильм о "Ямато", я думала, что никто не спасся. Хочу сказать вам, чудом выжившим: пока есть жизнь, даже в трудностях можно найти счастье. Я младше брата на два года. Он был добрым и умным, никогда меня не ругал и не обижал, мы жили душа в душу. Нет и дня, чтобы я не думала о нём. У меня нет никакого желания встречаться с выжившими. Это вызовет лишь зависть».

Такэсигэ снова и снова перечитывал это письмо, исписанное мелким почерком на четырёх листах. Он написал ответ, умоляя позволить ему хотя бы посетить могилу. Он понимал: это то бремя, которое обязаны нести выжившие. Ответа не последовало. Он позвонил, но её нежелание видеть его было непреклонным. Вечером того же дня, когда он встретился с сыном Ёсикавы в Осаке, он снова позвонил ей, но она ответила: «Не хочу вас видеть».

И всё же, расставшись с женой в Осаке, он поехал в Нагою, а оттуда по линии Тюо добрался до станции Кодзодзи. На станции его уже ждал Кобаяси Кэн, с которым он созвонился заранее.

— Даже если она меня не примет, я дойду до её дверей, — сказал Такэсигэ. Кобаяси кивнул.

Перед глазами Такэсигэ стояло мальчишеское лицо 19-летнего Кавахары Цутому. Круглолицый, тихий юноша, никогда не повышавший голос. Он представлял, как тот, должно быть, играл с младшей сестрой, держа её за руку. Для неё он был единственным братом, для матери — единственным сыном. Потеряв двух братьев на войне, Такэсигэ слишком хорошо понимал то отчаяние, которое испытывают матери в такие моменты.

Кобаяси вёл машину, Такэсигэ сидел рядом. Оба молчали. Спрашивая дорогу у прохожих, они наконец подъехали к дому Кавахары.

Сестра Кавахары всё же впустила их в дом. Но не проронила ни слова. Такэсигэ провели в комнату с алтарём. Алтарь был великолепный. Поставив перед ним пиалу из Хаги, Такэсигэ склонил голову: «Выпей из неё чаю или воды вдоволь». Слёзы закапали из его глаз на татами.

Тихим голосом Такэсигэ рассказал ей о том, что происходило на корабле. Тогда жизнь и смерть разделяла тончайшая грань. Никто не знал, что случится с ним самим в следующую секунду.

Выслушав Такэсигэ, сестра Кавахары провела их к могиле на холме за домом. Они шли в полном молчании. Для Такэсигэ, недавно перенёсшего болезнь, даже небольшой подъём давался с трудом, пот лил градом. «Эта женщина тридцать четыре года прожила с братом на "Ямато", в той стальной коробке, что покоится на дне Восточно-Китайского моря», — думал он. Услышав приказ «Все на верхнюю палубу!», каждый бежал туда, где, как ему казалось, безопаснее. Но самым горьким было то, что они не успели остановить тех троих, что бросились вниз. Они думали, что так будет лучше, и побежали вниз. Это и определило грань между жизнью и смертью.

В тот день, расставшись с Кобаяси, Такэсигэ выехал в Майбару. Повидавшись с сыном, учившимся на медицинском факультете Осакского университета, он направился на север по восточному берегу озера Бива. Машина ехала по 161-му шоссе к границе префектур Сига и Фукуи. В залитой солнцем горной деревушке из 25 домов покоился прах Сэтогавы Ёсио.

Старший брат Сэтогавы, встречавший его на въезде в деревню, низко поклонился:

— Спасибо, что проделали такой долгий путь.

— Матушка, получив ваше письмо, была на седьмом небе от счастья... но на прошлой неделе внезапно скончалась, — тихо произнёс он.

— Сколько же ей было?

— Восемьдесят шесть. Всю жизнь повторяла: «Как хорошо, что дожила, теперь хоть узнаю, как погиб Ёсио»...

Дома его ждал 91-летний отец Сэтогавы, братья, сёстры и множество родственников. Все с нетерпением ждали прибытия Такэсигэ.

Отец внимательно слушал рассказ Такэсигэ. Несмотря на плохой слух, он плакал, не скрывая слёз. Когда Такэсигэ закончил, отец пробормотал:

— Я ведь и знать не знал, что наш Ёсио служил на «Ямато»...

Семья тридцать четыре года считала, что Сэтогава погиб, служа на базе в Майдзуру. Отсюда до Майдзуру действительно было гораздо ближе, чем до Курэ. Сэтогава тоже был 19-летним старшим матросом, когда погиб.

— Прошу вас, навестите могилу Ёсио, — попросили родственники. Вся большая семья проводила его до храма неподалёку.

Такэсигэ сложил руки в молитве. Тихий голос настоятеля храма, читавшего сутру, успокаивал. Поднявшись и обернувшись, Такэсигэ увидел, как поверхность озера Бива полыхает багрянцем в лучах заходящего солнца.

Через несколько дней после возвращения в Хаги Такэсигэ получил письмо от сестры Кавахары Цутому. Оно было полно искренней признательности.

«Встреча с вами развеяла тяжесть, копившуюся в моей душе тридцать четыре года. Я верю, что моя покойная мать и брат улыбаются нам с небес», — так заканчивалось это письмо.

Масаки Юсо демобилизовался в начале сентября 1945 года. Получив одно одеяло и несколько банок консервов, он выехал со станции Курэ в Яно. Во время поездки в дневной электричке Масаки чувствовал тяжёлый груз на сердце.

Из родного городка Яно на «Ямато» служили ещё двое. Оба погибли. Он должен был сообщить об этом их семьям.

После гибели «Ямато» Масаки дважды получал увольнительные и ездил в Яно. В первый раз — 17 апреля, во время весеннего храмового праздника. Матери дома не оказалось: она ушла в поле. Сестра побежала за ней, но время увольнительной поджимало, и ему пришлось уехать. Он так редко бывал дома, и каждый раз разминался с матерью. Впрочем, даже во время стоянки в базе увольнительные давали лишь на три-четыре часа. Пока товарищи гуляли по Курэ или ходили в кондитерские, Масаки скрупулёзно рассчитывал время на дорогу до Яно и обратно, садился на поезд, даже если на побывку дома оставалось всего десять-двадцать минут. И всё же, приехав в Яно после потопления корабля, он не смог выдавить из себя ни слова ни о гибели «Ямато», ни тем более о смерти двоих земляков.

Но теперь война окончена. Вмиг превратившись в обычного пятнадцатилетнего мальчишку, он понимал: как бывший военный, он обязан выполнить свой долг перед погибшими. Жара всё ещё не спадала, и на каждой остановке в открытые окна врывался оглушительный стрёкот цикад.

Во время гибели «Ямато» и когда на Курэ проливным дождём сыпались зажигательные бомбы, война ещё продолжалась, нервы были натянуты как струна. Но теперь всё было иначе.

Одного из погибших звали Фуруёси, он был старшиной. Он был старше Масаки лет на семь и был старшим сыном владельца кондитерской лавки в Яно. Вскоре после того, как Масаки прибыл на «Ямато», они случайно столкнулись в коридоре.

— Ого, ты тоже на «Ямато» попал? — удивлённо спросил старшина Фуруёси. Он служил в дивизионе зенитной артиллерии.

В тот же вечер Фуруёси наведался в кубрик к Масаки:

— На вот, поешь, — сказал он, всучив ему кулёк леденцов.

С тех пор он время от времени приносил сладости. Для юного Масаки, не знавшего ни табака, ни алкоголя, это было высшим наслаждением. Круглое лицо Масаки расплывалось в улыбке, и он горячо благодарил земляка.

А где-то через неделю его окликнули на верхней палубе:

— Эй, Масаки, ты, что ли?

Это был Ито Мицугу, главный матрос из их же городка. Он служил вестовым. Ито был старше Масаки года на четыре и тоже был старшим сыном в семье. Будучи вестовым, Ито, по-видимому, имел доступ к дефицитным продуктам и часто угощал Масаки выпечкой. Земляки взяли шефство над младшим товарищем.

На следующий день после возвращения домой Масаки отправился к Фуруёси. На порог вышла его пожилая мать.

— Здравствуйте, я Масаки Юсо... — начал он, но, взглянув в лицо матери, осёкся.

— А, вернулся, значит, — сказала она и добавила: — Мой-то тоже, говорят, живой-здоровый.

Масаки, собравшись с духом, произнёс:

— На самом деле... «Ямато» затонул, и ваш сын пал смертью храбрых. Он так заботился обо мне на корабле, был так добр ко мне... Мне очень жаль. Примите мои искренние соболезнования. — Слёзы брызнули у него из глаз.

Но мать Фуруёси лишь улыбнулась:

— Ну что вы. Мне сказали, что мой сын жив и скоро вернётся. Быть такого не может. Он жив.

Масаки оторопел. Она наотрез отказывалась верить его словам.

— Он жив-здоров, скоро приедет. Как вернётся — заходи в гости, — повторяла она.

В тот день Масаки вернулся домой мрачнее тучи.

— Ю-тян, что случилось? — обеспокоенно спросила мать, Аяко. Обычно словоохотливый, в этот раз он промолчал.

Ночью он бредил. Ему снилось, как тонет корабль. Улыбающееся лицо Фуруёси стояло перед глазами. Фуруёси молча кланялся ему и исчезал. Масаки проснулся посреди ночи в холодном поту.

Немного погодя он пошёл в дом Ито Мицугу. Идти было тяжело, но долг перед павшими не позволял малодушничать.

— Значит, не уберегли... — сказал отец Ито, выслушав рапорт Масаки, стоявшего по стойке смирно.

— Спасибо, что пришёл... Наш сын выполнил свой долг до конца, — добавил он.

Послевоенная жизнь Масаки началась с тяжёлой борьбы за выживание. Он работал чернорабочим, водил грузовики. В восемнадцать лет получил водительские права. В то время Курэ наводнили оккупационные войска. Вместо японских моряков по улицам вышагивали американские и британские солдаты.

По рекомендации знакомого Масаки устроился водителем в транспортную службу войск Британского Содружества, разместившуюся на территории бывших военно-морских складов. Дежурства, ночные смены — работы хватало. Пусть он и не говорил по-английски свободно, но суть сказанного улавливал. Работать под началом иностранных военных ему было не в тягость. Правда, однажды во время перекура какой-то британский солдат вздумал над ним подшутить и, боксируя, попытался ударить; Масаки не растерялся и бросил его через бедро, за что потом получил строгий выговор. Во время Вьетнамской войны он возил раненых американских солдат на экскурсии по Хиросиме и не переставал удивляться их неиссякаемому оптимизму.

Женившись в 1954 году в возрасте 24 лет, он стал отцом троих детей. Старший сын в раннем детстве получил тяжёлую травму головы в железнодорожной аварии и остался инвалидом. Сейчас ему двадцать два, он прикован к постели и не может даже самостоятельно есть; за ним ухаживает мать Масаки. Уйдя с должности водителя автобуса, Масаки устроился в компанию Toyo Kogyo (Mazda). Сейчас ему за пятьдесят, он в самом расцвете сил, с волевым, энергичным лицом, хотя волосы уже тронула обильная седина. Своего 22-летнего прикованного к постели сына он называет «нашим старшим матросом» и больше всего на свете тревожится о его будущем.

Организатор встреч ветеранов в Хиросиме Микаса Ицуо исправно присылает ему приглашения, но Масаки появился там лишь раз или два.

— Были бы живы ребята моего призыва — было бы о чём поговорить. А там одни начальники, таких зелёных, как я, почти не осталось, — говорит он.

С теми же мыслями согласен и наводчик зенитного автомата Хори Сигэнобу:

— Нас призвали в конце 1944 года, и уже через три месяца «Ямато» пошёл ко дну. Из всего нашего расчёта выжил только я. Война промелькнула перед глазами, как опадающий лист, не успел я оглянуться — а она уже закончилась. Старший из моих троих детей страдал детским церебральным параличом, поэтому либо мне, либо жене приходилось постоянно быть с ним. Хотелось, конечно, съездить на поминальную службу, но вырваться было невозможно.

Хори Сигэнобу держал магазин фотоаппаратуры в городке Кита (уезд Мотосу, префектура Гифу). Несколько лет назад его старший сын-инвалид скончался в возрасте 29 лет.

Хосоя Таро, демобилизовавшийся в сентябре 1945 года, в свои 24 года понял, что жизнь конторского служащего не для него — нужно было срочно осваивать ремесло. У его старшего брата был ресторанчик в Осаке. Хосоя обратился к нему с просьбой взять его в ученики с самых азов.

— Чтобы стать поваром японской кухни, нужно начинать с юных лет, — отрезал брат.

В свои 24 года Хосоя учился с отчаянным усердием. Брат стал его строгим наставником. Для Хосои, который ещё на «Ямато» живо интересовался вопросами провизии, профессия повара подходила как нельзя лучше. Однако в те времена подавать дорогие блюда было запрещено, да и самих ингредиентов было не сыстать. Даже бамбуковые шпажки приходилось строгать вручную из добытого бамбука — не то что сейчас. Сахар был на вес золота. Но в итоге это пошло ему на пользу: он освоил ремесло с самых азов. На третий год его обучения брат скоропостижно скончался. Потеряв брата и наставника в одном лице, Хосоя скитался по разным заведениям, набираясь опыта. У него были младшие братья и сёстры, и ему нужно было как можно скорее встать на ноги.

В первые послевоенные годы «чёрных» денег было в избытке, и любой, кто мог достать продукты, делал неплохой бизнес. Люди голодали, и заведения общепита процветали. Но по мере стабилизации жизни клиентам уже недостаточно было просто вкусной еды: они требовали чего-то необычного, изысканного. Для Хосои, начавшего обучение поварскому делу в 24 года, это было самым трудным временем. Настоящий мастер должен предвосхищать желания клиента.

Первые года два после демобилизации ему часто снилось, как «Ямато» идёт ко дну, а палуба вздымается перед ним, как гора. Посетителям своего заведения он о «Ямато» не рассказывал. Но сейчас он говорит:

— Этот корабль — моя молодость.

Служба на «Ямато» кажется ему теперь предметом великой гордости и даже большой удачей.

Сейчас Хосоя Таро содержит небольшой ресторанчик традиционной кухни в районе Мотомати в Кобэ. Он является представителем Общества ветеранов «Ямато» в Кобэ, а в его ресторане висят фотографии, книги и даже картина с изображением корабля. Когда гости расспрашивают его о «Ямато», его рассказы о великолепии этого корабля становятся своеобразным фирменным блюдом заведения.

В районе Икуно-ку (Цурухаси) в Осаке крошечным кафе, где также подают окономияки, владеет Цуруми Наоити.

Послевоенная жизнь Цуруми началась в начале 1946 года с открытия кафе в районе Синсайбаси. Заведение, открытое на паях с несколькими компаньонами, назвали «Фукусукэ». Кафе просуществовало около двух лет, но из-за сложностей совместного управления его перепрофилировали в овощную лавку, а параллельно торговали сувенирами. Одно время даже жарили популярные тогда сладкие каштаны. Затем магазин стал торговать продукцией известных брендов. Но когда жизнь в стране наладилась и люди вздохнули свободнее, партнёрство распалось.

Около 1955 года, когда дела пошли совсем туго, Цуруми открыл собственное дело. Незадолго до краха совместного предприятия он узнал, что неподалёку живёт мать его сослуживца по интендантской службе, старшего матроса Огуры. Она жила совсем одна. В свой выходной он разыскал её по карте.

Он открыл скрипучую входную дверь. В крошечной хибарке, наспех сколоченной на месте сгоревшего дома, жила 70-летняя мать Огуры. Отец к тому времени уже умер.

Мать Огуры не спешила приглашать его в дом. Но после недолгих уговоров, когда Цутаэ сказал, что принёс благовония, она всё же впустила его.

— Мой сын тоже был молод, но и вы, я погляжу, совсем ещё мальчик, — сказала она за его спиной, когда он молился перед алтарём. — А мне вот уже пора в дом престарелых собираться.

Цуруми как мог утешил и ободрил старушку, после чего откланялся.

Осеннее небо было пронзительно синим. Потеряв и мужа, и единственного сына, мать Огуры выглядела гораздо старше своих лет. Цуруми бесцельно бродил по Синсайбаси.

Осака бурлила энергией восстановления. Но на душе у Цуруми было тоскливо. Они не собирались возвращаться живыми, отправляясь в тот самоубийственный рейд. Ни Цуруми, ни погибший Огура. Обоих призвали в 1944 году, им ещё не было и двадцати. На «Ямато» из них быстро выбили всю гражданскую дурь, и в итоге они отправились на верную смерть к Окинаве ради родины. Он не рассчитывал выжить, но выжил, а Япония проиграла войну. С тяжёлыми ожогами головы он долгое время ходил лысым.

Вскоре после того, как Цуруми стал работать самостоятельно и открыл заведение на нынешнем месте, он выяснил, что прямо напротив живёт семья Танахаси, главного матроса интендантской службы, который был на четыре года старше Цуруми и тоже служил на «Ямато». Собравшись с духом, он пошёл к ним. Родители Танахаси были живы. Цуруми сбивчиво рассказал им о последних часах «Ямато», возжёг благовония и ушёл. Родители выслушали его молча, не проронив почти ни слова. В ту ночь Цуруми приснилось, как его выбрасывает в море с палубы «Ямато». Он проснулся весь в поту.

В 1968 году, когда в Тэннодзи (Осака) состоялась первая встреча «Общества ветеранов "Ямато"», Цуруми принял в ней участие. С тех пор он с энтузиазмом занялся делами Общества. После работы он садился писать письма, чтобы уточнить адреса для составления списков семей погибших. Адреса на конвертах выводила его жена. Оказалось, что из префектуры Осака на корабле погибло более 320 человек, но адреса половины из них были утеряны в огне бомбардировок.

После окончания войны Омори Гиити вернулся в родной городок Тоносё на острове Сёдосима. Во время войны его семья перебралась с Сёдосимы в Осаку, обзавелась там домом, но он сгорел при бомбёжке. В Тоносё жили родители, младший брат, вернувшийся с фронта, и три младшие сестры. Старший брат вернулся с войны только на следующий год.

Омори вернулся на Сёдосиму, но работы там не было. Он брался за всё подряд: работал землекопом, рыл колодцы. Будучи интендантом, во время оформления бумаг в Курэ он помогал составлять списки экипажа, поэтому ему хотелось навестить семьи погибших товарищей и почтить их память.

Он поехал к семье старшины Хираты в Хаги (префектура Ямагути). Старшина Хирата был его непосредственным командиром. Бомба разорвалась прямо на их посту, Хирата получил сильнейшие ожоги всего тела, но смог подняться на мостик с докладом. Что с ним стало потом, Омори не знал. Кожа на нём висела лоскутами; скорее всего, оказавшись в море, он быстро потерял силы и утонул.

Встретившись с семьёй Хираты, Омори ехал обратно в поезде и думал, что больше никогда не поедет к родственникам погибших. Ему там были не рады. Мать Хираты отвернулась и заплакала, а брат с самого начала и до конца всем своим видом давал понять, что его визит здесь неуместен. Жена старшины тоже расплакалась. Мать, до последнего не желавшая верить в смерть сына, восприняла визит Омори как окончательный приговор и не проронила ни слова.

Омори чувствовал себя так, словно совершил преступление, оставшись в живых. Казалось, немой укор висел в воздухе: «Почему выжил ты, а не он?» Ему хотелось сквозь землю провалиться.

— Понять это может только тот, кто сам выжил и стоял перед глазами осиротевших семей, — говорит Омори.

Глядя на живого Омори, родственники не могли поверить в происходящее. Для них человек, приносящий весть о смерти сына или мужа — незваный гость.

Находясь на Сёдосиме, Омори узнал, что в Курэ набирают экипажи на репатриационные суда. Будучи вторым сыном в многодетной семье (восемь детей), он не планировал оставаться на острове навсегда. 11 мая 1946 года он получил предписание, а уже 12 мая поднялся на борт «Транспортного судна №20». В приказе значилось: «Оклад 60 иен в месяц».

Совершив несколько рейсов, транспортное судно попало в жестокий шторм по пути в Сингапур и село на мель у берегов Тайваня. Проведя некоторое время на Тайване в ожидании ремонта, они в итоге вернулись в Курэ. На судне служил интендант по фамилии Амано из Осаки. Прощаясь, Омори попросил:

— Если будет какая-то работа, замолви словечко.

Транспорт, на котором они служили, имел водоизмещение 200 тонн и уже находился в подчинении оккупационных войск генерала Макартура.

В послевоенном Курэ повсюду вырастали стихийные и чёрные рынки, город стал опасным местом, где каждый день что-то происходило. Омори уволился из отдела кадров в мае 1947 года и устроился в отдел снабжения строительной компании «Окумура-гуми» в Осаке — там в бухгалтерии работал Амано, который и помог ему. Омори проработал там около трёх лет, но из-за определённых обстоятельств уволился. Попытался открыть собственное дело, но не протянул и полугода — прогорел. Снова устроился на завод, но через пару лет уволился и оттуда. Затем вместе со знакомым основал компанию «Охира Сэйки», которой руководит по сей день.

Недавно Омори узнал от Цуруми Наоити о родственниках погибших в Осаке. Оказалось, что 90-летняя мать старшины Одаки ещё жива. В дом Омори тоже несколько раз звонили с просьбой рассказать о погибшем сыне. Старшина Одаки был тем человеком, который сопровождал Омори и его товарищей из интендантского училища в Токио до учебного отряда в Курэ.

— А я всё никак не могу к ней поехать. Хоть она и просит рассказать о сыне, но в глубине души, наверное, всё ещё верит, что он живёт на каком-нибудь необитаемом острове, как лейтенант Онода. Не хочу я заставлять плакать 90-летнюю старушку. Боюсь, что она подумает: «Выжили только вы, мерзавцы...» Чувствую себя трусом, — признаётся Омори.

Когда он сможет отойти от дел, он планирует в одиночку съездить на могилы товарищей. К семьям заходить не собирается. К старости он хочет переехать из Осаки обратно на Сёдосиму, в Тоносё, и тихо жить там с женой — дом уже куплен. Остров Сёдосима славится своим паломническим маршрутом по 88 святым местам.

Омотэ Сэнносукэ, которому оторвало обе ноги и за которого так переживал в госпитале Сасэбо Хироси Такахаси, всё же выкарабкался с того света.

Омотэ попал на флот в 1943 году по призыву из педагогического училища. На «Ямато» он прибыл в июле 1943 года вместе с 30 однокурсниками из учебного отряда Отакэ. Он служил в боцманской команде 14-го дивизиона, его боевой пост располагался в пункте управления борьбой за живучесть на средней палубе правого борта в корме. Из 30 человек, прибывших вместе с ним, выжили только двое — он сам и Омура Сигэмити, ныне директор Дома культуры в Фукуяме, тоже призывник из педагогического.

Призывники из педагогических училищ назывались «срочниками краткосрочной службы». В то время как обычные призывники служили два года в армии и три во флоте, для учителей срок службы составлял всего пять месяцев. Это правило было введено Законом о воинской повинности 1927 года (в просторечии — «Тангэн»). Так правительство и армия подчёркивали важность профессии учителя. Однако в 1943 году эти привилегии отменили, и учителям пришлось служить наравне со всеми до конца войны. При этом продвижение по службе у них шло быстрее, чем у обычных призывников. В отличие от кадровых старшин, которые за каждые три года службы получали на рукав жёлтую нашивку за безупречную службу, «краткосрочники» таких нашивок не имели, за что их прозвали «ботамити» (рисовый колобок без начинки). Отношение к ним было снисходительно-пренебрежительным: «А, этот из краткосрочников» или «Учителишка».

Омотэ был старшим из трёх детей, рано осиротел и воспитывался бабушкой и дедушкой. Выбрав профессию учителя, он считал воспитание подрастающего поколения делом исключительной важности, но и перспектива быстрой демобилизации была весьма привлекательной. Военную службу он не любил, и, получив категорию годности «А», плакал в уборной.

В момент падения в море он потерял сознание. Ему почудилось лицо бабушки, кричащей: «Сэнносукэ, держись!», и он очнулся на поверхности. Ухватившись за бревно, он почувствовал, что ноги онемели. Дотронувшись до них, он нащупал оголённое мясо. Ему оторвало ноги стальной плитой при взрыве «Ямато». Осознав, что тяжело ранен, он испытал странную радость: теперь его точно комиссуют. О том, выживет он или нет, он даже не думал.

Когда подошёл «Фуюцуки», матросы сбросили штормтрап и втащили его наверх. Ему наложили жгуты и повязки, но тут началась атака авиации, и его забросили в гальюн. Отчаянно желая пить, он пил воду, струившуюся по полу гальюна. В госпитале Сасэбо ему перелили кровь двух доноров, и он чудом остался жив. Его чудесное спасение поразило Такахаси Хироси, встретившего его после войны.

Из Сасэбо его перевели в военно-морской госпиталь в Курэ, затем в госпиталь Мисаса в префектуре Тоттори. Окончание войны застало его в Мисасе. Затем были госпитали Красного Креста в Мацуэ, больница посёлка Дзёгэ (уезд Кону, Хиросима), национальный госпиталь в Отакэ, госпиталь Камэгава в Бэппу... Протезы ему изготовили только осенью 1946 года.

Получив протезы, он вернулся к преподаванию в начальной школе Дзёгэ — родной деревне в горах впадины Миёси.

Стоя перед классом, Омотэ осознал, как сильно изменилась риторика преподавания после войны. Он начинал свои уроки со слов:

— Не смейте плохо говорить об американцах. Они защищают Японию.

Но он и представить себе не мог, что дети, ради защиты которых они шли на фронт, будут так беззаботно махать руками американским солдатам и клянчить у них жвачку. Их невинность даже как-то обескураживала.

Однако как человек, побывавший на войне, он чувствовал свою обязанность донести до них чёткий посыл: война — это зло, её нельзя повторить.

Кобаяси Кэн, служивший вместе с Омотэ как призывник педагогического училища и ездивший с Такэсигэ по семьям погибших, говорит:

— Сразу после войны, когда я только вернулся в школу, у меня были мысли об отмщении. Великолепный «Ямато» потоплен, столько друзей погибло... Это была смесь горечи и гнева. Но, глядя в лица детей, я понял: война — это горе. Мы не имеем права снова посылать их на бойню. Воспитание — это обоюдоострое оружие.

Будучи директором средней школы Тото в Тадзими, каждый год 15 августа Кобаяси рассказывал ученикам о своей службе на «Ямато». Однако он понимал, что такие рассказы могут быть истолкованы превратно, как пропаганда милитаризма. В такие моменты перед его глазами всегда вставала одна и та же грустная картина.

Это было вскоре после возвращения в Курэ из изолятора в Ёкосэ. Шагая по склонам Курэ, утопавшим в цветущих форзициях и волчеягодниках, он проходил мимо дома Хаттори Синрокуро — своего командира дивизиона и начальника центрального поста. Случайно бросив взгляд поверх живой изгороди, он увидел молодую красавицу-жену Хаттори, развешивающую бельё. От этой мирной, безмятежной картины у Кобаяси защемило сердце. По всему было видно: она свято верила, что её муж жив-здоров и несёт службу.

Он знал, что когда крен корабля стал критическим, Хаттори забрал портрет Императора, заперся в своей каюте изнутри и пошёл на дно вместе с кораблём. Но жена Хаттори и в страшном сне не могла представить, что её муж мёртв. Рано или поздно она получит похоронку. Представив, какое горе обрушится на эту женщину, Кобаяси не смог больше стоять там и буквально сбежал.

Он рассказывал ученикам о войне, чтобы передать им весь её ужас, держа в памяти эту сцену, лица троих погибших товарищей с боевого поста и образы близких друзей.

Омотэ также размышлял вслух:

— Говорят, что шли воевать за Императора, но это просто красивые слова. На самом деле мы боялись другого: если уклонишься от службы или оплошаешь, твоё имя подчеркнут красным в посемейной книге (косэки). Мы больше всего боялись, что из-за наших проступков семьи запишут во «враги народа» и подвергнут остракизму. В первую очередь мы думали о родных.

Подобные опасения разделяют многие бывшие матросы «Ямато», особенно из числа призывников. Нисинака Оридзо из 7-го дивизиона (МЗА) постоянно подчёркивает это:

— Знаете, сколько раз меня колотили на корабле? Не счесть, сколько раз я порывался прыгнуть за борт. Меня останавливало только то, что ещё в учебке нам вбили в голову: если совершишь самоубийство или дезертируешь, твой прах отправят домой в красном платке (знак позора). А когда бомбы начали рваться, я даже обрадовался: «О, может, зацепит, и я попаду в госпиталь!»

Нисинака, родившийся в 1921 году, попал на «Ямато» в 1944 году. К тому моменту этому призывнику 1942 года было уже двадцать три года.

Послевоенный путь Нисинаки также не был усыпан розами. Он промышлял на чёрном рынке, ездил по горным деревням префектуры Хиросима, торгуя рыбой вразнос. Жизнь наладилась лишь в 1950 году, когда он устроился на работу в мэрию Ономити. Проработав там 30 лет до выхода на пенсию, он вскоре перенёс инсульт. Теперь, с парализованными рукой и ногой, он почти не выходит из дома.

— О «Ямато» у меня мало приятных воспоминаний, — говорит Нисинака, никогда не посещавший собрания ветеранов. Но в глубине его дома, запрятанного в переулках прибрежной деревни в Ономити, красуется модель «Ямато», собранная кем-то из его родственников.

— Одной войны на моё поколение хватит с лихвой. «Ямато» — это гигантский гроб, братская могила, поглотившая тысячи жизней. А я... я даже рад, что потерял ногу. Зато перед погибшими и их семьями мне не стыдно. У меня есть оправдание. Представляю, как бы я смотрел им в глаза, если бы вернулся целым и невредимым.

Снимающий протез только перед сном или ванной Омотэ продолжает:

Он женился в конце 1947 года, в двадцать пять лет. Его жена, на год младше, вышедшая за него по сватовству, говорит:

— Мы, женщины военного поколения, привыкли ко всему. Подумаешь, нет руки или ноги — это нас не пугало. Наоборот, я подумала: раз он потерял ногу в таком юном возрасте и перенёс такие душевные муки, значит, он человек глубокий, понимающий жизнь лучше других. Поэтому я и вышла за него.

В 1951 году Омотэ перешёл из учителей начальной школы на должность казначея в деревне Отона (уезд Кону, Хиросима). С протезами бегать по стадиону с детьми было невозможно. В 1969 году, когда деревня вошла в состав посёлка Дзёгэ, он стал руководителем отдела образования. На работу в администрацию он ездил на мотоцикле.

Выйдя на пенсию в 1976 году, он переехал из горного Дзёгэ в Синъити на краю впадины Миёси. Сейчас он живёт вместе с семьёй старшего сына и внуком.

— Мы женаты уже тридцать пять лет. Жена стала для меня надёжной опорой, моими вторыми ногами, — с благодарностью говорит Омотэ.

4

Заголовки газет кричали: «Жертва пяти тысяч жизней: безрассудная операция самоубийц». Однако по-настоящему широкая общественность узнала о трагедии благодаря выходу в свет книги Ёсиды Мицуру «Последний поход линкора „Ямато“» и её экранизации киностудией «Синтохо» в 1953 году. Тем же летом были восстановлены пенсии для ветеранов вооружённых сил.

Зимой того же года, когда на экраны вышел фильм, Исида Цунэо из Курэ, а также Гото Тораёси и Маруно Сёхати из Хиросимы выступили инициаторами и разослали семьям погибших, чьи адреса удалось установить, письма следующего содержания, вложив в них по одной фотографии:

Со дня гибели линкора «Ямато» прошло около восьми с половиной лет. Мы, выжившие, всё это время искали способ утешить семьи наших павших товарищей, но, увы, более восьми лет провели в бездействии. С начала августа этого года мы пытались организовать поминальную службу в дни осеннего равноденствия и пригласить на неё семьи погибших, но и это намерение осуществить не удалось.

Поэтому мы решили послать вам хотя бы эту фотографию — свидетельство былого величия непотопляемого линкора «Ямато». Это единственный сохранившийся подлинный снимок корабля. Благодаря содействию токийской фотостудии "Такахаси" в Кёбаси, мы, группа энтузиастов, дарим вам эту фотографию как скромный знак нашей памяти.

Сейчас мы всеми силами стараемся наладить связь с выжившими и изыскиваем средства, чтобы в следующем году, 7 апреля, в девятую годовщину гибели «Ямато», во что бы то ни стало провести достойную поминальную службу. Заранее просим вас принять в ней участие.

Мы искренне молимся о том, чтобы под покровительством душ наших павших товарищей семьи погибших пребывали в добром здравии.

Первая поминальная служба состоялась исключительно благодаря невероятным усилиям Маруно, Исиды и Гото. Финансовое бремя также легло на их плечи.

— Обошлось это куда дороже, чем мы предполагали, — со смехом вспоминает Маруно.

Маруно женился в 1940 году. Ещё во время службы на «Ямато» у него родилась дочь, и в Курэ у них был свой дом. Однако вскоре после войны они с женой развелись. Она была его землячкой, родом из Ваканоура (префектура Вакаяма). И всё же, когда бывшая жена тяжело заболела в Вакаяме, он не раз ездил к ней в больницу из Хиросимы, а когда она умерла, взял на себя все расходы по похоронам.

Однажды, слоняясь возле кинотеатра в Хиросиме, он заметил молодую девушку, чей вид показался ему подозрительным. Он заговорил с ней. Оказалось, она сбежала из дома где-то в хиросимской глубинке. В то время Маруно жил вдвоём с дочерью прямо рядом с кинотеатром. Он привёл девушку домой и оставил жить у себя. Она была почти ровесницей его дочери. Когда девушка выходила замуж, Маруно взял на себя все хлопоты по организации свадьбы.

Во время первой поминальной службы в Курэ в 1954 году к Маруно подошли родственники из Осаки и Хиросимы. Они рассказали, что их братья служили на «Ямато», и просили рассказать об их последних минутах. Про одного сказали, что он был зенитчиком — тут Маруно ничем помочь не мог. Другой якобы служил в интендантской команде, но Маруно его не помнил. Позже он расспрашивал других выживших интендантов, но никто не узнал названного имени. Через некоторое время младший брат погибшего принёс увеличенную фотографию, на которой тот был снят вместе с сослуживцами-интендантами. Маруно вглядывался в лица, но так никого и не вспомнил. Его до сих пор мучает мысль о том, что семья так и не узнала о судьбе своего брата.

В середине ноября 1957 года Маруно отправился на остров Авадзи, чтобы навестить семью старшины Дои, служившего с ним в одной интендантской команде. В тот роковой день 7 апреля старшина Дои, находившийся рядом с Маруно, поменялся с ним местами. Вскоре после этого Маруно отлучился, чтобы принести одеяло для раненого и мёрзнущего лейтенанта Сугаи. Вернувшись, он увидел, что на том самом месте, где он только что стоял, старшина Дои лежит мёртвый с широко открытыми глазами. Прямое попадание убило его мгновенно.

Залитое кровью тело старшины Дои навсегда врезалось в память Маруно. Ему казалось, что Дои погиб вместо него. Именно поэтому, долгие годы вынашивая эту мысль, Маруно поехал на Авадзи.

Его встретили родители Дои и молодая вдова. Слушая его рассказ, молодая женщина рыдала навзрыд. Плакала и мать.

Спустя некоторое время мать протянула Маруно, проделавшему долгий путь из Хиросимы, деньги на обратную дорогу. Маруно, опешив, вскочил на ноги.

— Возьмите, пожалуйста, это немного, но от чистого сердца... — сказала она.

Лицо Маруно исказилось.

— Я не за подачками приехал! Мы с Дои-саном были товарищами на корабле, я просто пришёл возжечь ему благовония! — бросил он и покинул дом.

Ожидая паром в порту, он почувствовал, как сердце сжалось от тоски. Невыносимое чувство пустоты. Он и так мучился комплексом выжившего, поэтому предложенные деньги задели его особенно больно. Он понимал, что мать сделала это без всякого злого умысла, но от этого становилось только тяжелее.

На следующий год, тоже в ноябре, он поехал на остров Камагари в Хиросиме к семье главного старшины интендантской службы Нисикавы Хадзимэ. Вдова Нисикавы была совсем молодой. Увидев Маруно, она залилась слезами. Смотреть на её слёзы было невыносимо. На прощание она протянула ему мандарины, собранные в собственном саду. Их он принял с благодарностью.

После того как на Токуносиме был установлен памятник павшим воинам 2-го флота, в «Обществе ветеранов "Ямато"» зародилась инициатива воздвигнуть отдельный мемориал исключительно экипажу линкора. Мечтали установить его на старом военно-морском кладбище в Курэ — городе, где «Ямато» был построен. Второй председатель Общества Исида Цунэо и генеральный секретарь Тэсима Сусуму приложили для этого титанические усилия, но главная работа легла на плечи выживших из региона Тюгоку. Владелец магазина канцтоваров из Курэ Хосода Кюити, владелец посудной лавки Исида Наоёси и хозяин хиросимского кинотеатра Маруно Сёхати буквально забросили свой бизнес, сутками мотаясь по делам. В итоге Маруно пришлось продать свой кинотеатр «Минами-дза». Киноиндустрия уже несколько лет переживала спад, и кинотеатры всё чаще переходили на показ порнофильмов. Хлопоты по строительству мемориала окончательно подорвали его здоровье: дали о себе знать старые ожоги, полученные при потоплении корабля, и после открытия памятника он слёг почти на год. Годы перенапряжения разрушили печень, и сейчас он снова находится в больнице. Однако лечащий врач иногда с иронией ворчит:

— Для лежачего больного вы как-то слишком хорошо загорели.

Это потому, что Маруно то и дело сбегает из больницы на встречи с флотскими товарищами.

После продажи кинотеатра Маруно занялся грузоперевозками. Он сбегал из больницы, чтобы водить грузовик. И на встречи, связанные с «Ямато», он тоже сбегает из палаты.

С тех пор как «Ямато» затонул, Маруно ни разу не брал в рот ни сэкихана (рис с красными бобами), ни сируко (сладкий суп из красной фасоли). На ужин 7 апреля был запланирован сэкихан, а на поздний вечер — сируко, но накормить команду так и не удалось. Узнав позже, что многие погибшие слышали от интендантов о меню и с нетерпением ждали ужина, он лишился дара речи. Он поклялся, что до конца своих дней не прикоснётся к этой еде. Даже на праздники дочери он категорически запрещал подавать сэкихан. Но спустя 38 лет после войны Маруно решил, что павшие товарищи его простят.

В феврале 1983 года на очередной встрече «Общества ветеранов "Ямато"» в Осаке он принёс банки с консервированным сэкиханом по числу участников.

— Разрешите и мне теперь есть сэкихан, — сказал он, раздавая банки выжившим матросам и родственникам погибших.

Музыкант военного оркестра Объединённого флота Хаяси Сусуму служил не только на «Ямато», но и на других флагманах — «Нагато» и «Мусаси». Однако воспоминания о годе, проведённом на «Ямато» во время сражения при Мидуэе и стоянки на Труке, были для него особенно дороги. К тому же он, сам того не ожидая, оказался косвенно причастен к событиям после гибели корабля, что казалось ему проявлением некой фатума.

Хаяси был переведён в запас и вернулся в родной посёлок Идзуси (уезд Идзуси, префектура Хёго) из учебного отряда Сасэбо 1 сентября 1945 года. Спустя месяц, по совету знакомого полицейского, он сдал экзамены и поступил в полицейскую школу префектуры Хёго. В то время она называлась Полицейским училищем. Там он встретился с одним из выживших с «Ямато» — своим земляком Сакамото Итиро. Поскольку их дома находились по соседству, Сакамото во многом помогал ему. Учитывая, что командир отделения Сакамото был заведующим буфетом (сюхотё), это позволяло, например, легче доставать алкоголь. Впоследствии Сакамото дослужился до звания суперинтенданта (кэйси) и вышел на пенсию в должности начальника полицейского участка.

Окончив училище, Хаяси получил назначение в патрульную службу Амагасаки. Лишь позже он узнал, что его тогдашний начальник Томинага Сайко потерял на «Ямато» родственника.

Во время службы в полицейском участке Хаяси Итами отправили в оцепление на бейсбольный стадион «Ханкю Нисиномия». Там выступал Осакский городской оркестр, и Хаяси случайно столкнулся со своими бывшими сослуживцами по военному оркестру — Иноуэ и Цукадой. От них он узнал интригующую новость: в полиции Осаки есть свой оркестр.

— Хаяси, если хочешь, у меня там есть связи, могу замолвить словечко, — предложил товарищ.

Услышав это, Хаяси просиял. Он, игравший в военном оркестре на кларнете, готов был броситься туда хоть сейчас. К счастью, перевод в полицию Осаки одобрили, и вскоре он стал играть в оркестре полиции префектуры Осака (переименованной из городской полиции).

Во время службы в полиции префектуры генеральный секретарь осакского отделения «Общества ветеранов линкора "Ямато"» Тэсима Сусуму показал ему старую, пожелтевшую от времени партитуру тридцатилетней давности. Это была «Песня линкора "Ямато"», написанная во время стоянки на Труке. Осенью 1942 года командование объявило конкурс на слова и музыку для поднятия боевого духа экипажа. Хаяси вспомнил, что тоже участвовал в конкурсе. Увидев, что в качестве композитора указан «Военный оркестр ВМБ Курэ», он подумал, что музыку должен был написать дирижёр оркестра Объединённого флота Ивата, и обратился к бывшему сослуживцу Цунэкадзу, тогдашнему руководителю оркестра Токийского пожарного управления. Благодаря этому о песне узнали в звукозаписывающей компании Phillips Records, и выяснилось, что автором слов был капитан 3-го ранга Сакаи Ясуро, погибший в ходе последнего похода к Окинаве. То, что сын Сакаи служил инспектором в полиции префектуры Осака, казалось ещё одним невероятным совпадением.

Летом 1982 года Хаяси впервые за десять лет вернулся в родной городок Идзуси, затерянный в горах региона Санъин, чтобы вместе с сыном навестить могилы предков. Хаяси, ушедшему на флот в семнадцать лет, исполнилось уже пятьдесят восемь.

Вечером вместо традиционных танцев бон-одори устроили конкурс караоке. Там он встретил нескольких ветеранов флота своего возраста. Разговор незаметно перешёл на флотскую юность. Хаяси вспомнил, как перед выходом к Мидуэю он тайно встречался с отцом в доме одного земляка, работавшего в арсенале Курэ.

— Да кто же это был? Он мне так помог, а я имя забыл...

Кто-то из стоявших рядом подсказал:

— Раз в арсенале работал, значит, это господин Ватая. Он тут неподалёку живёт.

В тот же вечер Хаяси встретился с Ватаей и поблагодарил его за помощь сорокалетней давности. Пожилой Ватая, силясь вспомнить прошлое, смахнул набежавшую слезу:

— Было дело, было... А знаете, я ведь в арсенале пушки для вашего «Ямато» собирал.

Такахаси Хироси демобилизовался в начале октября 1945 года.

С самого утра небо хмурилось, собирался дождь. Пообедав в клубе учебного отряда, он взвалил на плечо вещмешок и направился к вокзалу Курэ. В мешке лежали одеяло, две банки консервов и два сё (около 3 кг) риса.

Шагая к станции, он думал о том, где будет ночевать. У него не осталось ни дома, куда можно было бы вернуться, ни родителей, которые бы его ждали.

На следующий день после того, как на Хиросиму сбросили атомную бомбу, тем матросам, чьи дома находились в городе, дали особый 24-часовой отпуск. Дом Такахаси находился в районе Каннон-тё. Поскольку железнодорожное сообщение по линии Курэ было прервано после станции Кояура, до Хиросимы пришлось идти пешком. За Яно ему стали попадаться люди, словно облитые чёрным мазутом. Пройдя мимо завода Toyo Kogyo в Футю и добравшись до района Одзу, он увидел бесконечную вереницу беженцев, чьи лица и руки превратились в сплошной ожог. В тот день ему так и не удалось найти тела родителей на пепелище своего дома, и он ни с чем вернулся в часть.

С вещмешком на плече Такахаси втиснулся в переполненный поезд. Думая о том, где провести ночь, он почувствовал острый приступ одиночества.

— Ещё утром я был военным моряком, а с полудня превратился в нищего бродягу? — с горькой усмешкой пробормотал он. Захотелось развернуться и пойти обратно в казарму.

Во время демобилизации он умолял начальство оставить его в отряде: он был готов на любую, самую грязную работу.

— С сегодняшнего дня ты зачислен в резерв. Оформил документы — живо на выход, не задерживай очередь, — сухо отрезал писарь.

Такахаси вспылил:

— Когда надо было — силком забрили, а как стали не нужны — так взашей гоните?!

Писарь смутился:

— Да пойми ты, во флоте даже риса не осталось. Иди домой. Мы и сами скоро по домам разойдёмся.

Легко сказать «иди домой», а у него даже родственников, к которым можно было бы податься, не осталось. Он с завистью смотрел на тех, кто радостно отправлялся в родные деревни.

Приехав в Хиросиму, Такахаси бесцельно бродил по улицам. Решив, что в фермерских домах на окраине его пустят переночевать, он остановился перед одним из них и окликнул хозяев.

— Вы военный? — спросила вышедшая женщина.

Такахаси объяснил, что потерял родителей и дом при бомбёжке, и умолял пустить его хотя бы на одну ночь.

— Да нам и самим-то есть нечего... — начала она, но тут полил дождь. — Ну раз дождь пошёл, заходите.

На следующее утро, понимая, что не может злоупотреблять гостеприимством, он поблагодарил хозяйку и ушёл. Вчерашний дождь кончился, на небе сияла осенняя лазурь. Он направился в Каннон-тё, на место своего сгоревшего дома.

На пепелище соседнего храма монахи сколотили хибару.

— Ты не Такахаси ли? — окликнул его знакомый настоятель. — Попробуй разобрать рухнувшую крышу, глядишь, и найдёшь тела родителей.

Такахаси послушался совета и стал методично, черепицу за черепицей, разбирать завалы в поисках останков.

— Брат? — раздался голос, и он поднял голову.

Перед ним стоял младший брат с таким же вещмешком на спине. Его демобилизовали сегодня утром, и он тоже пришёл искать дом.

Братья вместе принялись разгребать обгоревшую черепицу. Вскоре под завалами они нашли останки, походившие на отца. За два месяца тело разложилось до неузнаваемости, но, как ни странно, следов ожогов не было. По узору на уцелевших клочках кимоно они поняли, что это отец. Мать так и не нашли. Позже выяснилось, что ранним утром она ушла за продуктами и, видимо, погибла где-то в городе в момент взрыва.

Братья сложили обгоревшие деревяшки на тело отца. Труп разгорался неохотно. Без керосина пришлось потратить уйму времени, чтобы сжечь его до костей. Когда кремация наконец завершилась, солнце уже клонилось к закату. Повсюду на руинах Хиросимы поднимались такие же белесые дымки: это вернувшиеся с фронта солдаты сжигали останки своих родных.

Здание мэрии тоже сгорело, и временный офис разместили в уголке храма Кансёин. Там выстроилась длинная очередь тех, кто пришёл регистрировать смерти.

Когда подошла очередь Такахаси, клерк заявил:

— Костей матери у вас нет. Без подтверждения факта смерти мы не можем вычеркнуть её из посемейной книги (косэки).

Такахаси вспылил:

— Требуете кости? Да как я узнаю, где она погибла?! — набросился он на клерка. Он и так был на нервах со вчерашнего дня.

Стоявший рядом мужчина тихо шепнул ему:

— Парень, раздели кости пополам. И проблема решена.

Клерк наверняка слышал это, но отвернулся, сделав вид, что ничего не заметил. «А ведь и правда», — подумал Такахаси. Он разделил прах отца на две кучки и заявил: «Это отец, а это мать». Клерк без лишних вопросов оформил документы.

С момента демобилизации в октябре работы не было. Скудное выходное пособие быстро иссякло, и наступили дни, когда нечего было есть.

— Я даже траву жевать пробовал, но она в горло не лезет, — вспоминает он то время. Ночевал он в бомбоубежище при семейном храме.

В декабре того же года Такахаси устроился забойщиком в подводную угольную шахту в Оноде (префектура Ямагути). Официально шахта называлась Мотояма компании Ube Industries.

Больше всего его обрадовало то, что первым делом по прибытии на шахту его спросили:

— Парень, ты голодный?

Такахаси ответил, что готов съесть что угодно. Конторщик отвёл его в столовую и поставил перед ним жестяную тарелку с горячим варёным бататом. Такахаси ел и плакал. Когда он доедал третий клубень, ему предложили:

— Дать ещё?

Такахаси в изумлении воскликнул:

— А что, можно?!

Вечером дали рис с ячменём. Хоть и с ячменём, но это был рис! К нему даже полагалась тушёная дайкон-редька.

На следующее утро Такахаси спустился в забой. Надев каску с фонарём, он зашагал в темноту по наклонной штольне. Подводные шахты не опасны взрывами газа, зато там высок риск обвалов. Из-за геотермального тепла в забое было жарко, но воздух был спёртым. Работа заключалась в подрыве динамита и выносе отбитой породы. Труд был адский, но отношения между людьми — тёплые и искренние. Потомственных шахтёров почти не было, в основном — такие же бывшие солдаты, матросы и репатрианты, как и он сам.

Такахаси женился 2 января 1946 года. К нему на шахту приехал дальний родственник и предложил взять в жёны девушку. Сговорились быстро. Невеста была родом из деревни Итирокэн под Фукуямой. Обвенчавшись в конце года, 2 января он привёз её в Оноду. Жить стали в комнатушке в бараке. Жена привезла с собой в качестве приданого один-единственный котелок. Пиал для риса не было, поэтому они ели прямо из котелка, черпая еду по очереди. Палочки для еды Такахаси выстругал из бамбука, который срубил на горе за домом. Ночью они вдвоём укрывались с головой одним демобилизационным одеялом.

На следующий год родилась дочь. Она была такой крошечной и худенькой, что они думали, она не доживёт до утра. У жены не было молока, и они перетирали рис в ступке, варили рисовый отвар и кормили девочку.

— Жили впроголодь, но, видать, судьба у неё такая была — не померла, выросла. Я и в страшном сне не мог представить, что проигравшая войну Япония станет такой процветающей. Безоговорочная капитуляция означала для нас, что отнимут всё до последней нитки. Я думал, мы будем так жить лет сорок, пятьдесят, а то и восемьдесят. А страна восстановилась меньше чем за десять лет... Уму не непостижимо. А сейчас что? Даже в семьях, где от безысходности сводят счёты с жизнью, стоит холодильник. Диву даёшься.

Такахаси отработал на шахте в Оноде двадцать лет. Угольная отрасль пришла в упадок, и шахту закрыли. Получив выходное пособие, он перебрался в Фукуяму, поближе к родителям жены.

Ему было под пятьдесят. Самый работоспособный возраст, но найти себя в новой жизни оказалось непросто. Нормальной работы не было, пришлось подрабатывать столяром.

— Тому, кто всю жизнь провёл в забое, тяжело найти работу на поверхности. Намучился я, — признаётся он.

Шахтёрская пенсия полагалась только с пятидесяти пяти лет. Старший сын учился в старшей школе, и до выхода на пенсию Такахаси приходилось браться за любую работу. Долгожданную пенсию он начал получать лишь в 1974 году.

Существует тайна, которую Такахаси хранил более тридцати лет, никому не рассказывая. Это сцена, свидетелем которой он стал вскоре после того, как его выбросило в море при погружении корабля.

Такахаси дрейфовал в воде вместе с двумя-тремя товарищами. Вдруг один из них с изумлением воскликнул:

— Это же командир корабля...

Такахаси вздрогнул и посмотрел в указанном направлении. Совсем рядом с ними плыл капитан 1-го ранга Аруга.

— Командир! Командир жив! — заорал Такахаси во всё горло.

Услышав этот крик, Аруга, который уверенно плыл, выплёвывая морскую воду, бросил мимолётный взгляд на Такахаси. Их глаза встретились. В то же мгновение командир резко ушёл под воду. Мелькнул зад — и всё, больше он не вынырнул.

После войны, вспоминая последние секунды командира, Такахаси не раз корил себя: зачем он закричал «Командир жив!» таким тоном, словно это было преступлением? Командир, наверное, тоже был рад спасению, но именно его, Такахаси, крик толкнул его на самоубийство. Это чувство вины не отпускало его.

Спустя много лет после войны вышла первая книга о гибели «Ямато». Такахаси, которого не переставала мучить эта история, сразу же купил её. Автором был Ёсида Мицуру — молодой офицер, которого Такахаси не знал.

«Последние мгновения командира корабля, капитана 1-го ранга Аруги Косаку.

Командир находился на самом верхнем ярусе, на посту ПВО. В стальном шлеме и бронежилете он привязал себя к нактоузу компаса в трёх местах...» — гласила книга.

Впоследствии, читая другие книги о «Ямато», он всегда искал это место. Все они слово в слово повторяли описание Ёсиды. Как и Ёсида, никто из авторов не упоминал, кто именно и чем привязал командира к компасу.

Узнав, что бывшие члены экипажа с готовностью подхватили версию из книги, рассказывая всем, как командир привязал себя к нактоузу и ушёл на дно вместе с кораблём, Такахаси испытал смешанные чувства. С одной стороны, бремя вины за то, что он довёл командира до самоубийства, немного ослабло. Он подумал, что раз уж смерть командира стала красивой легендой, то, возможно, правду следует сохранить в тайне до конца дней. Но, с другой стороны, в душе тлело сомнение: неужели смерть вместе с кораблём — это действительно повод для гордости? Разве спасение собственной жизни — это преступление, заслуживающее осуждения?

— Командир ведь тоже хотел жить, но ему пришлось покончить с собой. Наверное, потому что я закричал: «Смотрите, командир!», да и остальные подхватили... Он решил, что мы его осуждаем. Но если я расскажу правду, не разрушу ли я эту красивую легенду? — рассуждает Такахаси Хироси.

Нагасака Куру, служивший вестовым на том же посту ПВО, что и капитан Аруга, вспоминает:

— Корабль накренился на левый борт градусов на сорок. Я с трудом выполз со своего поста и увидел командира: он стоял перед экраном радара совершенно один. Лицо у него было, как мне показалось, очень печальным.

Заметив в своих руках леденцы «Конго» и сигареты, Нагасака предложил:

— Господин командир, закурите?

— Да, спасибо... — ответил Аруга, но из-за сильного крена прикурить так и не смог. Со строгим лицом он произнёс:

— Я разделю судьбу корабля. А ты обязан выжить и отомстить за нас. — Эти слова Нагасака запомнил на всю жизнь.

15-метровый дальномер с грохотом провернулся вокруг своей оси из-за крена корабля. Нагасака, вскарабкавшийся на броневой щит в носовой части поста, инстинктивно втянул голову в плечи — и в этот момент его выбросило в море.

— Когда я прочитал, что командир якобы привязал себя к нактоузу, я ещё на первой встрече Общества ветеранов "Ямато" заявил: «Это был не командир!» Командир стоял на ногах до самого конца... Да и привязывать себя там было нечем. Я был вестовым командира, передавал все его приказы, поэтому находился с ним безотлучно с самого начала боя и до последнего момента, — утверждает Цукамото Такао.

Когда крен корабля стал критическим, Цукамото передал приказ Аруги штурману Мотэги на первый мостик:

— Правь на север!

Ответ Мотэги гласил:

— Командир, корабль больше не слушается руля.

Услышав это, Аруга произнёс лишь: «Вот как...».

Словно приняв окончательное решение, он тяжело выдохнул и приказал:

— Охранять портрет Императора! Спустить военно-морской флаг! Всем на верхнюю палубу!

Цукамото передавал приказы один за другим.

Когда прозвучала команда «Всем на верхнюю палубу», командир держался руками за нактоуз компаса.

— Командир, ваш бронежилет... — начал было Цукамото. На нём самом был бронежилет, но он хотел, чтобы командир снял его с себя первым.

— Мне он уже ни к чему. А вы поторапливайтесь, — ответил Аруга.

Цукамото снял бронежилет и шлем. Капитан Аруга в белых командирских перчатках цеплялся за нактоуз, пытаясь удержать равновесие. Как только Цукамото попытался снять с шеи телефонную гарнитуру, держась одной рукой за поручень, он сорвался в воду. Последнее, что он видел — это капитана Аругу, вцепившегося в компас.

Точно так же, как не существует чётких инструкций на случай оставления корабля, не регламентированы и действия самого командира. Сказано лишь: «Командир покидает корабль последним». Правила, обязывающего командира идти на дно вместе с судном, нет. Адмирал Ямамото Исороку и другие открыто сомневались в целесообразности подобного отношения к жизни и смерти среди военных. После сражения при Мидуэе Ямамото сокрушался по поводу укоренившейся традиции, предписывающей считать смерть командира вместе со своим кораблём актом высшей доблести. Он справедливо опасался, что такие самоубийства лишают флот опытных командиров, ведь опыт боя, завершившегося потерей корабля, сам по себе бесценен. Однако военная психология ставила поддержание боевого духа выше жизни талантливых одиночек.

Аруга Косаку, последний командир «Ямато», также счёл своим долгом разделить судьбу вверенного ему корабля.

Но если, оказавшись в воде вопреки своей воле, он остался жив, то, как и засвидетельствовал Такахаси Хироси, иного выхода, кроме самоубийства, у него просто не оставалось. Быть может, смерть в результате непредвиденного спасения и последующего самоубийства куда более жестока, чем миф о человеке, привязавшем себя к нактоузу.

Думая о таком командире, Такахаси с горечью произносит:

— Командир наверняка был рад спасению, а из-за меня ему пришлось покончить с собой...

Командир «Ямато» даже трапезничает в одиночестве, в своей каюте. Железная дисциплина, которая должна царить на корабле, лишь усугубляет эту изоляцию. Душевное бремя Аруги Косаку, ставшего последним командиром линкора, должно было быть колоссальным.

В каюте командира «Ямато» висел свиток в стиле манги, нарисованный флотским художником-консультантом Нагасаки Баттэном. На фоне песчаного берега и сосновой рощи двое голых карапузов непринуждённо удили огромного морского леща. Говорят, эта безмятежная картина называлась «Плоды победы».

В июне 1944 года, будучи командиром тяжёлого крейсера «Тёкай», Аруга заразился лихорадкой денге на Сайпане во время операции «А-Го». Его однокурсник, начальник штаба Морисита, получил звание контр-адмирала, в то время как Аруга оставался капитаном 1-го ранга. Назначение пятым командиром «Ямато» он воспринял как «высшую честь для мужчины». Цукамото Такао вспоминает, как накануне вылета на Окинаву Аруга обронил:

— Команду «Покинуть корабль» я подавать не намерен. Такова официальная позиция.

Не склонный к шуткам, неразговорчивый капитан Аруга... С каким лицом он смотрел на этот шутливый свиток накануне операции, в которой ему было «даровано место для достойной смерти»?

Начальник штаба 2-го флота во время операции на Окинаве, Морисита Нобуэй, скончался от болезни в 1960 году.

По воспоминаниям его адъютанта Исиды Цунэо, Морисита оставался на мостике до самого конца, но когда всё вокруг превратилось в море огня, его выбросило за борт. Бессознательного Мориситу обнаружил в воде и втащил на моторный катер эсминца его вестовой Комияма Дзэнъитиро. Комияма не отходил от него ни на шаг, выхаживая адмирала.

Именно Морисита и адъютант Исида отправились в Токио, чтобы сообщить семье командующего Ито о его героической гибели. По пути в штаб Объединённого флота в Токио для доклада о ходе боя, Морисита нанёс визит командующему 5-м воздушным флотом адмиралу Угаки на базе Каноя. О чём именно говорили Морисита и Угаки, достоверно неизвестно.

Однако в дневнике Угаки за тот день есть такая запись:

«Нам было о чём поговорить, но в итоге всё свелось к обсуждению приказа о выходе в море. Контр-адмирал Морисита сказал, что знал несколько путей решения, но будучи связанным таким приказом, ничего не мог поделать. Совершенно с ним согласен».

Целью визита Мориситы в Токио было также предоставление разъяснений по запросу Императора к начальнику Морского генерального штаба касательно причин отправки 2-го флота на верную гибель.

Морисита завершил свою карьеру военного моряка 16 апреля 1947 года в должности начальника Бюро по репатриации в Курэ. Через два с половиной года он заболел, и последние десять лет жизни прошли в состоянии «ни жив, ни мёртв». Однако, по воспоминаниям его жены Фусако, в дни поминальных служб по «Ямато» он находил в себе силы встать с постели и присутствовать на церемониях. Фусако всегда сопровождала его. На свадьбу своего вестового Комиямы в префектуру Нагано он поехал даже сквозь снегопад. Это был его последний выход в свет. Будучи прикованным к постели, Морисита зачитывался книгами Кагавы Тоёхико[✱]Кагава Тоёхико..

Последние три года жизни он провёл парализованным, лишившись дара речи, не в силах общаться даже с семьёй. Незадолго до того, как онеметь окончательно, он тихо сказал Фусако:

— Я перепутал место, где должен был умереть. Я должен был погибнуть на «Ямато».

Для Фусако эти слова прозвучали как завещание.

Сейчас Такахаси Хироси шестьдесят четыре года. После всех послевоенных лишений он считает, что история с «Ямато» — это дела давно минувших дней, которые лучше забыть. Он признаётся, что разочаровался в этом мире до глубины души.

— Закончилась одна страшная бойня — и тут же начинается Корейская война. Потом Вьетнам. На Ближнем Востоке тоже неспокойно. Это какая-то человеческая карма. Человек, конечно, в чём-то умён, но по большому счёту — непроходимый дурак и идиот, — горько усмехается он.

В последнее время он читает исключительно религиозную литературу.

5

В порт Акаси они прибыли около полудня.

По пути в зал ожидания Утида Мицугу бросил шедшему рядом мужчине:

— Зябко, однако.

Это был Кондо Канэо, с которым они вместе служили на «Ямато».

Стояла ранняя весна 1953 года, но с моря по-прежнему дул пронизывающий зимний ветер.

Когда они вошли в тесный зал ожидания, там уже хозяйничала компания из десятка щеголевато одетых парней. «Якудза-тэкия»[✱]Тэкия., — сразу смекнул Утида. Они громко переговаривались, заняв почти всё свободное пространство.

Сбоку от зала ожидания располагалась простенькая закусочная.

— Поедим удона? — предложил Утида Кондо, с трудом открывая перекошенную стеклянную дверь. Они заказали удон с тэмпурой. Утида ел горячую лапшу медленно. Лицевые мышцы у него почти не работали, поэтому ему всегда приходилось есть мягкую пищу, тщательно и не спеша её пережёвывая. Говорил он тоже медленно, низким, глухим голосом.

Утида с Кондо приехали в Акаси, чтобы навестить семью Киты Эйдзи, жившую на острове Авадзи.

Когда послевоенная жизнь Утиды немного наладилась, он написал письмо семье Караки Масааки, вложив туда их совместную фотографию. Ответа не последовало. Спустя некоторое время он написал снова, но результат был тем же. Его душа не могла успокоиться, пока он не навестит их дом и не возжжёт благовония. Однако, рассудив, что два оставленных без ответа письма — это недвусмысленная просьба оставить их в покое, он больше не писал. Позже, узнав об обстоятельствах в семье Караки, он порадовался, что не стал настаивать: мать Масааки умерла, а отец женился во второй раз.

Утида также навещал семью Нарусэ в префектуре Исикава. Нарусэ был приписан к базе Майдзуру, но во время работы на верфи в Кобэ получил повестку и прибыл на «Ямато» через базу Курэ. Все потешались над деревенским говором призывника, но Утида заступался за него, и Нарусэ привязался к своему защитнику. Утида побывал и в доме Оты в деревне Хакуба (префектура Нагано), и у Огавы в посёлке Дзёгэ (уезд Кону, Хиросима). В Дзёгэ, к слову, жил ещё один выживший с «Ямато» — Омотэ Сэнносукэ, но Утида не знал об этом, поскольку они служили в разных дивизионах.

Так как от семьи Караки ответа не было, Утида решил навестить родных Киты Эйдзи. В этот самый момент раздался неожиданный телефонный звонок от женщины по фамилии Такатори. Имя ему ни о чём не говорило. Он взял трубку.

— Здравствуйте. Это Такатори Тосико, мы вместе с Китой Эйдзи жили в Курэ. Давно не виделись.

Голос в трубке поразил Утиду. Он вспомнил эту женщину: они несколько раз виделись в съёмной комнате Киты в Курэ. Они жили вместе с 1943 года, хотя официально не были расписаны.

— Как вы поживаете? — в его голосе прозвучали тёплые нотки.

Узнав, что она жива-здорова и находится на Авадзи, он почувствовал облегчение. После войны, вспоминая Киту, он не раз задумывался о её судьбе. Это была тихая, кроткая женщина.

— По правде говоря, мне нужен ваш совет по поводу регистрации брака.

Они с Китой жили как муж и жена, но брак не регистрировали. Харуэ, ставшая впоследствии женой Утиды, тоже жила с ним с 1944 года, но расписались они лишь спустя какое-то время после войны. Утида, хоть и израненный, вернулся живым, а вот Кита — нет.

— В администрации Авадзи мне сказали, что если два свидетеля подтвердят факт нашего совместного проживания, они смогут оформить наш брак задним числом.

Повесив трубку, Утида решил попросить об одолжении Кондо. Кондо списали с корабля перед сражением в заливе Лейте, но они с Китой вместе занимались сумо и давно дружили. Кондо был парнем добродушным и, получив весточку от Утиды, согласился поехать на Авадзи. К тому же, кроме них двоих, о гражданском браке Киты никто не знал. Сам Кита и Тосико были родом из одного посёлка Цуна на острове Авадзи — они знали друг друга с детства.

— На Авадзи меня побаивались. Я в сумо был силён, ну и в драках тоже. Как шёл по улице — все врассыпную, — рассказывал как-то Утиде сумоист Кита.

А потом, криво усмехаясь, добавлял:

— И всё-таки против тебя, Утида, у меня шансов нет.

Сын рыбака, он был крутого нрава, но с открытой, прямой душой.

Когда Утида сбежал из госпиталя в Курэ на корабль за полученным в своё время от адмирала Ямамото кортиком, Кита опешил:

— Ты что, совсем сбрендил? Кортик Ямамото ему дороже жизни! Мы же на верную смерть идём!

И всё же именно Кита вместе с Караки и Кито носил еду и воду Утиде, прятавшемуся в кабельном коридоре.

В каюте первого класса на пароме, шедшем на Авадзи, вольготно расположились те самые якудза-тэкия из зала ожидания. Утида и Кондо вошли туда же. Некоторое время тэкия сверлили их подозрительными взглядами, как вдруг один из них подскочил к Утиде.

— Простите мою дерзость... вы случайно не тот самый босс из Ёккаити...

Утида, не желая вдаваться в подробности при Кондо, лишь молча кивнул. Он не был криминальным боссом, но уже прочно увяз в опасном мире. К тому времени он зарабатывал на жизнь вышибалой, и имя «Миттян из Ёккаити» гремело в определённых кругах. Но перед Кондо ему было как-то неловко.

Для него служба на «Ямато» была не просто юностью — она была святыней, а бывшие сослуживцы — кровными братьями. Встретившись с ними, он мог просто сказать: «О, это ты!» — и вновь окунуться в атмосферу флотского братства.

Узнав в Утиде «Миттяна из Ёккаити», тэкия тут же сменили тон, стали заискивать и даже принесли чай.

Кондо, глядя на смущённого Утиду, понимающе усмехнулся. Он слишком хорошо знал его характер. Послевоенная жизнь каждого из них шла своим чередом, и они не лезли в дела друг друга. Каждый выживал как мог, и Кондо смутно догадывался о причинах, толкнувших Утиду на эту стезю.

На пристани порта Ивая на Авадзи их ждала Тосико. Увидев эту женщину — ещё молодую, но выглядевшую старше своих лет, без капли макияжа, одетую чисто, но очень скромно — Утида почувствовал, как у него сжалось сердце. Он вспомнил слова, брошенные ему однажды в доме погибшего товарища: «Пусть без рук, пусть без ног, пусть хоть обрубком — лишь бы он вернулся живым, как вы...» Эти слова тогда обожгли его невыносимой болью.

— Спасибо, что приехали, несмотря на вашу занятость. Огромное вам спасибо, — она низко поклонилась, а затем, опустив глаза, тихо произнесла:

— Какое счастье, что вы вернулись живым.

Увидев покрытое шрамами, изменившееся до неузнаваемости лицо Утиды, она не смогла скрыть потрясения.

Она отвела их в храм. Пройдя через территорию, они оказались на кладбище за храмом, где находилась могила Эйдзи Киты. Могила была идеально ухожена. Когда Тосико ненадолго отошла, к ним подошёл настоятель.

— Она ходит сюда утром и вечером. И убирается, и молится... всё делает как надо.

Слова настоятеля лишь усилили симпатию Утиды к этой женщине. Ради любимой женщины Киты он был готов горы свернуть.

Тосико повела их в родительский дом Киты. Переступив порог, Утида сразу почувствовал висевшее в воздухе напряжение. Возжёг благовония перед алтарём. Но стоило им заговорить о регистрации брака, как хозяева замкнулись и обдали их ледяным холодом. Им даже чаю не предложили. Утида и Кондо поспешили уйти и направились в дом Тосико, куда она вернулась чуть раньше.

Родители Тосико предложили им остаться на ночь, и они согласились. В тот вечер Утида впервые рассказал о том, как тайком пробрался на «Ямато» и как Кита с товарищами приносили ему еду и воду. Кондо слушал с не меньшим изумлением. Тосико и её родители ловили каждое слово. Глядя, как она вслушивается в воспоминания о Ките, Утида снова почувствовал укол в сердце.

На следующий день втроём они отправились в администрацию. Подписали бумаги, подтверждающие факт совместного проживания, и поставили печати. Кондо, сославшись на работу, сразу после этого покинул Авадзи. Утида задержался ещё на ночь и на следующий день вернулся в Ёккаити.

Месяца через два пришло письмо с Авадзи. «Благодаря вам мне назначили вдовью пенсию за Киту Эйдзи», — писала Тосико.

На душе у Утиды былоскребли кошки. Перед глазами стояла её хрупкая фигурка на пристани — она махала ему вслед, пока паром не скрылся из виду.

«Вернись Кита живым, как бы она была счастлива... А такой, как я... видать, дьявол бережёт, раз я выжил».

Глядя, как её силуэт растворяется вдали, он чувствовал ноющую боль в груди.

Позже до Утиды дошли слухи, что Тосико так и не вышла замуж во второй раз.

Утида совершенно не помнил, когда именно после гибели «Ямато» его перевезли из Сасэбо в военно-морской госпиталь в Курэ. Он был уверен, что добирался морем, пока командир дивизиона противоминного калибра Симидзу Ёсито не обмолвился, что его везли на поезде в спальном вагоне. «А, вот оно как», — только и подумал Утида, словно это касалось кого-то другого.

Зато он отчётливо помнил слова Усуды Масао, главврача госпиталя в Курэ (в звании капитана 2-го ранга):

— Утида, где тебя черти носили?!

И добавил:

— Я уж не говорю о дезертирстве, но я всерьёз думал, что ты где-нибудь вздёрнулся!

По приказу главврача Утиду поместили в одиночную палату. Это была не привилегия, а мера предосторожности: врач опасался, как бы Утида снова не сбежал. Видимо, главврач боялся понести ответственность за его очередное исчезновение, поэтому предпочёл держать всё в тайне. О том, почему Утида вообще оказался на «Ямато», он тоже старался не упоминать. Скорее всего, он получил рапорт из госпиталя в Сасэбо, но решил не поднимать шума. Теперь Утида лежал в одиночке, и к нему приставили санитара, который, по сути, выполнял функции конвоира.

В госпитале Курэ ему лечили обе ноги, извлекая осколки и даже пули. Сделали операцию на горле. Эти операции были равносильны пыткам, так как анестезию применять было нельзя. Рентген показал, что тело Утиды напоминает пчелиные соты от количества осколков. Врачи заявили, что если дать наркоз, его израненный организм просто не выдержит, и он умрёт. По словам жены, после войны Утида перенёс около сотни операций — от мелких до тяжелейших. И ни при одной из них не применялся наркоз.

— Тело мужа... оно словно принадлежит ему и в то же время не ему. У меня такое чувство, что его охраняет какая-то неведомая сила. Иначе откуда в нём эта нечеловеческая, непостижимая жажда жизни? — в недоумении говорит жена Утиды.

В один из дней главврач Усуда сообщил:

— Завтра тебя переводят на «Хикава-мару».

Утиду вместе с другими пациентами погрузили в Курэ на госпитальное судно «Хикава-мару №2»[✱]«Хикава-мару №2».. Каждая косточка в его теле ныла. Судно шло по Внутреннему морю в сторону полуострова Миура. По пути произошло нечто странное: около двух дней судно простояло на месте. Утида не знал причины, но эти два дня он провёл в необъяснимом страхе. Прибыли они в местечко Ноби на самой оконечности полуострова Миура. Вдоль берега тянулась сосновая роща, шумевшая на ветру.

Во время первого приёма пищи в военно-морском госпитале Ноби каждый пациент должен был назвать своё звание и имя, а затем поприветствовать старшего по палате. Утида, который всё ещё не мог говорить, лишь махнул рукой и промолчал.

Санитаров, ухаживающих за больными, называли «палатными санитарами». Над ними стоял «старший палатный санитар». Тот самый, которого Утида когда-то избил в госпитале в Оцу, был как раз в этой должности. Старший санитар госпиталя в Ноби смерил Утиду злобным взглядом. С тех пор за каждым шагом Утиды велась слежка. Здесь ему также удаляли осколки. Медсёстры носили круглые шапочки с красным крестом. Старшей медсестрой в отделении Утиды была Имаи, присланная из госпиталя Красного Креста в Ниигате. Узнав, что Утида из-под Нагои (недалеко от её родных мест), она отнеслась к нему с теплотой. Это была добрая женщина, и они часто беседовали. Утида не знал, какие именно документы пришли на него из Курэ, но и здесь его поместили в одиночную палату. Постепенно к нему возвращались и физические силы, и моральный дух. Однако вскоре его перевели в военно-морской госпиталь в Йокосуке.

Судя по медицинским выпискам, Утиду перебрасывали из госпиталя в госпиталь. После Йокосуки был Мэгуро (Токио), затем временный лазарет в Ханамаки (Иватэ), лазарет в Оминато (Аомори), Югавара, Ками-Югавара, Атами... Причины этих бесконечных переводов остаются загадкой. В некоторых местах он не задерживался и недели.

В военно-морском госпитале в Югаваре произошёл один инцидент.

В госпиталях пациентов часто привлекали к хозяйственным работам. Утиду тоже выгоняли на работы, но так как руки у него почти не действовали, он лишь стоял, опираясь на костыли. Его возмущало, что раненых заставляют батрачить. В один из дней, будучи не в духе, он возвращался в палату. В коридоре его догнал санитар, и рука Утиды задела его. Плечо Утиды было парализовано и торчало, как палка, поэтому санитару показалось, что тот толкнул его намеренно.

— Утида! Такие, как ты, вылетают отсюда с волчьим билетом! — заорал санитар.

В тот же день Утиду вышвырнули во временный лазарет, также находившийся в Югаваре. В палате, куда его поместили, другой пациент крутил роман с медсестрой, и Утиде это было противно. Через несколько дней он, раздевшись догола, сиганул в декоративный пруд во дворе лазарета, распугав карпов. Его немедленно отправили обратно в госпиталь.

Через пару дней после возвращения в госпиталь Югавары приехал капитан 3-го ранга Коно, главный психиатр.

— У старшины Утиды тяжелейшая травма головы. Его поведение отклоняется от нормы. Перевести его из хирургии в 9-е отделение! — приказал он санитарам.

9-е отделение было психиатрическим. Утиду официально признали душевнобольным. В тот же день его перевели. Едва переступив порог нового отделения, Утида лишился дара речи.

Во двор выстроилась шеренга старшин.

— Смирно!

Командовал ими... простой матрос.

«Что за чертовщина? Матрос строит старшин?! Куда меня занесло?» — подумал Утида, видавший виды, но такого не ожидавший. «Вот так влип», — пронеслось у него в голове.

— Как вы будете действовать при объявлении воздушной тревоги?! — орал матрос на одного из старшин. Утида, бросив вещи, вместе с сопровождавшим его санитаром в оцепенении наблюдали за этой сценой.

— Так точно! — старшина сделал шаг вперёд. — В первую очередь я обеспечу их эвакуацию! — и указал на каменную чашу с водой (цукубаи[✱]Цукубаи.) во дворе.

— Отлично! — рявкнул матрос.

Затем матрос и старшины сгрудились вокруг чаши, что-то оживлённо обсуждая. Внезапно матрос гаркнул:

— На сегодня всё! Разойдись!

И вся компания бегом бросилась обратно в палаты.

Утида и санитар, недоумевая, кого это «их» собирался эвакуировать старшина, заглянули в чашу. Там плавало несколько рыбёшек.

В то время налёты не прекращались. Вражеские самолёты появлялись один за другим. Днём, когда завывала сирена, пациенты 9-го отделения, включая Утиду, прятались в бамбуковых зарослях.

Вскоре Утиду вернули в хирургию. Вплотную к зданию госпиталя примыкала гостиница. На третьем этаже находились комнаты горничных, окна которых выходили прямо на палату Утиды. Время от времени одна из горничных бросала ему в окно спелые, красные помидоры. Утида терпеть не мог помидоры и отдавал их другим пациентам.

— А старшина Утида у нас, оказывается, пользуется успехом, — подкалывали его товарищи, а Утида лишь криво усмехался.

Однажды на лестнице он столкнулся с военврачом, лейтенантом Бабой.

— Старшина Утида, тебе бы голову прооперировать, — бросил тот.

— Обойдусь, — отрезал Утида.

— Что значит «обойдусь»?! — глаза лейтенанта налились кровью. — Ты что, уклоняешься от операции, чтобы поскорее демобилизоваться?!

— Я хочу, чтобы меня оперировали в нормальном госпитале, где есть всё необходимое оборудование, а не в этой богадельне.

— Ах ты предатель! — взревел лейтенант.

Слово «предатель» (кокудзоку) подействовало на Утиду как красная тряпка на быка. «Вы, тыловые крысы, пороха не нюхали, а смеете меня учить!» — подумал он. Утида бросил лейтенанта через бедро. Несмотря на ранения, силы Утиде было не занимать: лейтенант отлетел, как тряпичная кукла, и кубарем покатился по лестнице.

— Под трибунал пойдёшь! — завопил Баба снизу.

На следующий день Утиду этапировали в военно-морской госпиталь в Атами. Он написал письмо домой, и его навестил младший брат Мондзиро, служивший старшим матросом-мотористом.

— Брат, ты опять подрался, что ли? — с тревогой спросил Мондзиро. Родственники уже сбились с ног: приезжают в один госпиталь, а Утиду уже перевели в другой.

Госпиталь в Атами, а точнее его 3-й корпус, был отведен под венерических больных. Утиду бесило, что его, проливавшего кровь на фронте, запихнули в этот гадюшник, но он стиснул зубы и терпел.

13 августа на Атами налетели тучи «Грумманов». Зато на следующий день — ни одной сирены. Это показалось ему странным. 15 августа всех согнали в большой зал, объявив, что будет важное сообщение. Так он узнал об окончании войны. Утида осел на пол прямо в зале. Слёзы лились градом. Он не мог поверить, что Япония проиграла.

Осенью Утиду выписали. Вернее, просто вышвырнули на улицу. В госпитале Югавары ему выдали стеклянный глаз, который он давно просил. Ранним утром он похромал на станцию. Уже по пути он заметил, как изменились взгляды прохожих на военную форму. Подойдя к кассе, Утида, одетый в белый больничный халат и опирающийся на костыли, был грубо отброшен толпой. У него уже не было сил даже злиться. Он прождал на станции с утра до самого вечера. Поезда приходили забитыми до отказа, и сколько он ни стучал в окна, никто не открывал. Висеть на подножке он физически не мог.

Утида нёс с собой бутылку с водой. В окне проходящего поезда он увидел армейского офицера с самурайским мечом. Утида постучал, прося открыть. Офицер сделал вид, что не слышит. Утида постучал в третье по счёту окно.

— Эй, давай сюда! — рядовой открыл ему окно. Утида с трудом втиснулся в вагон. В знак благодарности он протянул солдату бутылку с водой. В вагоне стояла невыносимая духота, воняло потом и грязными телами. Солдат, видимо, изнывая от жажды, жадно припал к горлышку.

Протискиваясь сквозь толпу, Утида добрался до того самого армейского офицера. Он забыл и о боли в искалеченном теле, и о том, как его втаскивали через окно.

— Ты! Мы с тобой оба военные, как тебе не стыдно?! — ярость, копившаяся с самого утра, когда его игнорировали на станции, выплеснулась наружу.

Офицер отвернулся. Вокруг было полно армейских солдат, но, видимо, ошарашенные напором Утиды, они хранили молчание. Ни один человек не вступился: «Парень, война кончилась, но он всё-таки старше по званию, полегче на поворотах». Это безмолвное равнодушие бесило Утиду ещё больше.

В Нумадзу нужно было делать пересадку. То ли от усталости, то ли от нервного перенапряжения, единственный видящий правый глаз начала застилать пелена. Ноги распухли так, что было больно наступать.

На станции в Нагое он окончательно потерял зрение и врезался в столб.

— Вам куда ехать? — услышал он заботливый женский голос. Это была кондуктор частной железнодорожной линии «Кинтэцу»[✱]«Кинтэцу»..

Впервые за долгое время столкнувшись с человеческой добротой, Утида едва не расплакался. Позже он очень жалел, что не спросил её имени, чтобы отблагодарить. С огромным трудом разыскав её спустя несколько лет, он пришёл выразить свою признательность. Она, видимо, уже забыла тот случай и лишь смущённо улыбалась.

Ёккаити лежал в руинах.

Вернувшись из госпиталя, Утида привёз с собой запечатанное письмо от военврача, которое тот велел передать родителям. Утида не стал его вскрывать и отдал отцу. Содержания он не знал. Жена Утиды позже узнала о нём от свёкра под большим секретом: в письме говорилось, что Утиде осталось жить от силы два-три месяца.

Спустя полгода младший брат Мондзиро принёс новость:

— Брат, там в районе Юноямы набирают переселенцев-целинников. Говорят, бери землю, корчуй, и весь урожай — твой.

С момента возвращения с войны прошло полгода. По словам брата, под освоение отдавали огромную территорию бывшего армейского плаца.

Утида к тому времени уже мог ходить без костылей. На семейном совете решили отправить туда троих: Утиду, младшего брата и сестру. Старшего брата не взяли, так как по правилам старшие сыновья, наследники крестьянских хозяйств, в программу не допускались. От Ёккаити до Юноямы было минут сорок на поезде.

Когда они прибыли на бывший плац, бараки уже кишели переселенцами. Утиде и его семье выделили угол в одном из бараков. Никаких перегородок не было — место раздавали на глаз, в зависимости от размера семьи. От соседей они отгородились соломенными циновками. Барак напоминал ночлежку для бездомных.

Некоторые из прибывших ранее уже подготовили землю и собирались высаживать рассаду батата (сладкого картофеля). Утида с братом и сестрой вставали на рассвете и брались за кирки. На их семейном металлургическом заводике им выковали специальные, особо прочные кирки. Но при каждом ударе кирка со звоном отскакивала. Стоило копнуть чуть глубже — лезли огромные валуны.

— Брат, тут одни камни, — пожаловался Мондзиро.

— Выбирать не приходится, — ответил Утида. Камни, один больше другого, лезли из земли как проклятые. Копать было сплошной мукой. В душе Утида проклинал всё на свете, но, что было на него непохоже, не проронил ни слова жалобы и каждый день исступлённо махал киркой.

На то, чтобы очистить участок, выпросить в сельхозкооперативе рассаду и наконец-то её высадить, у них ушло три долгих месяца. Утида и его младшие трудились от зари до зари. Каким образом Утида, инвалид, которому врачи отводили два-три месяца жизни, смог выдержать этот каторжный труд — остаётся загадкой. Участок, на который у других уходило полгода, они одолели за три месяца.

Но когда пришло время сбора урожая и они с замиранием сердца начали копать землю, на свет божий появились лишь жалкие, крошечные клубни-заморыши. Они понятия не имели, какие удобрения нужны. А на соседских полях, у старожилов, батат уродился на славу — крупный, мясистый.

— Как же мне было завидно, до зубовного скрежета, — вспоминает Утида.

Иногда Утида наведывался домой в Ёккаити — попросить еды, потому что пайков не хватало. Мать обычно варила на пару пирожки из рисовых отрубей. Когда Утида привозил их, младшие уплетали их за обе щеки, нахваливая. Ещё бы — после целого дня каторжной работы аппетит был зверский.

Но их труды пошли прахом — батата они так и не увидели. Однажды ночью, снедаемый завистью и желанием досыта накормить семью, Утида пошёл на воровство. Он хотел привезти родителям и младшим отборный батат. Ночью он выкопал клубни на чужом поле, набил ими джутовый мешок, спрятал, а потом отвёз в Ёккаити.

— Какие вы молодцы, такой урожай вырастили! — поразился отец.

Утида просто хотел порадовать родных. Но по лагерю переселенцев поползли слухи о кражах. И вот однажды ночью, снова отправившись на чужое поле, Утида попался.

— Брат, ну что ты натворил... — с укором смотрел на него Мондзиро в электричке, когда их с позором выгнали из лагеря и они ехали обратно в Ёккаити. Утиде нечего было сказать.

Утиде было уже двадцать семь. Выгнанный из лагеря, он понимал, что нужно искать работу. В его родительском доме уже жила Харуэ. Хотя они не были расписаны, она считалась его женой. Харуэ вместе с младшей сестрой Утиды жалели брошенный в Юнояме крошечный батат и иногда ездили туда его выкапывать.

Прочитав в газете «Нагоя Таймс» объявление о наборе шахтёров на Хоккайдо, на государственные угольные шахты Юбари, Утида решил попытать счастья. В пункте отбора толпились сотни безработных молодых парней. На медкомиссии ему велели снять повязку с глаза. Когда Утида сказал, что глаза нет, врач отрезал:

— Инвалидов не берём. Пшёл вон.

Утида вспылил:

— Я любого здорового за пояс заткну!

— Ты что несёшь? Вон сколько здоровых парней в очереди стоит. На кой нам сдался калека? Только путаться под ногами будешь, — вмешался другой экзаменатор.

А, так значит калеки вам не нужны?

— Назвал меня калекой?! Ну давай, выходи! Один, двое, сколько вас там! Если повалите меня — уйду сам! — взревел Утида и перевернул стол, за которым сидела комиссия.

— Ты что творишь?! — на него набросилось несколько человек, но Утида раскидал их как котят.

— Вызывайте полицию! — крикнул кто-то из начальства.

— Вызывай! — рявкнул Утида.

Толпа молодых парней, пришедших наниматься, одобрительно захлопала. Кто-то крикнул:

— Копы едут, сваливай!

Утида затерялся в толпе и покинул здание.

Когда он дошёл до проспекта Хирокодзи в центре Нагои, гнев утих, уступив место леденящему одиночеству. Был яркий, солнечный день. Внезапно из его единственного глаза брызнули слёзы. Пустая глазница тоже плакала.

— Я же не по своей воле на войну пошёл. Забрили, когда надо было, а теперь, на государственную шахту — «калеки не нужны»?! Зачем я вообще выжил? — с горечью думал он.

То, что всё это время держало его на плаву, внезапно сломалось. В тот вечер у него поднялась температура. Жар был невыносимым. Слова «калеки не нужны» выбили у него почву из-под ног, лишив воли к жизни. Организм сдался вслед за духом.

Утида, чудом выживший на «Ямато», прошедший через ад госпиталей, весь в шрамах, до этого дня сохранял внутри стальной стержень — «я не сдамся». Но теперь он чувствовал себя абсолютно опустошённым.

— Караки! Это я тебя убил! — кричал он в бреду. — Если бы меня не было рядом, ты бы выжил!

Перед глазами стоял Караки Масааки, отчаянно защищавший раненого Утиду.

— Зачем ты бросил меня и умер?!

Утида метался в жару.

— Нюдо! Я тоже буду драться! — в своём бреду Утида снова встретил Караки, которого называл Нюдо (монах). — Смотри, Нюдо, как я их кошу! — и он поливал вражеские самолёты шквальным огнём из зенитного автомата.

— А ты молодчага, Утида! — смеялся густобровый Караки, перезаряжая раскалённый ствол.

Сквозь полудрёму Утида услышал голос матери. Он был весь в холодном поту.

— Мальчик мой... весь израненный с войны вернулся... а потом надорвался на этих целинах...

— Надо звать врача, — это был голос отца.

Услышав это, Утида инстинктивно вскрикнул:

— Нет! Хватит с меня врачей!

Сломленный душевно, он панически боялся больниц. Уж лучше умереть, чем снова скитаться по госпиталям.

— Хорошо. Будет по-твоему, — ответил отец.

Услышав это, Утида снова провалился в сон. Во сне он услышал до боли знакомый голос:

— Утида, держись. Ты должен держаться.

Это был голос Ямамото Исороку. Во сне душа Утиды обрела покой.

Утида проснулся. В доме стояла тишина. Он встал и попил воды из кувшина. Жар немного спал. Был ли это сон? Неужели адмирал Ямамото явился к нему во сне, чтобы поддержать?

— Вот, попробуй. Настоящий импортный виски. Не хочешь?

Адмирал был сладкоежкой, но в хорошем настроении мог пропустить стаканчик дорогого виски и всегда предлагал Утиде, который стал частым гостем в его каюте. Утида же был абсолютно непьющим.

Адмирал был невероятно благодарным слушателем. Однажды Утида даже сказал ему об этом.

— Видишь ли, дружок... В человеке должны быть и горы, и реки. Нельзя говорить монотонно, как по ровной равнине. Даже если ты знаешь, о чём речь, иногда нужно прикинуться простачком: «О, как интересно!», чтобы дать собеседнику высказаться, раскрыться. Если говорить будешь только ты, ничего нового не узнаешь. По тому, как человек говорит, можно понять, что он из себя представляет.

Утида часто вспоминал их беседы. На первых порах, когда Утида робел, адмирал спрашивал:

— Утида, а как зенитчики? Есть разница между стрельбой по конусу и в реальном бою?

Утида вытягивался в струнку:

— Никак нет, господин адмирал, в настоящем бою ещё не стрелял. Но думаю, в бою мы будем высчитывать упреждение до цели.

— Вот как! — восхищался адмирал. — Значит, всё дело в скорости самолёта и упреждении.

Утида тогда не понимал, зачем адмирал спрашивает очевидные вещи, но теперь понял — это был его стиль.

Был и другой случай, когда Утида уже освоился и чувствовал себя свободнее.

— Господин адмирал, вы, наверное, в своё время немало женских сердец разбили?

— Что ты такое несёшь, Утида? — тут же открестился адмирал. — Я женщин вообще терпеть не могу.

Утида про себя усмехнулся: «Ага, как же, так я и поверил». На Трук корабли снабжения «Мамия» и «Ирако» привозили не только продукты, но и почту. Адмиралу приходила уйма писем, подписанных женскими именами. Слухи о его похождениях ходили по всему флоту. Но вслух Утида ничего не сказал.

Когда Утида приходил в каюту адмирала, вестовые туда не совались. Если адмиралу что-то было нужно, он звонил в колокольчик.

Иногда Утиде казалось, что манера речи адмирала напоминает то, как мужчина ухаживает за женщиной. Адмирал не был писаным красавцем, а рядом с высоченным начальником штаба Угаки его невысокий рост бросался в глаза. Но в его голосе и манере говорить была какая-то магнетическая притягательность. Он был прекрасным слушателем и умел очаровывать собеседника.

— Утида, взгляни-ка, — адмирал протянул ему письмо на японской бумаге (васи). Изящный женский почерк был слишком замысловатым для матроса.

— Господин адмирал, написано слишком красиво. Я ничего не могу разобрать.

Адмирал расхохотался во всё горло:

— Счастливый ты человек, никаких забот!

Утиде показалось, что ему намекнули на нехватку образования, но лицо адмирала лучилось добродушием.

— Небось, как в увольнение пойдёшь, так по бабам?

Утида не мог сказать «Так точно!».

— А я вот ещё до поступления в Этадзиму по публичным домам хаживал, — признался адмирал.

«Странно, — подумал Утида, — то говорит, что женщин терпеть не может, то про похождения рассказывает».

— Господин адмирал, прочитайте сами, — Утида вернул письмо.

Адмирал начал читать вслух. Но дойдя до самого интересного места, он вдруг запнулся, сделал глоток виски и, как показалось Утиде, пропустил пару строк.

— Утида, сегодня мне пришло четыре таких письма. От четырёх разных женщин.

Утида так и не понял, зачем адмирал ему это рассказал.

Когда жар спал, Утида поехал в больницу при Нагойском университете. Врач, увидев его раздетое тело, ахнул от ужаса. Осмотрев его, он спросил:

— Ваши родители живы?

Утида кивнул.

— Мы немедленно оформляем госпитализацию. Вещи вам потом из дома привезут.

— Я не лягу в больницу, — твёрдо ответил Утида.

Врач замолчал, затем попросил подождать и ушёл в соседнюю комнату. Вернувшись, он протянул Утиде письмо:

— Обязательно передайте это вашим родителям. Обязательно.

Выйдя из больницы, Утида почувствовал, как ноги стали ватными. Казалось, из него вынули душу; он брёл домой, как пустая оболочка.

Вернувшись, он отдал письмо отцу. Отец прочитал его, положил обратно в конверт.

— Что там написано? — спросил Утида.

— Да так, ничего особенного, — ответил отец спокойным тоном. — Мицугу, есть у тебя какие-нибудь желания? Чем бы ты хотел заняться?

Желаний не было. «Что я могу со своим искалеченным телом?» — с горечью думал Утида.

— Вот как... — протянул отец. Помедлив, он добавил:

— Мицугу, может, сходишь к Президенту?

«Президентом» называли местного авторитета, которого Утида знал с детства. Ещё когда Утида был мальчишкой и верховодил местной ребятнёй, Президент часто приговаривал: «Эх, Миттян, забрал бы я тебя к себе в преемники!»

Отец Утиды, владелец железной мастерской, был человеком строгих нравов, на дух не переносившим даже игру в сёги, не говоря уже об азартных играх. Предложение пойти к Президенту было из ряда вон выходящим.

Утида считает, что именно это письмо от врача изменило его судьбу. Но, возможно, его судьбу определило не столько письмо, сколько та самая встреча с Исороку Ямамото. Эта мысль пришла к Утиде гораздо позже, когда он оказался прикованным к постели на долгие восемь лет. Утида так никогда и не прочитал того письма, но его жена знала содержание со слов свёкра.

— Врачи сказали, Мицугу осталось жить максимум полгода. Пусть делает что хочет, я не стану ему мешать, — сказал тогда отец Харуэ. И Харуэ согласилась. Как и жена Сэнносукэ Омотэ, она была женщиной старой закалки. Ещё тогда, когда Утида вернулся израненным, она, вероятно, приняла для себя внутреннее решение.

— Я калека, но не бросай меня, ладно? — это всё, что сказал ей Утида по возвращении.

Наступил новый 1947 год. Утида отправился к Президенту.

— Ну наконец-то, Миттян! Решил ко мне податься? — обрадовался Президент, мужчина лет пятидесяти с пронзительным взглядом, которого также называли «Серым кардиналом».

— Рассчитываю на вашу опеку, — поклонился Утида.

В тот же день люди Президента отвели его в какое-то место. Внутри всё было в табачном дыму и гудело от людского гвалта. Это было подпольное казино (бакутиба). Совершенно иной мир, полный азарта, где пачки денег переходили из рук в руки. Утида любил подраться, но никогда не играл в азартные игры, не пил и не курил.

— Утида-сан, присаживайтесь, — почтительно сказал мужчина бандитской наружности. Утида сел поодаль от игровых столов. То, что Утида теперь человек Президента, здесь уже знали. Только сам Утида не понимал, что от него требуется.

С того дня жизнь Утиды круто изменилась. Постепенно он вошёл в курс дела: он стал вышибалой в казино, работавшем и днём, и ночью. Всё, что от него требовалось — просто сидеть.

Уходящие игроки со словами «Спасибо за игру» небрежно совали ему в рукав кимоно тысячные купюры. Владельцы заведения днём и ночью менялись, но Утиде нужно было лишь забирать «долю» (тэрасэн) и относить её Президенту. Президент всегда точно знал, сколько должно было набраться за день.

— Ничего, Миттян, скоро во всё вникнешь, — подбадривал его Президент. Он видел людей насквозь и знал, что Утида, не питающий страсти к игре, никогда не присвоит чужого. А если возникала потасовка, стоило лишь позвать: «Миттян, тут проблемка», — и Утида вступал в дело.

Для Утиды этот мир был непостижим. Он оказался там, где никогда не думал оказаться. Но потерявший волю к жизни Утида вдруг почувствовал, как к нему возвращаются силы. В этой бурлящей, опасной среде мужских страстей он почувствовал себя как рыба в воде. Охранял он и ипподромы.

Был и такой случай.

Однажды на ипподроме появился токийский гастролёр по кличке «Дзэн-Киллер». Не говоря ни слова, он выхватил пистолет и наставил его на Утиду. Все вокруг мгновенно испарились. Утиде бежать было некуда — если он струсит, его репутации вышибалы конец. Не так давно его наняли на разборку в Токио между китайской мафией и местными якудза. Один из бандитов вытащил ручной пулемёт и начал палить наугад рядом с Утидой. Очевидно, оружие он держал впервые в жизни и даже не знал, как его остановить.

— Эй, дай сюда! Кто ж так стреляет? — Утида вырвал пулемёт, направил его в безоблачное небо и высадил весь диск. Глядя на Утиду, который, расставив ноги, с невозмутимым видом поливал небо свинцом, бандиты побледнели и бросились наутёк. Для Утиды, стрелявшего из корабельных зениток, какой-то пулемёт был игрушкой. Высадив рожок, он почувствовал давно забытое возбуждение. «По людям стрелять нельзя», — подумал он, но грохот выстрелов впервые с того рокового дня принёс ему странное облегчение. За тот выезд он получил две тысячи иен — огромные по тем временам деньги.

Глядя на наведённый на него ствол, Утида подумал: «Струшу — и "Миттян из Ёккаити" кончился». «Дзэн-Киллер», волк-одиночка, с холодным спокойствием наблюдал за реакцией Утиды. Утида перевёл взгляд с дула пистолета на лицо противника.

— Ты бы предохранитель снял, стрелок, — медленно, глухим голосом произнёс он, указывая на своё сердце. — Хочешь стрелять — бей сюда. Не попорти шкуру зря.

Лицо Утиды было абсолютно бесстрастным. После ранений в сражениях при Лейте и Окинаве лицевые мышцы у него атрофировались, поэтому лицо всегда оставалось непроницаемой маской. Левый глаз закрывала повязка, а правый сверлил противника острым, как бритва, взглядом.

— На понт берёшь? — медленно процедил Утида.

«Дзэн» криво усмехнулся и опустил пистолет.

— Извиняй, Утида-сан, обознался.

На этом всё и закончилось.

— Утида-сан, давай станем назваными братьями, — предложил киллер.

На самом деле «Дзэн-Киллер» был очень одиноким человеком. Позже этот волк-одиночка погиб нелепой смертью: полез на крышу поправлять телевизионную антенну и был убит ударом молнии. В те времена телевизоры в Токио были ещё в диковинку.

В другой раз, придя по делам в дом некоего господина Ф., он услышал радостный крик старухи:

— Наш папка с фронта вернулся!

Не успел Утида понять, в чём дело, как грязный, чумазый малыш с криком «Папа!» бросился ему на шею. Старуха, сложив руки, со слезами умоляла его подыграть. Родители ребёнка пропали без вести. Появление «папки» в традиционном кимоно (кинагаси) вместо военной формы выглядело, конечно, комично, но Утида лишь горько усмехнулся и... забрал ребёнка с собой.

Харуэ остолбенела: неужели у мужа объявился внебрачный ребёнок? Своих детей у них не было.

— Воспитай его, — бросил Утида, не вдаваясь в подробности, и снова исчез по своим делам.

— Кто твой папа? — спросила Харуэ малыша.

— Дядя без глазика, — ребёнок прикрыл один глаз ладошкой.

«Ну и дела», — вздохнула Харуэ.

— А мама твоя где?

— Тут, — малыш ткнул пальцем в Харуэ.

— Сколько тебе лет?

Мальчик растопырил три пальца.

Смышлёный малыш. Харуэ отмыла его в ванне — вода стала чёрной от грязи.

Дня через три-четыре вернулся Утида.

— Это что за пацан? — возмутилась Харуэ.

— Как что за пацан? Сын «дяди без глазика», — Утида искренне удивился, увидев отмытого ребёнка. — Гляди-ка, а он беленький оказался!

Появление ребёнка ускорило официальную регистрацию их брака с Харуэ. На дворе стоял 1948 год. Чтобы записать ребёнка в посемейную книгу, нужна была официальная мать.

— В суде на меня так набросились! «Сможете ли вы его воспитать? Не собираетесь ли вы его перепродать?» Раньше ведь часто детей под видом усыновления продавали в рабство.

И это был не единственный ребёнок. Утида одного за другим приводил в дом сирот войны. Временами их набиралось по пять-шесть человек. Всего они вырастили одиннадцать детей. Официально усыновили троих.

— Я ему говорила: «Отец, это же не щенки и не котята, надо хотя бы их прошлое проверить!» А он мне: «Какая разница, кто их родил? Кто воспитал — тот и родитель. Дети тоже так считают». Вот и весь сказ.

Среди этих одиннадцати были и те, кто, удачно выйдя замуж, напрочь забыл о приёмных родителях.

— Ну и пусть. Лишь бы счастливы были, — Утида никогда не упрекал их.

— Он вообще неразговорчивый. Скажет начало и конец, а середину додумывай сама.

Зато Утида всегда исправно ходил на школьные собрания. Дни открытых дверей для отцов не пропускал никогда, да и на материнские мог заглянуть.

Около 1951 года Утида участвовал в турнире по дзюдо региона Тюбу. Он выигрывал схватку за схваткой, но вдруг тренер объявил о замене. Утида решил, что это тактический ход, но позже выяснилось: организаторов смутила его профессия. К тому времени Утида уже взял под свой контроль и местные велотреки.

Весна 1965 года. В Ёккаити начала зацветать сакура.

Каждый год в пору цветения сакуры на Утиду накатывала депрессия. Вспоминалась гибель «Ямато». Да и здоровье подводило. Особенно мучительно ныла пустая левая глазница — память о ранении в заливе Лейте. Но Утида не обращал внимания. Тело болело постоянно с тех пор, как он стал вышибалой. И не от драк.

К тому времени Утида уже сделал себе имя и как успешный импресарио. Но весной 1964 года одно событие заставило его навсегда завязать с этим бизнесом.

Однажды он зашёл по делам в дом гейш (окия). До полудня было ещё далеко, гейши спали, в доме была только хозяйка. Утида был простужен. Пока хозяйка готовила чай, он решил взять бумажную салфетку со столика одной из гейш. Открыв ящичек, он остолбенел: там лежала целая пачка неиспользованных билетов на его представление. Он заглянул в столики других гейш — та же картина. Это был шок. Свернув разговор, он вылетел из окия.

Заниматься организацией представлений ему поручил «Серый кардинал» (Президент) около 1949-1950 годов. Шоу, которые устраивал Утида, имели оглушительный успех. Он втянулся, сам генерировал идеи, обрёл уверенность.

Утида брёл по залитым солнцем улицам Ёккаити как в тумане. «Всё, пора завязывать», — решил он. Девушки из уважения к нему выкупали пачки билетов на свои скудные заработки. Ему было невыносимо стыдно. Он прямиком направился к «Серому кардиналу».

— Президент, я ухожу из этого бизнеса.

— Что? Миттян, повтори-ка! — взорвался босс.

Но Утиду было не переубедить.

— Ладно. Больше никаких шоу. Уверен?

— Да. Я всё решил.

Примерно в то же время боли в глазнице стали невыносимыми, голова раскалывалась, словно налитая свинцом.

Однажды утром он проснулся от дикой головной боли. Взглянув на него, Харуэ вскрикнула от ужаса. Половина его лица раздулась вдвое, напоминая привязанный к щеке мяч для регби.

Даже ненавидящий больницы Утида сдался и поехал в офтальмологическую клинику Сугиты в Нагое. Главврач Сугита был невысоким мужчиной, похожим на певца Миуру Коити, только с бровями погуще.

Увидев голый торс Утиды, врачи потеряли дар речи. Всё тело было исполосовано шрамами и напоминало лоскутное одеяло. Присутствовавший при осмотре немецкий врач ахнул и вытаращил глаза.

Причиной чудовищной боли и воспаления стала металлическая пластина («глазной протез»), вживлённая для фиксации стеклянного глаза. За двадцать лет она раскололась на четыре части, которые, подобно острым лезвиям, кромсали ткани внутри глазницы.

— Доктор, обойдёмся без наркоза, — заявил Утида, ложась на операционный стол.

— Ты что, сдурел?! — рявкнул Сугита с нагойским акцентом.

— Доктор, если мне на каждую операцию давать наркоз, мой организм просто не выдержит интоксикации.

— Да ты хоть представляешь, какая это адская боль?!

Утиде пришлось рассказать о том, что он пережил на «Ямато». Только тогда Сугита согласился. Немецкий врач, стоявший рядом со столом, поминутно просил Сугиту комментировать происходящее на немецком и постоянно кивал.

Операция началась. Утида не издал ни звука.

— О, японец! «Ямато»! «Ямато»! — восхищённо цокал языком немец.

Утиду, которому в этот момент резали глазницу, это раздражало.

— Меньше слов, больше дела! Руками работай, а не языком мели! — буркнул он.

Когда всё закончилось, Утида сказал:

— Доктор, давайте мою одежду.

— С ума сошёл? Тебе лежать надо, оформляем в стационар!

Утида заявил, что если ему не отдадут одежду, он поедет в Ёккаити прямо в больничной пижаме.

Утида панически боялся госпитализации. Ему казалось, что стоит только лечь в больницу, как начнётся старая история — его начнут перекидывать из одного госпиталя в другой, и тогда ему точно конец. Он не остался в больнице даже когда ему вырезали осколки из лица. И тогда тоже без наркоза. Звон осколков, падающих в металлический лоток, до сих пор стоял у него в ушах.

После лица ему сшивали капилляры на висках. Затем удаляли осколки из ног. Ноги были буквально нашпигованы железом. Ещё во время скитаний по флотским госпиталям из него вытащили кучу осколков.

— Да откуда их там столько берётся? — недоумевал Утида. Операции и больницы вызывали у него глухое отвращение.

Глаз постепенно заживал, но головные боли становились невыносимыми. Утида снова пошёл к врачам. Обследование показало, что у него в черепе застряли осколки бомбы, которые и вызывали боли. Вердикт: необходима трепанация черепа.

«Снова под нож...» — Утида почувствовал, как силы покидают его. Сколько ещё раз его будут резать, прежде чем он станет нормальным человеком? Это было невыносимо.

В отчаянии он поднялся на крышу универмага «Мацудзакая». С крыши открывался вид на Нагою. Внезапно ему захотелось умереть. Кому нужен такой калека? Утида вцепился в сетку ограждения, собираясь перелезть. Но руки не слушались. Руки, которые он не мог поднять выше бровей, оказались бесполезны. «Даже сдохнуть сам не могу. Значит, придётся жить», — подумал он. Утида осел на крыше возле сетки и просидел в оцепенении несколько часов.

Назначили сложнейшую операцию на мозге. Перед тем как войти в операционную, он сказал жене и дочери:

— Берегите себя. Не болейте.

В этот раз это звучало как прощание. Утром того дня он впервые в жизни пожаловался:

— Как же я не хочу на операцию...

Операции на голове, которые он переносил ещё в военных госпиталях, он ненавидел больше всего.

Операция длилась девять с половиной часов. Посреди процесса хирург вышел и велел жене Утиды срочно вызывать всех родственников: состояние было критическим. Утида балансировал на грани жизни и смерти. Но и в этот раз он выкарабкался.

На старой фотографии Утида, чья голова наполовину замотана бинтами, стоит в кимоно, опираясь на трость. На заднем плане — цветущая сакура и монумент, увенчанный главным калибром «Ямато».

В тот день, 7 апреля 1967 года, в святилище Гококу в Нагое «Общество ветеранов "Ямато"» региона Токай торжественно открывало Мемориал линкору «Ямато» и проводило панихиду.

В десять утра началась церемония. Двое сирот — мальчик и девочка, родившиеся примерно в то время, когда «Ямато» ушёл в свой последний поход, — потянули за шнуры. По толпе из более чем трёхсот человек прокатился вздох изумления: из-под спавшего покрывала показался настоящий 46-сантиметровый бронебойный снаряд главного калибра «Ямато». Этот снаряд доставил из Курэ на 10-тонном грузовике Сугиура Кикуо, владелец транспортной компании из Ёккаити, служивший на «Ямато» и друживший с Утидой.

Идея увенчать мемориал настоящим снарядом родилась у Симидзу Ёсито и его соратников более десяти лет назад. Однокурсник Симидзу по военной академии Юкио Кодзу в конце войны служил на снарядном заводе в Курэ. От него Симидзу узнал, что после капитуляции на складах оставалось огромное количество резервного боезапаса «Ямато». Оккупационные власти приказали затопить все снаряды в море. Однако Кодзу и его товарищи, не желая, чтобы последние материальные свидетельства существования гордости японского флота исчезли бесследно, тайно извлекли взрывчатку из десятка снарядов и затопили их на мелководье в надежде когда-нибудь поднять.

Спустя много лет эти снаряды были подняты со дна и выставлены в Этадзиме как ценные исторические реликвии. Один из них, после десяти лет уговоров, благодаря хлопотам Кодзу, ставшего к тому времени директором компании «Тюгоку Каяку» (Chugoku Kayaku), был передан для мемориала. Создание мемориала стало общим делом ветеранов во главе с Симидзу Ёсито, Итикавой Мицуо (центральный пост ГК) и Кимидой Итиро (пост противоминного калибра). Деньги собирали всем миром — одна из жён ветеранов пожертвовала все свои многолетние сбережения, отложенные из скудного семейного бюджета.

Сакура в Гококу была в полном цвету. Под её сенью собрались более трёхсот человек, среди которых был сын командира Ариги и прилетевший с Хоккайдо палубный офицер Кунимото Сидзуо. Потеряв слух при подводном взрыве, после войны Кунимото выучился на врача в Университете Хоккайдо и стал главврачом лор-клиники в Муроране.

Перед началом церемонии он с горькой улыбкой сказал Симидзу:

— Знаете, я ведь живу как бы взаймы уже больше тридцати лет. Врач из меня, если честно, не очень... Всё-таки жизнь даётся человеку только один раз.

С краю сидел Утида в сопровождении Харуэ. Всего неделю назад он перенёс очередную операцию по извлечению осколка. Лечащий врач категорически запретил ему ехать, угрожая смертельным исходом. Харуэ тоже умоляла его остаться дома, но Утида отрезал:

— Мне плевать, даже если я там умру, — и больше не проронил ни слова.

Поскольку ему снова ломали кость на правой ноге, чтобы извлечь осколок, на ногу был наложен металлический гипс, и вставать он мог только с помощью Харуэ.

Рядом с Утидой сидел одноногий Кито Мицуёси. Они встретились несколько лет назад, спустя два десятилетия после войны. Кито, увидев изуродованное лицо Утиды, потерял дар речи.

— И ты после этого дважды возвращался с того света... — только и смог вымолвить он.

Он имел в виду чудесное спасение при Лейте и Окинаве. Кито, прятавший Утиду в кабельном коридоре перед последним боем, видимо, чувствовал какую-то долю вины за его судьбу и был немногословен. Для Утиды же Кито был единственным выжившим товарищем, с которым можно было вспомнить погибших Караки и Киту.

— Утида-сан, недолго нам с тобой осталось, — тихо произнёс Кито.

Заиграл оркестр мэрии Нагои, исполняя гимн «Кимигаё».

Утиду больше тревожило состояние Кито, чем своё собственное.

— Голова раскалывается, — пожаловался Кито. Он сказал, что в голове у него постоянно звучит пронзительный свист флотской дудки. Дослужившись до старшины, Кито с 1941 года и до самой гибели корабля бессменно выполнял обязанности вестового, носясь по палубам со свистком в зубах.

Утида слышал, что в последнее время Кито стал сильно пить. Глядя на этого одноногого человека, Утида с горечью думал о его послевоенной судьбе. «Умей я пить, может, закончил бы ещё хуже», — пронеслось у него в голове.

— Знаешь, я всё хочу завязать, но голова болит так, что сил нет терпеть. И жену жалко, замучилась она со мной... — признался Кито.

Это была их последняя встреча. Кито Мицуёси скончался в следующем году, 10 сентября 1968 года.

17 июля 1983 года не стало Огавы Масару из префектуры Окаяма. Он тоже был одним из выживших. За несколько месяцев до этого Утида разговаривал с ним по телефону.

— Дело моё дрянь, — жаловался Огава. — Три раза в неделю езжу кровь чистить, на гемодиализе сижу. А ты как, Утида-сан?

— Да я весь изрезанный, живого места нет, но таких болячек, как у тебя, бог миловал, — ответил Утида.

Вдруг Огава спросил:

— Утида-сан, а ты помнишь?

— Что именно?

— Гуадалканал... Гуадалканал помнишь?

Утида ахнул.

— Ещё бы не помнить.

О «Гуадалканале» из всего экипажа «Ямато» знали только Утида и Огава. Правда, Микаса Ицуо слышал об этом от самого Огавы за год до его смерти. По воспоминаниям Микасы, ещё до Утиды и Огавы на Гуадалканал отправляли одного человека — мичмана Токуду с батареи противоминного калибра.

Точная дата их секретной миссии на Гуадалканал неизвестна, но, по воспоминаниям Утиды, это было в начале 1943 года[✱]Можно предположить по описанию, что речь идёт об обстреле аэродрома Хендерсон-филд тяжёлыми крейсерами «Судзуя» и «Мая» в ночь с 13 на 14 ноября 1942 года (у Лундстрёма он назван Another Bombardment, в противовес собственно Bombardment — обстрелу в ночь с 13 на 14 октября линкорами). В октябре было три ночи с обстрелами с моря.. Они провели на острове больше месяца. Хотя после войны Утида и Огава поддерживали связь, они никогда не обсуждали тот месяц в джунглях.

— Утида-сан, знаешь, кто нас тогда выбрал? — с гордостью в голосе произнёс Огава. — Сам адмирал Ямамото!

«Так вот чьих это рук дело...» — Утида почувствовал странное тепло в груди.

— Старшина Огава, куда и зачем нас отправляют? — спросил тогда Утида у Огавы, отличного артиллериста-выпускника высшей школы. Тот лишь покачал головой.

В тот день Утида и Огава тайно отправились на Гуадалканал со спецзаданием. С разных кораблей отобрали по два человека, всего восемь. Девятым стал командир группы. На крейсере они тайно покинули стоянку Трук. Командир лишь объявил, что они отправляются на спецзадание, не вдаваясь в подробности. По пути они пересели на эсминец, а затем — на подводную лодку. На борт загрузили армейские дальномеры и радиостанции. Ночью субмарина всплыла у берегов Гуадалканала. Двигатели не глушили, чтобы в случае опасности немедленно уйти под воду. Через люки вытащили тяжёлые дальномеры и погрузили их на шлюпки. Девять человек вплавь толкали шлюпки к чернеющему в ночи берегу. Там их уже ждали двое армейских связных.

Утром, ведомые связными, они углубились в джунгли. Восемь человек тащили на себе тяжёлые дальномеры к вершине горы. Армейские проводники, шедшие впереди, весили вдвое меньше Утиды, а их глаза ввалились от истощения.

— Ну и дыра, — шепнул Огава Утиде.

— Да уж, видать, отбирали самых здоровых, — ответил тот.

Огава Масару был на четыре года старше Утиды и призвался гораздо раньше. Он не занимался дзюдо официально, но имел второй дан и часто приходил к Утиде побороться. Несмотря на разницу в возрасте, звании и принадлежность к разным дивизионам, они хорошо ладили. Обычно молчаливый, Огава мог быть весьма откровенным с теми, кому доверял.

— Мы, окаямские, народ недоверчивый, но если уж душу откроем, то не остановишь, — со смехом говорил он. Огава служил на «Ямато» с 1942 года.

Добравшись до вершины, они увидели армейских солдат. Измождённые малярией и дизентерией, они напоминали живых скелетов с огромными глазами. Стало ясно: положение на Гуадалканале катастрофическое.

Японские войска высадились на остров и начали строительство аэродрома 16 июля 1942 года. Узнав об этом, 7 августа американцы начали операцию, захватив Гуадалканал и соседний Тулаги. 17 августа отряд Итики предпринял попытку отбить аэродром, но 20 августа потерпел сокрушительное поражение. О том, что 16-й пехотный полк из Сибаты, в котором было много его земляков из Нагаоки, полностью уничтожен на Гуадалканале, адмирал Ямамото узнал, находясь на борту «Ямато» на Труке.

Решение об эвакуации японских войск с Гуадалканала было принято 31 декабря 1942 года. Сама операция проходила с 1 по 7 февраля 1943 года. В джунглях Гуадалканала скрывались остатки 2-й дивизии, чьё генеральное наступление 24 октября окончилось провалом.

Лишь добравшись до вершины глубокой ночью, они узнали свою задачу: с помощью дальномеров измерить координаты американского аэродрома, передать их на корабли и корректировать огонь. Но к моменту их прибытия японский гарнизон был уже практически уничтожен. Разумеется, Утида и остальные тогда этого не знали.

Впервые в жизни им выдали пистолеты. Двенадцатизарядный пистолет на поясе казался Утиде чужеродным предметом: на флоте носили кортики, но не пистолеты.

Когда они начали устанавливать дальномеры, с моря ударила корабельная артиллерия. Снаряды, видимо, попали в склад боеприпасов — над аэродромом поднялся столб огня. Обстрел продолжался несколько часов, Утида запомнил, что было выпущено более тысячи снарядов. Их задачей было корректировать огонь по зданиям аэродрома, но пожар полыхал так, что корректировка уже не требовалась.

В тот же день по приказу командира они спустились с горы, продираясь сквозь джунгли к побережью.

Ночью на берегу они ждали корабль для эвакуации, но он так и не пришёл. Днём они прятались в джунглях вместе с армейскими остатками. Целый месяц после падения Гуадалканала они каждую ночь выходили на берег в ожидании спасения. Припасы закончились на третий день. Как и армейцы, Утида и Огава питались змеями и жевали кожу. Огава слёг с дизентерией и малярией. Утиду малярия миновала, но он страшно исхудал.

Однажды ночью армейцы сказали, что накормят их мясом. Мясо было странным — не то жёстким, не то мягким, но для изголодавшегося Утиды оно показалось пищей богов.

— Странное какое-то мясо, — прошептал Огава после еды. — Не человечина ли?

Привкус действительно был специфический. Солдаты ели молча, безумно вращая впалыми глазами.

Через несколько дней в джунглях они наткнулись на патруль противника. Утида и Огава бросились врассыпную. В густых зарослях пули летели мимо.

— Странно, а враги-то на японцев похожи, — заметил Огава и добавил, что на острове полно американцев японского происхождения (нисэй).

— Значит, мы тут японцы с японцами воюем? — удивился Утида.

— Выходит, что так, — кивнул Огава.

Спустя примерно месяц ночью в море замигал слабый огонёк. Это был условный сигнал с подводной лодки: чтобы не привлекать внимания, светили совсем тускло. Плыть нужно было до самой подлодки.

Моряки побросали дальномеры и радиостанции в джунглях и бросились в воду. А вот армейские солдаты пошли в море в полной выкладке — в обмотках, ботинках, да ещё и с винтовками.

— Бросьте вы это железо! Утонете! — кричал им Утида.

— Это оружие даровано нам Императором! — упрямо твердили пехотинцы.

До подлодки добрались только девять моряков и один-единственный солдат. Из всей толпы пехотинцев спасся только он. Утида был потрясён, увидев, что тот так и не выпустил из рук винтовку. За месяц жизни в джунглях Утида проникся глубоким уважением к фанатичной стойкости японской пехоты.

По возвращении «Ямато» на базу в Курэ Утида и Огава получили приказ немедленно отбыть в Мисасу (префектура Тоттори). Прибыв в рёкан на горячих источниках Мисаса, они узнали, что им предоставлен двухнедельный отпуск. Каждому выдали огромную по тем временам сумму — по тысяче иен.

— Видать, это плата за молчание о падении Гуадалканала, — усмехнулся старшина 1-й статьи Огава.

После сложнейшей операции на мозге Утида восемь лет провёл прикованным к постели. За это время под ним сломались четыре больничные койки. Больше в больницы он не ложился, за исключением операций.

Несколько лет назад, прилетев на Тайвань, Утида "зазвенел" на рамке металлоискателя в аэропорту. Трое сотрудников службы безопасности отвели его в досмотровую и велели раздеться. Увидев его тело, сплошь покрытое шрамами, они потеряли дар речи.

— На войне получили? — спросил один из них на беглом японском.

— Да, служил на «Ямато», — ответил Утида.

Все трое мгновенно вытянулись и отдали честь.

Утида любит путешествовать, но избегает самолётов: металлоискатели всегда реагируют на более чем сто тридцать осколков, застрявших в его теле, издавая противный писк.

Его организм больше не переносит анестезию, а доза рентгеновского облучения превысила все мыслимые пределы. Сколько ещё операций ему предстоит и сколько он проживёт — не знает никто. Сто тридцать стальных осколков блуждают по его телу. И хотя это его собственное тело, Утиду не покидает чувство, что его жизнь поддерживает некая высшая, непостижимая сила.

Недавно лечащий врач настоял на срочной операции на желчном пузыре: там тоже застрял осколок, который необходимо удалить. Жена Харуэ категорически против. Но операцию, скорее всего, придётся делать.

Гуляя по улицам Ёккаити в одиночестве, Утида пользуется тростью для слепых. И всё равно порой натыкается на столбы. Те, кто ходил с ним, знают: Утида постоянно заговаривает с прохожими. По звуку голоса он определяет расстояние до препятствия и так ориентируется в пространстве. Без трости он ходит именно так.

В холодные ночи он подолгу не может уснуть. В тишине он слышит, как внутри его тела с лёгким хлопком лопаются капилляры.

«Завтра опять в больницу», — со вздохом думает он.

29 марта 1945 года линейный корабль «Ямато» покинул ВМБ Курэ, взяв курс на Окинаву. Экипаж: 3333 человека.

7 апреля в 14:23 потоплен в результате атаки американской палубной авиации. Координаты гибели: 30° 43' 17" с. ш., 128° 04' 00" в. д.

Более 3000 человек погибли и покоятся на дне Восточно-Китайского моря.

В живых на сегодняшний день осталось чуть более 150 человек.