Глава 6. Сакура

1

Утром 7 апреля лейтенант Мидзуно Ядзо, служивший в отряде охраны водного района (ОВР) Сасэбо, выйдя из дежурного помещения, позавтракал и поднялся на третий этаж в рубку связи.

В рубке Мидзуно работал связистом вместе с начальником связи, начальником шифровальной службы и другими офицерами. Его задачей была расшифровка секретных военных радиограмм с помощью таблиц случайных чисел. На флоте существовали разные коды, например, код «Ро» для надводных кораблей и код «То» для авиации. Основным был код «Ро», в котором использовались пятизначные группы случайных чисел. Расшифровка секретных оперативных радиограмм доверялась только офицерам, начиная со стажёров.

В начале девятого матрос принес Мидзуно зашифрованное сообщение. Как обычно, он взял таблицу и быстро перевел текст.

Лицо Мидзуно изменилось. Радиограмма была от 2-го флота во главе с флагманом «Ямато».

«ОБНАРУЖЕНЫ ПРОТИВНИКОМ...»

Мидзуно вспомнил слова начальника связи, сказанные накануне вечером вполголоса:

— Говорят, «Ямато» все-таки идёт на прорыв к Окинаве.

О том, что соединение с «Ямато» выйдет в море, Мидзуно и другие офицеры слышали еще в конце марта. Перехватив радиограмму о выходе «Ямато» из военного порта Курэ 29 марта, Мидзуно обратился к командиру базы Сасэбо Ямаде:

— Господин командир, у меня к вам огромная просьба. Прошу перевести меня на «Ямато».

Командир базы Ямада Тэцуо был человеком немногословным. Он лишь молча посмотрел на Мидзуно, не сказав ни «да», ни «нет».

Мидзуно знал, что изначально планировалось, что «Ямато» спустится из Токуямы через пролив Бунго и зайдет в Сасэбо. Он надеялся попасть на борт во время этой стоянки. Его товарищи по третьему набору офицеров резерва один за другим уходили на корабли. Только он один застрял на берегу. В сражении при Лейте 52 его товарища пали смертью храбрых («рассеялись как лепестки сакуры»). А он остался жив.

Мидзуно служил связистом на переоборудованном авианосце «Титосэ». В ходе операции «Победа-1» «Титосэ» входил в состав мобильного соединения вице-адмирала Одзавы Дзисабуро вместе с флагманским «Дзуйкаку», авианосцами «Дзуйхо», «Тиёда» и линкорами-авианосцами «Исэ» и «Хюга». Они играли роль приманки, чтобы увести противника на север и помочь флоту Куриты прорваться к Лейте. На «Титосэ» было 17 истребителей «Рэйсэн» и торпедоносцев «Тэндзан». Обычно он нёс 30 машин, но самолётов больше не имелось.

Ночью 24 октября 1944 года Мидзуно расшифровывал радиограмму в радиотелефонной будке по правому борту рядом с полётной палубой. Телеграмма имела гриф секретности. Командир БЧ связи Хиихара поспешно принёс её — в ней сообщалось о гибели «Мусаси». Прочитав расшифрованный текст, он сказал:

— Срочно отнеси командиру Киси!

И, когда Мидзуно уже выходил, добавил:

— Запомни: это строжайшая тайна. Знаем только я, ты и командир.

Это было сделано, чтобы предотвратить панику среди экипажа. В то время «Ямато» и «Мусаси» считались непотопляемыми. Вернее, они обязаны были быть непотопляемыми для японского флота.

Мидзуно отнес радиограмму в каюту командира. Лицо капитана 1-го ранга Киси Ёсиюки изменилось, он замолчал.

На следующий день, 25-го, когда флот Куриты подвергался атакам американской палубной авиации, авианосное соединение Одзавы к северо-востоку от Филиппин тоже попало под удар 60 самолётов с кораблей Хэлси.

Для Мидзуно, которому приказали вести журнал боевых действий в радиотелефонной будке «Титосэ», этот бой стал первым. Вскоре «Титосэ», получив прямое попадание в корму, без всякого пожара задрал огромный нос и в мгновение ока затонул в 320 километрах восточнее мыса Энганьо. Проболтавшись в воде около трех часов, Мидзуно и другие спасённые были подобраны лёгким крейсером «Исудзу». Истратив всё топливо, «Исудзу» зашел в залив Накагусуку на Окинаве. Там их пересадили на «Исэ» и доставили в учебный отряд Отакэ возле Курэ.

Около 300 выживших с «Титосэ» и «Дзуйхо» высадили в Отакэ, а не вернули в Сасэбо — по сути, их поместили под домашний арест. В Отакэ их заперли в авиационном ангаре, но через некоторое время всех перевезли военным поездом в Сасэбо для расформирования экипажа и бумажной работы. Мидзуно получил предписание об откомандировании в авиакорпус Южных Филиппин, но ни самолётов, ни кораблей, чтобы добраться туда, уже не было. Так он и остался при базе в Сасэбо.

Мидзуно рассеянно смотрел в окно рубки связи. От тепла последних дней сакура начала распускаться. Встав, он спустился на второй этаж с шифровкой от «Ямато». Постучав, он вошёл в кабинет командира базы. Сидевший в кресле Ямада молча прочитал текст и не проронил ни слова.

В тот день в Сасэбо было то облачно, то солнечно — циклон обошел их стороной. О «Ямато» никто не говорил. Но все вели себя так, словно понимали, что «Ямато» обречён. При гибели «Мусаси» потрясение было куда сильнее.

А вечером Мидзуно узнал, что «Ямато» потоплен.

В ту ночь Мидзуно пошел выпивать в ресторан «Бансёро» с офицерами с базы подводных лодок. Вокруг были только флотские. Наверняка кто-то из них уже знал о гибели «Ямато», но эту тему никто не поднимал.

Мидзуно молча осушал одну чашечку за другой. «А ведь я хотел умереть на „Ямато“», — думал он.

У лейтенанта Мидзуно Ядзо было особое отношение к «Ямато». Дом, где он родился, стоял на возвышенности на улице Мияхара-дори в Курэ. Курэ по форме напоминает дно ступки, и из дома Мидзуно сухие доки арсенала были видны как на ладони. Это был огромный особняк с трехэтажным складом (курой) во дворе, на фоне горы.

Ранним утром 8 августа 1940 года «Корабль № 1», будущий «Ямато», спускали на воду. В тот день окрестные горы были оцеплены морской пехотой, над акваторией поставили дымовую завесу. Горожанам запретили выходить из домов. Но мальчишка Мидзуно, не отрывая глаз, наблюдал, как «Ямато» тайно выводят из дока. Ему показалось, что это огромная гора, а не корабль. Выглядело это так, словно его силой вытаскивают наружу.

Позже поползли слухи, что военная полиция ЯИА в Курэ одного за другим арестовывает торговцев, связанных с флотом, и жестоко с ними обращается. Летом 1941 года, приехав домой на каникулы из токийского университета, Мидзуно несколько раз видел, как военная полиция уводит матросов. В Курэ никто не говорил о кэмпэйтай ничего хорошего.

Курэ был городом флота. Было непонятно, почему здесь свирепствует армейская полиция, а флот смотрит на это сквозь пальцы. Позже, поступив на флот, Мидзуно узнал, почему в названии «армия и флот» армия всегда стоит на первом месте — таковы были исторические условия создания вооруженных сил. Армия действительно имела больше власти.

Мидзуно вырос в городе моряков и с детства мечтал о флоте.

— Мама, вот поступлю на флот и свожу тебя поужинать в «Суйкося»! — часто говорил он.

«Суйкося» был офицерским клубом ЯИФ, куда пускали только офицеров и их семьи. Здание в европейском стиле будило детские мечты. Но событие, заставившее его всерьез захотеть пойти на флот, произошло внезапно. Для Мидзуно это стало громом среди ясного неба. Это случилось 8 декабря 1941 года, когда он еще учился на юридическом факультете университета Мэйдзи.

В то утро, когда Япония вступила в войну на Тихом океане, в их токийский дом в районе Минами-Сакума-тё недалеко от Тораномон пришли двое мужчин, представившихся сотрудниками Министерства флота. Они назвались «следователями в рамках дела».

— Я ничего плохого не сделал, не волнуйтесь. Скоро вернусь, — спокойно сказал отец и ушёл с ними. На улице, похоже, были ещё люди.

Но в тот день отец так и не вернулся, сколько бы они ни ждали.

Проведя бессонную ночь, Мидзуно через знакомых навёл справки в Министерстве флота. Он узнал, что отец арестован по подозрению в причастности к делу о взяточничестве в Строительном управлении флота в Курэ и помещен в военно-морскую тюрьму в Йокосуке.

Его отцом был Мидзуно Дзиндзиро, бывший мэр Курэ. Член Палаты пэров, президент строительной компании «Мидзуно Гуми», а Ядзо был его третьим сыном.

Военно-морская тюрьма находилась в районе Оцу в Йокосуке. В тот же день Мидзуно вместе с мужем сестры Хаяси Рё взял футоны и поспешил в Оцу. Они приехали поздно ночью. Долго искали в темноте, тюрьму найти было непросто.

Ночь была холодной. Из-за светомаскировки всё было погружено во мрак. Когда над городом, похожим на дно глубокого моря, начало светать, они наконец нашли тюрьму. Они разбудили дежурного на воротах и просили о встрече, но им отказали. Оставив футоны охраннику, они ушли.

Отец, Дзиндзиро, не возвращался целых два месяца. Ядзо каждый день заказывал сэндвичи в «Американской пекарне» перед посольством США и отвозил их в тюрьму Оцу в Йокосуке. Отношение охранников стало вежливее, чем в первые дни:

— Ваш отец сегодня переведён в одиночную камеру, с ним всё в порядке, не волнуйтесь, — говорили они. Но за ворота по-прежнему не пускали, и свидания были запрещены. Он узнал, что право свободного входа в тюрьму имеют только лица в звании от кандидата в офицеры и выше.

Когда отец, Дзиндзиро, вышел из тюрьмы, его окружила толпа журналистов. Он сказал, что никого не хочет видеть и желает побыть один. До самой своей смерти после войны Мидзуно Дзиндзиро не проронил ни слова ни о «Ямато», ни о своем аресте по делу Строительного управления. Поводом для его ареста стали показания начальника Строительного управления Хаттори. Хаттори наговорил много лишнего, чтобы оговорить отца, но Дзиндзиро был оправдан. Хаттори получил два года и четыре месяца реального срока. Однако Дзиндзиро взял на себя заботу о семье Хаттори, пока тот сидел, а после войны взял его на работу в «Мидзуно Гуми». Ядзо считал, что эта сентиментальность была присуща характеру отца.

Мидзуно Ядзо пошел добровольцем на флот именно из-за чувств к отцу и матери. Однако до самого призыва он ничего не говорил родителям.

Срок выпуска из университета перенесли на полгода раньше, и на следующий день после досрочного выпуска, 1 октября 1943 года, Мидзуно был призван как офицер резерва (студент) 3-го набора. Пройдя базовую подготовку в учебном отряде Такэяма в Йокосуке и спецподготовку в Школе связи в Курихаме (Йокосука), 31 мая следующего, 1944 года, он получил звание лейтенанта флота. На петлицах новоиспеченного лейтенанта засияла одна сакура.

Когда Мидзуно сообщил отцу, что стал лейтенантом, тот ответил лишь:

— Вот как.

Мать, которую он так хотел сводить в «Суйкося», чтобы порадовать, умерла в сентябре 1943 года, за месяц до его призыва — видимо, сказались переживания из-за дела отца.

С тех пор прошёл год и шесть месяцев.

Мальчик, наблюдавший с балкона второго этажа за спуском «Ямато» на воду, не мог и представить, что именно он будет расшифровывать радиограмму о гибели линкора. На «Ямато» служили его однокурсники по Школе связи, такие же лейтенанты при штабе 2-го флота — Такэути Хидэхико и Ватанабэ Мицуо. Он не знал, что за два дня до гибели они стояли на верхней палубе, обменялись амулетами с фотографиями, и что Такэути Хидэхико погибнет.

Пья в ресторане «Бансёро» в Сасэбо, Мидзуно думал об отце и о «Ямато».

Вечером 8 апреля Мидзуно сообщили, что выжившие с «Ямато» и «Яхаги» офицеры в звании от капитана 3-го ранга и выше прибыли в штаб округа Сасэбо.

На «Яхаги» служил старший товарищ Мидзуно по 2-й средней школе Курэ — капитан 3-го ранга Фурута Китиюки. Он был командиром БЧ связи.

Наведя справки, Мидзуно узнал, что Фурута выжил. Накупив продуктов, Мидзуно пошел к нему. Глаза Фуруты пострадали от мазута. Они оба ни словом не обмолвились о гибели кораблей. Через несколько дней Фурута позвал Мидзуно в элитную гостиницу «Кикусуй» в Сасэбо. Когда Мидзуно пришел, там за банкетным столом сидел ряд высших флотских офицеров. Фурута представил Мидзуно как своего младшего товарища. Мидзуно напряженно сидел в углу. На банкете присутствовал и начальник штаба 2-го флота контр-адмирал Морисита Нобуэ. У него было очень мрачное лицо.

2

На мостике эсминца «Хацусимо» командир артиллерийской БЧ капитан-лейтенант Фудзии Харуми, затаив дыхание, наблюдал за последними минутами «Ямато». В то самое мгновение, когда цепи членов экипажа, скользя по борту, срывались в море, в районе погребов боезапаса ближе к средней части корабля с оглушительным грохотом взметнулся столб пламени, и показалось, что корпус линкора разломился надвое. Носовая часть задралась форштевнем к небу, кормовая встала вертикально, и обе начали погружаться. На какой-то миг мелькнули силуэты людей, карабкающихся на исполинские гребные винты, после чего всё скрылось в морской пучине вслед за кормой.

«Хацусимо» находился на курсовом угле шестьдесят градусов по правому борту от «Ямато», на дистанции тысяча пятьсот метров.

«Жар того пламени, когда корпус "Ямато" раскололся надвое, невозможно забыть даже спустя тридцать с лишним лет. С небес градом сыпались самые разнообразные обломки корабельных конструкций: поручни, фрагменты зенитных автоматов, детали орудийных башен. Я непроизвольно натянул на голову стальной шлем», — вспоминал уроженец префектуры Миядзаки Фудзии Харуми.

Старший брат Фудзии погиб в тот самый день, когда «Ямато» взял курс на Окинаву: будучи курсантом резерва, он вылетел на задание в качестве лётчика-смертника.

Командир БЧ связи эсминца «Хацусимо» Мацуи Кадзухико также наблюдал, как по мере того, как крен «Ямато» на левый борт нарастал, члены экипажа муравьями карабкались по красному днищу линкора. Когда крен достиг, по-видимому, семидесяти-восьмидесяти градусов, раздался внезапный оглушительный грохот детонации боезапаса, и людей вместе с кораблём выбросило в небо гигантским столбом пламени. Когда водяной столб осел, силуэт линкора уже исчез. На верхней палубе «Хацусимо» артиллерийские расчёты в стальных шлемах стояли в оцепенении, глядя на пустую поверхность моря, поглотившую «Ямато».

«Матросы, заворожённо смотревшие, как "Ямато" в мгновение ока скрылся под водой в столбе пламени, чувствовали себя так, словно осиротели посреди безжизненной пустыни. Командир артиллерийской БЧ и командир корабля, на котором я начинал службу, впоследствии получили назначение на "Ямато" и погибли там, поэтому до сих пор этот линкор вызывает у меня особые, глубоко личные чувства. Я слышал, что старшинский и рядовой состав туда отбирали из числа самых лучших, выдающихся моряков. После того как "Ямато" затонул, на воде остались лишь пятна мазута и плавающие обломки — казалось, в живых не осталось ни души», — рассказывал командир БЧ связи Мацуи Кадзухико. Именно он до потопления «Ямато», в 13:50, по приказу командира корабля передал первую боевую сводку для авиагрупп, участвовавших в операции «Небеса-1».

Эсминец «Хацусимо» под командованием самого молодого командира корабля во 2-м флоте, капитана 3-го ранга Сако Масамицу, незамедлительно поднял на борт двести пятьдесят шесть выживших моряков с потопленного вражеской авиацией эсминца «Хамакадзэ», а затем, в семнадцать часов, спас уцелевших с погибшего крейсера «Яхаги».

Именно «Хацусимо» спас командира 2-й эскадры эсминцев контр-адмирала Комуру Кэйдзо, продержавшегося на воде более трёх часов. Смыв мазут в душевой, он переоделся в одолженную у командира Сако форму и поднялся на мостик. Заслушав доклад командира о тактической обстановке, адмирал приказал отправить главнокомандующему Объединённым флотом следующую радиограмму:

Однако этому сообщению не суждено было выйти в эфир и войти в анналы военной истории. В тот самый момент, когда шифровальщики кодировали текст адмирала Комуры о прорыве к Окинаве, из штаба Объединённого флота поступил приказ.

Это был официальный приказ центрального командования, отданный на основе оценки боевой обстановки по непрерывно поступавшим от эсминцев сводкам.

Считается, что данная радиограмма была получена в 17:50. Можно сказать, что лишь спустя два с лишним часа после гибели «Ямато» изначальный замысел командующего 2-м флотом адмирала Ито, высказанный им начальнику штаба Кусаке, был наконец реализован.

Вместе с тем нельзя отрицать и того факта, что приказ об отмене операции вызвал определённое замешательство на уцелевших эсминцах, чьи экипажи воспринимали самоубийственный надводный прорыв к Окинаве как свой абсолютный, священный долг.

«Экипаж "Юкикадзэ" во главе с командиром корабля Тэраути был полон решимости прорываться к Окинаве. Мы были готовы ворваться в залив Кадэна, даже если бы наш корабль остался единственным уцелевшим вымпелом», — вспоминал штурман эсминца «Юкикадзэ» старший лейтенант Накагаки Ёсиюки. Наблюдая гибель «Ямато», командир Тэраути приказал передать сигнальным прожектором старшему начальнику уцелевших сил — командиру 41-го дивизиона эсминцев капитану 1-го ранга Ёсиде, державшему флаг на эсминце «Фуюцуки»:

«КАКОВЫ ВАШИ НАМЕРЕНИЯ?»

В ожидании ответа «Юкикадзэ» продолжал идти на юг, несмотря на то, что прямым попаданием на нём была выведена из строя аппаратура связи.

Вскоре с «Фуюцуки» поступил ответный сигнал:

«НАМЕРЕН СПАСАТЬ ВЫЖИВШИХ ДЛЯ ПОДГОТОВКИ К ПОСЛЕДУЮЩИМ ДЕЙСТВИЯМ».

Однако, словно не удовлетворившись таким ответом, командир Тэраути вновь запросил «Фуюцуки»:

«КАКОВЫ ВАШИ НАМЕРЕНИЯ?»

«ПРОШУ НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО НАЧАТЬ ДЕЙСТВИЯ».

Посылая один за другим эти настойчивые сигналы, «Юкикадзэ» по-прежнему упорно шёл на юг. В этом проявлялся весь железный характер капитана 2-го ранга Тэраути: под градом осколочных попаданий, без стального шлема и бронежилета, он высовывался из светового люка крыши мостика и, поставив ноги на плечи штурману Накагаки, отдавал команды рулевому, нажимая сапогами ему на плечи. Командиру приходилось управлять штурманом при помощи ног только потому, что рёв моторов вражеской авиации и грохот орудий собственного корабля полностью заглушали любые голосовые команды.

И всё же, получив приказ об отмене операции, «Юкикадзэ» и «Фуюцуки» бросили все силы на поиск и спасение уцелевших моряков.

Когда «Ямато» опрокинулся, членов его экипажа затянуло в гигантскую воронку, образовавшуюся при погружении исполинского корпуса. До подхода эсминцев оставалось более трёх часов; на поверхности океана развернулась отчаянная борьба за жизнь.

Сверкнула жёлтая вспышка.

Старшина Микаса Ицуо бессознательно забил руками и ногами. Только сейчас он осознал, что находится под водой. Отчаянно желая поскорее вынырнуть на поверхность, он изо всех сил работал ногами, но в груди всё сильнее нарастало удушье. Сознание постепенно меркло. Руки и ноги наливались свинцом, лёгкие разрывало от боли.

«Неужели я умираю?» — мелькнула мысль. В последнее мгновение, собрав остатки сил, он рванулся всем телом, и вода вокруг посветлела.

Его вышвырнуло на поверхность. Воздух! Микаса рефлекторно сделал глубокий вдох, но по инерции снова ушёл под воду, наглотавшись моря. Вода ударила в нос; задыхаясь, он судорожно забил по воде руками и ногами. Дышать было невыносимо тяжело. «Точно, надо лечь на спину!» — осенило его.

Он раздвинул ноги и попытался раскинуть руки в стороны, но с ужасом понял, что правая рука онемела и не повинуется. «Зацепило», — подумал Микаса, вытягивая левую руку, откидывая голову назад и задирая подбородок.

Тело легло на воду. Восстановив дыхание, он жадно, полной грудью втянул в себя воздух. Небо казалось затянутым мутной пеленой. «Я жив!» — ликовало всё его существо. Лицо обдувало ветром. Открытые глаза щипало от соли, но постепенно зрение прояснялось.

Под низко нависшими свинцовыми тучами и в их разрывах всё ещё кружили вражеские стервятники.

Оглядевшись, он увидел, что в вязком, как грязь, слое мазута плавают расщеплённые куски дерева. С трудом отыскав обломок длиной около тридцати сантиметров, Микаса навалился на него, но тело снова ушло под воду, и он опять нахлебался моря. Обломок, за который он вцепился, оказался слишком мал, чтобы удержать вес человека. Во рту стоял тошнотворный привкус мазута.

Вдалеке виднелся белый пороховой пенал. Расталкивая липкую мазутную плёнку, он добрался до пенала и ухватился за него. Наверное, та жёлтая вспышка под водой была отблеском взорвавшегося артиллерийского погреба, подумал Микаса.

Вцепившись в пенал, он окинул взглядом горизонт: кругом громоздились огромные волны зыби, сплошь покрытые слоем нефти.

«Неужто я один?..» — отрешённо глядя вдаль поверх волн, он поймал себя на мысли, что если ему суждено остаться одному, то так тому и быть.

Но когда его подняло на гребень волны, он вдруг разглядел тут и там чёрные точки человеческих голов.

— Собирайся в кучу! Все ко мне! — стелясь над самой водой, донёсся чей-то крик.

Толкая перед собой пороховой пенал, Микаса подплыл ближе и увидел группу из примерно десятка человек. Среди них угадывались лица офицеров, чьи боевые посты находились на верхних ярусах мостика, но из-за слоя мазута никого нельзя было узнать наверняка.

— Эй, старшина, давай сюда!

Это был голос визирщика КДП главного калибра Мураты Мотоки. Рядом виднелась фигура командира зенитного дивизиона Кавасаки. Офицер-зенитчик держался на воде сам, не цепляясь ни за какие плавающие предметы.

— Господин командир, не хотите перебраться на этот пенал? — предложил Микаса.

— Нет, благодарю, я в порядке.

Однако Микасе показалось, что вымазанное мазутом лицо офицера выглядит совершенно измождённым.

Гладкий пороховой пенал, за который не за что было ухватиться, лишь отнимал последние силы. Вскоре Микаса наткнулся на деревянный шест около метра длиной. Зажав его между ног и с силой подав вперёд, он почувствовал, как грудь легко поднимается над водой. Неподалёку плавал кусок тиковой доски, судя по всему, обломок палубного настила. Перехватив его правой рукой, он придал себе дополнительную плавучесть. Пока он покачивался на волнах, над морем то затихая, то усиливаясь, разносились звуки военных песен. Микаса слушал их отрешённо, словно всё это происходило не с ним.

«Который час?» — по привычке вскинул левую руку Микаса. Стрелки наручных часов с разбитым стеклом замерли на отметке чуть позже двух. «Значит, мы пошли ко дну где-то в районе двух часов», — подумал он. Рядом не было ни офицера дивизиона, никого из его орудийного расчёта.

Микаса вспомнил, как из-за крена башни потеряли возможность вращаться, и устоять на ногах можно было лишь вцепившись во что-нибудь намертво. В этот момент из динамиков трансляции раздалось:

«Командиру центрального поста управления стрельбой! Спасать портрет императора!»

В башне противоминного калибра, где находился боевой пост Микасы, приказы были слышны до самого конца.

Вскоре прозвучала команда: «Всем на верхнюю палубу!». На секунду не поверив своим ушам, Микаса закричал:

— Оставить пост! Отдраить люки!

Он понимал, что из-за крена тяжёлые стальные двери может заклинить. Схватившись за переговорную трубу, он на миг заколебался. И всё же передал приказ об эвакуации своим подчинённым в снарядных и пороховых погребах. Они находились ниже ватерлинии — там, откуда выбраться было практически невозможно.

— Командир орудия, задняя дверь не открывается!

— Что?! Тащите кувалду!

От сильного крена на двери захлопнулась стальная защёлка. От мощного удара кувалды дверь со скрежетом распахнулась.

— Всем наружу! — скомандовал он тридцати двум номерам расчёта, находившимся в боевом отделении.

Выбравшись, Микаса встал на вентиляционную шахту башни противоминного калибра. Рядом оказался офицер дивизиона мичман Токуда.

— Старшина, давай-ка снимем противогазы.

Микаса кивнул и стащил маску с лица. Как только он её снял, она выскользнула из рук и упала вниз. Вода уже плескалась у самого основания башни. Вещь, которую он так бережно хранил всю службу, нелепо и бесследно сгинула в морской пучине.

Палуба правого борта нависала над ними, точно отвесная скала. В этот момент с пронзительным воем над головами пронеслись два вражеских стервятника.

«Всё, это конец», — промелькнуло в голове Микасы. Палуба под ногами содрогнулась от очередного попадания, и многоярусная надстройка начала заваливаться набок, подобно спиленному исполинскому дереву. Посыпались стреляные гильзы от зенитных автоматов. Вода уже захлестнула ноги.

Откуда-то вдруг донеслись раскаты «Банзай!». Микаса вскинул руки и закричал во всё горло; не успев опустить их, он полетел вперёд — это было последнее, что чётко сохранилось в его памяти.

...Микаса покачивался на волнах. Он огляделся. Куда все подевались? Он снова остался совсем один.

В душе воцарилась мёртвая тишина, чувство абсолютной обречённости. Не хотелось ни жить, ни умирать. Не было ни страха, ни тоски от одиночества. Ни холода, ни боли. Какое-то непостижимое, безмолвное спокойствие накатывало мягкими волнами. Он просто дрейфовал на поверхности океана, словно опавший лист.

Время тянулось бесконечно. Каждое мгновение казалось куда более долгим, чем в пылу боя. Незаметно исчезли и вражеские самолёты. Микаса так и не стал свидетелем того, как американские лётчики расстреливали барахтающихся в воде моряков из пулемётов.

Внезапно на востоке над линией горизонта показалась мачта. Затем левее выросла ещё одна. Вскоре из воды поднялись надстройки, а затем и палубы.

«Эсминцы...»

Наши эсминцы уцелели! К горлу подступил горячий комок, и реющие на мачтах военно-морские флаги расплылись перед глазами. Слабым эхом над морем разнеслись крики.

Зажав шест между ног и прижимая к боку тиковую доску, Микаса заработал кистями рук. Пока он раздумывал, к какому из кораблей — правому или левому — плыть, течение само понесло его к эсминцу по правому борту. Он видел, как в районе трубы и юта моряки карабкаются по штормтрапам. Обернувшись, Микаса никого позади не увидел. До борта оставалось ещё метров сорок-пятьдесят. Приливное течение и взмахи рук вынесли его к полубаку эсминца.

— Эй, на воде! Бросаю конец! — крикнул матрос с полубака.

Поймав брошенный линь, Микаса почувствовал, как матросы наверху потянули за него, подтаскивая к заниженному участку борта в районе дымовой трубы. Прямо над ним двое моряков, цепляясь за концы, карабкались на палубу.

Микаса ухватился левой рукой за болтающийся перед ним штормтрап. Балясины спускались лишь до самой воды. Из-за травмы правой руки он попытался подтянуться на одной левой, но вес всего намокшего тела мёртвым грузом повис на единственной руке, и локоть не сгибался.

— Заканчивать спасательную операцию! Дать ход! — рявкнул рупор на мостике.

— Шевелись, а то бросим! — завопил матрос у борта.

Микаса вцепился зубами в свисающий трос. Сверху дёрнули; вложив все оставшиеся силы в рывок левой рукой, он наконец-то сумел встать ногами на трап. Подоспевшие матросы схватили его за шиворот и втащили наверх.

Рухнув на стальные листы палубы ничком, Микаса больше не мог пошевелить ни единым мускулом.

Боевым постом Такэнаки Сигэру из дивизиона живучести являлся кормовой пост № 2 управления контрзатоплением. Он располагался позади третьей (кормовой) башни главного калибра. Вместе с Такэнакой там находилось ещё человек шесть-семь, включая Морикаву Токими, который прибыл на линкор совсем недавно — 21 марта в Хасирадзиме.

Позади поста Такэнаки располагалось румпельное отделение. В обязанности его расчёта входило заполнение водой отсеков корабля. Получив приказ из центрального поста управления контрзатоплением, находившегося под ходовым мостиком, Такэнака поворачивал вентили. Например, при попадании торпеды в правый борт следовало принять воду в отсеки левого борта, чтобы выровнять крен.

Во время боя расчёт кормового поста № 2 работал в таком лихорадочном темпе, попеременно затапливая всё новые и новые помещения, что Такэнаке некогда было оторвать руки от штурвалов. Он не переставал поражаться тому, какое немыслимое количество торпед поражает «Ямато». «Дело дрянь», — только и успел подумать Такэнака, как связь с центральным постом внезапно оборвалась.

Ни телефоны, ни переговорные трубы больше не отвечали. Вестовые на этот боевой пост не полагались по штату. Неведение относительно того, что происходит снаружи, лишь усиливало тревогу. Подчинённые Такэнаки вцепились в вентили с перекошенными от ужаса лицами. Однако им не оставалось ничего иного, кроме как ждать в задраенном отсеке.

«Ямато» содрогался, со скрежетом сминая тонны стали; Такэнаке казалось, будто весь этот колоссальный корабль издаёт пронзительный предсмертный вой раненого зверя. Вскоре из-под верхних комингсов с шипением хлынула забортная вода.

— Эй, отдраить люк! — скомандовал Такэнака.

Только после окрика Морикава Токими провернул кремальеру. Внутрь бурным потоком хлынула вода.

Моряки дивизиона живучести один за другим выбирались наружу. Морикава выскочил предпоследним, Такэнака — замыкающим. Как только он показался из люка, мощный поток воды сшиб его с ног и потащил в корму. Во рту стоял странный приторно-сладкий привкус: когда приказы перестали поступать, и делать было больше нечего, матросы откупорили выданный им лимонад — по одной бутылке на брата — и выпили его залпом. Поскольку открывалок ни у кого не нашлось, горлышки попросту отбивали о подвернувшиеся под руку механизмы.

Пока поток нёс их в сторону кормы по обесточенному кораблю, Такэнаке и его товарищам приходилось выбираться на ощупь в кромешной тьме. Кормовая часть «Ямато» была окутана густым чёрным дымом. Выбравшись на авиационную палубу, Такэнака крикнул:

— Морикава, снимай противогаз!

Матросы всё ещё не сняли противогазы, в которых они неотлучно несли вахту на боевом посту.

— Кажись, отплавались, — произнёс Такэнака, доставая сигареты. Морикава тоже закурил, но у некоторых уже не было сил даже на затяжку. Чуть поодаль, на авиационной палубе, точно брёвна, вповалку лежали раненые. Всё кругом было залито кровью.

Корабль начал крениться. Такэнака вместе с Морикавой и остальными двинулся к борту. Для Такэнаки это было уже не первое кораблекрушение. В сражении при Мидуэе он служил на тяжёлом крейсере «Микума». Тогда «Микума» на полном ходу столкнулся с крейсером «Могами», после чего получил тяжёлые повреждения от налёта американской палубной авиации и был добит торпедами со своего же эсминца[✱]Это неверно, но в тексте написано именно так.. Выброшенный за борт, Такэнака сумел удержаться на плавающих обломках и в итоге оказался в числе спасённых.

— Слышь, Морикава, как пойдём ко дну, цепляемся за те маты! — Такэнака указал на сложенные на палубе татами для занятий дзюдо.

Как только они приблизились к матам, палуба ушла из-под ног, и матросы вместе с татами соскользнули в море. Такэнака и Морикава намертво вцепились в циновки. Быстрое течение сразу же подхватило их и понесло на гребнях зыби. Вероятно, именно благодаря этому их не затянуло в гигантский водоворот, когда «Ямато» скрылся под водой.

«Ямато» взорвался. Такэнаке показалось, что от этого оглушительного грохота, возвещавшего «конец света», лопнут барабанные перепонки. Взметнув столб ослепительного пламени, линкор в мгновение ока поглотила пучина.

Вскоре к татами, за которое держался Такэнака, прибило какого-то матроса, сплошь покрытого густым слоем мазута. Он был едва жив.

— Морикава, давай затащим его наверх!

Такэнака ухватил человека за руку, но кожа с предплечья тут же слезла чулком. Это был чудовищный ожог. С невероятным трудом им удалось втащить раненого на мат.

— Ты с какого поста, браток? — спросил Такэнака у изувеченного матроса, чьи волосы выгорели дотла, а тело превратилось в сплошной мазутный ком.

— Интендантская служба... — еле слышно выдавил из себя раненый.

Одной рукой держась за край татами, Такэнака дотронулся до головы. Его полевая фуражка была цела и невредима. Под тульей он предусмотрительно спрятал карманные часы и бумажник со ста пятьюдесятью иенами. Когда «Микума» затонул, Такэнака остался без гроша и без единой ценной вещи. Его-то спасли, но без денег пришлось туго. Наученный горьким опытом, во время перекура он надёжно запрятал часы и бумажник под фуражку.

Из всего расчёта кормового поста эсминец «Юкикадзэ» спас лишь двоих — Такэнаку и Морикаву. На палубе к ним присоединился Сёго Ситасаки из дивизиона живучести. Они вместе спрыгнули в море, но в какой-то момент их разнесло волнами. Интендант, которого они вытащили на татами, в итоге был смыт за борт и сгинул в пучине.

Сбросив пропитанную мазутом одежду, они получили от экипажа «Юкикадзэ» свежее обмундирование — летнюю тропическую форму. В кубрике им налили пива. Такэнака не разобрал званий находившихся в помещении офицеров, но, услышав обрывки фраз про «офицера штаба Исида» и «командира артиллерийской БЧ Курода», решил, что в компании столь высокого начальства ему делать нечего, и поднялся на палубу. Он понимал, что в «Юкикадзэ» тоже могут попасть торпеды, но на душе крепла уверенность: теперь они точно выживут. Только оказавшись на свежем воздухе, Такэнака впервые с облегчением вздохнул.

На лицах окружающих матросов также читалось умиротворение. Вдруг взгляд Такэнаки упал на странную сцену: несколько человек копались в груде сброшенного промазученного обмундирования, вытаскивали оттуда брючные ремни и наматывали на себя по три-четыре штуки разом.

Подойдя к матросу, опоясанному четырьмя ремнями, Такэнака сказал:

— Слушай, на кой чёрт тебе столько? Поделись-ка одним со мной.

Матрос безропотно отдал ему ремень.

Неужели, как только отступает страх смерти, в человеке просыпается первобытная жажда к накопительству? Такэнаке уже с трудом верилось, что ещё совсем недавно, на своём боевом посту ниже ватерлинии «Ямато», он ждал гибели с обречённостью приговорённого к казни.

Такэнака Сигэру был призван на флот в 1940 году, а на «Ямато» служил с июля 1942 года. Сейчас ему, старшине 1-й статьи, шёл уже двадцать шестой год.

В Сасэбо они прибыли на следующее утро около десяти часов. Проведя некоторое время в карантине на острове, выживших отправили в Курэ для оформления документов и списания.

На станции в Сасэбо Такэнака увидел цветущую сакуру. Возможно, она цвела и когда «Юкикадзэ» только бросил якорь в базе, и на острове в карантине, но в памяти Такэнаки это не отложилось. Только на обратном пути в Курэ он впервые по-настоящему обратил внимание на цветущие деревья. Сакура напомнила ему те дни, когда он, совсем ещё зелёный новобранец, прибыл в Йокосуку — тогда его тоже встречали пышно цветущие аллеи. Он был молод, полон сил и амбиций. А теперь... теперь он стоит здесь, пережив гибель «Микумы», а затем и «Ямато», дважды побывав в шкуре разбитого солдата поверженной армии.

Когда поезд тронулся, к Такэнаке вновь вернулось гнетущее осознание: война ещё не окончена.

В спортзале для дзюдо флотского экипажа в Курэ Такэнака нос к носу столкнулся с выжившим сослуживцем Масакадзу Маэмией.

— Маэмия, сегодня вечером идём в город! Напьёмся и загуляем по полной!

Маэмия молча кивнул. В тот вечер Такэнака спустил все сто пятьдесят иен, бережно сохранённых под полевой фуражкой. Глядя на захмелевшего Такэнаку, Маэмия переживал, что старшина растратил такие огромные деньги — как бы не пожалел об этом на утро. Однако на следующий день Такэнака, избавившись от всех сбережений, выглядел на удивление бодрым и посвежевшим.

Завершив бюрократические формальности в Курэ, Такэнака вместе со своим призывом из дивизиона живучести был переведён в строительный батальон флота неподалёку от станции Хиро. Часть располагалась на побережье, примыкая к склону горы; вдали виднелась вершина Хайгаминэ. Личный состав батальона почти сплошь состоял из сорокалетних резервистов. Там Такэнака и прослужил в охранении вплоть до самой капитуляции. В ту самую ночь, когда их группа прибыла в Хиро, Курэ подвергся массированной бомбардировке. В ночь с 1 на 2 июля в налёте на город приняли участие около восьмидесяти американских бомбардировщиков B-29.

Спустя примерно месяц после тех событий, когда Такэнака в казарме давил зубочисткой клопов, раздался чудовищной силы взрыв. Выбежав на улицу, он увидел, как из-за горы Хайгаминэ поднимается исполинский столб чёрного дыма. В памяти Такэнаки мгновенно всплыла картина гибели «Ямато», и сердце сжалось от дурного предчувствия.

— Похоже, электростанция взлетела на воздух, — предположил кто-то из сослуживцев.

На следующий день на станцию Хиро стали прибывать люди со страшными ожогами. Одни были с ног до головы покрыты чёрной, как смоль, маслянистой грязью, у других — словно от мгновенного воздействия колоссальных температур — кожа слезала лоскутами, обнажая белую плоть.

— Что там стряслось? — не выдержав, спросил Такэнака.

— Да бес его знает... Сначала над Хиросимой пролился чёрный дождь. Потом была вспышка, а за ней грохнуло так, что земля содрогнулась. Ослепило, а когда очнулся — вот, посмотри на меня... — человек указал на свисающие с рук лохмотья кожи.

— Это «Пикадон», бомба нового типа, — авторитетно заявил кто-то в толпе.

Такэнака вспомнил того матроса с «Ямато», у которого от ожогов не осталось ни единого волоска на голове. У того парня кожа с предплечья тоже слезала чулком.

Спустя тридцать с лишним лет после окончания войны Такэнаке довелось встретиться с тем самым матросом. Точнее, не с матросом, а со старшиной интендантской службы.

Такэнака Сигэру, ставший к тому времени президентом компании по изданию тестовых материалов для абитуриентов, приехал в Фукуяму на встречу ветеранов «Ямато». Когда он общался со старыми знакомыми в холле гостиницы у вокзала, к нему обратился сидевший напротив мужчина:

— Простите, вы меня не узнаёте?

— Да как-то не припоминаю... А с кем имею честь? — ответил вопросом на вопрос Такэнака. Как он ни вглядывался в лицо человека в массивных очках в чёрной оправе, узнать его не мог.

— Вы случайно не вытаскивали кого-нибудь на татами для дзюдо?

— Было дело. Парень весь обгорел страшно, говорил, что из интендантской службы...

— Так это же был я! Маруно Сёхати!

Такэнака изумлённо уставился на собеседника. Маруно разменял уже седьмой десяток, но его зачёсанные назад густые чёрные волосы сохранились куда лучше, чем у самого Такэнаки.

Стоявший рядом Микаса Ицуо в своём неизменном берете с широкой улыбкой произнёс:

— Выходит, господин Маруно, что Такэнака-сан — ваш спаситель!

Маэмия Масакадзу служил в том же дивизионе живучести, что и Такэнака, но его боевым постом являлась 8-я аварийная партия на средней палубе по левому борту в корме. Совсем рядом располагался кормовой командный пункт, куда и пришёлся самый первый удар. Находясь внутри корпуса, Маэмия не мог видеть происходящего снаружи, но ощутил мощное содрогание палубы. Старшина Бандо из расчёта МЗА, находившийся в тот момент в противогазе, попал под удар взрывной волны. Всё его лицо превратилось в один сплошной ожог, и лишь участки кожи, скрытые под маской, остались нетронутыми, отчего он стал похож на макаку.

Шестнадцатилетний юнга Ёсифудзи также получил тяжёлое ранение на командном пункте и рухнул в лужу собственной крови. Удар пришёлся в голову: сквозь рану отчётливо виднелся череп. Маэмия подхватил мальчишку, взвалил на спину и понёс в перевязочный пункт. По дороге юнга в бреду напевал какую-то военную песню, но вскоре испустил дух.

Казалось, вражеская авиация сосредоточила все свои атаки на кормовой части корабля: близкие разрывы гремели один за другим. Когда бой достиг апогея, выполнять приказы по переброске сил на аварийные участки стало физически невозможно — из-за сильного крена люди не могли даже устоять на ногах. Работа аварийных партий не бросается в глаза, но жизненно важна: подкрепление переборок при торпедных попаданиях, тушение пожаров, контрзатопление отсеков для выравнивания крена. Но теперь, когда торпеды одна за другой рвали обшивку в корме, матросы, не в силах покинуть свои посты, лишь вжимались в переборки, затыкая уши. Командир аварийной партии был тяжело ранен.

В начале третьего очередная торпеда ударила в левый борт в кормовой части. В стальной обшивке образовалась брешь, сквозь которую под колоссальным давлением хлынула вода, на глазах разрывая края пробоины.

— Не сбиваться в кучу! Рассредоточиться и ждать приказа! — заорал старшина Бандо со своим изуродованным, как у макаки, лицом.

В следующее мгновение нескольких матросов смыло бурлящим потоком, и они навсегда исчезли в затопленных отсеках. Маэмии чудом удалось выбраться наверх, на кормовую авиационную палубу. До этого момента он находился в неведении относительно ситуации снаружи, и представшая картина повергла его в шок. Линкор сильно накренился. Кормовые гребные винты беспомощно молотили воздух. Уцелевшие моряки скапливались у левого борта, который всё сильнее уходил под воду. Маэмия попытался пробраться к ним, но скользил по мокрой стали. В этот момент кто-то бросил ему конец троса. Это был главный матрос Кимура. Маэмия не слышал команды «Покинуть корабль!». Перехватывая трос, он добрался до толпы моряков, сгрудившихся у левого борта, а оттуда, заскользив по наружной обшивке, сорвался в море.

— Эй, Маэмия! — окликнул его проплывавший мимо Ситасаки Сёго.

— Маэмия, когда корабль пойдёт на дно, нас затянет в воронку! Греби отсюда изо всех сил!

«Ямато» всё ещё медленно, на одном винте, двигался вперёд. К счастью, их выбросило в сторону, противоположную направлению движения линкора.

— Вон бревно! Давай туда! — крикнул Ситасаки, указывая на плавающий обломок, до которого, однако, было довольно далеко.

Выросший у моря в Курэ, Ситасаки плавал как рыба.

— Не могу! Сил нет!

— Давай же! За нами обязательно придут эсминцы! Шевели ластами!

Но угнаться за ловко плывущим Ситасаки было невозможно, и вскоре он скрылся из виду. Оказавшись в воде, Ситасаки преобразился и буквально лучился энергией, что немало поразило Маэмию. На корабле старослужащие часто ради забавы издевались над Ситасаки: он был из тех матросов, кто от муштры впадает в некое оцепенение и постоянно витает в облаках. Ему не хватало сноровки, к тому же он был довольно робкого десятка. Но Маэмия уважал его за эту чрезмерную, доходившую до педантичности, честность и исполнительность.

Волны зыби вздымались, точно горы. Когда Маэмия проваливался во впадину, всё вокруг исчезало, а когда поднимался на гребень, то видел там и сям угольно-чёрные от мазута головы моряков. Маэмия вспомнил о своём больном отце. В семье он был старшим из восьмерых детей. За несколько дней до его перевода из Йокосуки в Курэ пришла телеграмма: «ОТЕЦ ПРИ СМЕРТИ».

Когда поезд, следовавший в Курэ, остановился в Киото, Маэмия торопливо передал записку кому-то из провожающих на перроне. Муж его сестры работал начальником билетной кассы на станции Киото, и Маэмия черканул лишь пару строк о том, что его переводят в Курэ. «Как там сейчас отец?» — мелькнуло в голове.

Неподалёку от Маэмии покачивался на волнах кранцблок размером с хорошую комнату. Эта конструкция из дерева и бамбука вывешивалась за борт для защиты обшивки при швартовке. Около десятка матросов, включая Маэмию, вцепились в этот кранцблок. Вдруг кто-то закричал: «Воздух! Бреющий!».

— Врассыпную! Не кучкуйтесь!

Над их головами с рёвом пронеслись американские самолёты, поливая воду свинцом. Штурмовики заходили на цель снова и снова, и каждый раз Маэмия с головой уходил под слой мазута. Нескольких матросов убило. Понимая, что скопление людей привлекает внимание лётчиков, он отпустил кранцблок и доплыл до ближайшего бревна.

«Надо плыть к эсминцам, иначе кранты», — настойчиво повторял Ситасаки, и эти слова не выходили у Маэмии из головы.

Ситасаки Сёго тщетно пытался высмотреть Маэмию. Незадолго до того, как его закружило в водовороте, он оглянулся и увидел мелькающую в волнах голову товарища. Они лишь успели обменяться взглядами.

Поскольку они служили в одном дивизионе, но на разных боевых постах, Ситасаки не знал, где именно находился Маэмия перед тем, как оказался за бортом. Зато он видел, как главный матрос Кодзука из его собственного расчёта довольно рано спрыгнул в море.

Лишь позднее Ситасаки узнал, что Кодзука так и не вернулся домой.

Ситасаки помнил, что рядом с ним в воде барахтались Тада Бунити, Такэнака Сигэру и Морикава Токими. Перед тем как прыгнуть за борт, Такэнака бросил Таде:

— До встречи в храме Ясукуни!

Ситасаки, находившийся совсем рядом, слышал эти слова.

Оказавшись на палубе спасшего его «Фуюцуки», Ситасаки не поверил своим глазам: прямо перед ним, съёжившись, сидел Маэмия.

— Маэмия! Живой! Тебе принести чего-нибудь?

— Пить... воды... — прохрипел Маэмия.

Рядом с ним лежал другой матрос. На нём не было видимых ран, но всё его тело обмякло, словно из него вынули все кости, и он напоминал выброшенного на берег осьминога.

— Эй, браток, держись! — кто-то попытался его приподнять, но матрос лишь безвольно обвисал в руках.

Палуба эсминца напоминала потревоженный муравейник: одни спасали, другие нуждались в спасении. Ситасаки спустился вниз в поисках пресной воды для Маэмии. Рядом оказалась кают-компания. Ситасаки приоткрыл дверь и осторожно заглянул внутрь: ни души. Приметив фляжку с виски, он без зазрения совести сунул её в карман. Затем прихватил чайник с водой и поспешил наверх. Маэмия сидел, укутавшись в одеяло, и дрожал крупной дрожью.

— Вот, Маэмия, вода.

Ситасаки налил воду из чайника в кружку и протянул товарищу. Маэмия посмотрел на него полным изумления взглядом, затем вцепился в кружку обеими руками и выпил всё залпом.

Ситасаки больше ни на шаг не отходил от Маэмии. Он был счастлив, что его друг выжил. Но стоило ему подумать о том, что теперь этот эсминец пойдёт на прорыв к Окинаве, как на душе становилось черным-черно.

Команда эсминца вынесла на палубу галеты. Один из спасённых матросов с «Ямато», завидев мешок, внезапно выхватил его из рук и бросился наутёк. «Они все сошли с ума, просто спятили», — отрешённо подумал Ситасаки, наблюдая за этой сценой.

3

Вскоре после того, как Накадзима (ныне Муто) Такэси, оператор счётно-решающего прибора зенитной артиллерии, наконец-то выбрался на верхнюю палубу, поступила команда:

— Команде выйти на верхнюю палубу!

Затем раздался приказ:

— Повернуться лицом к Императорскому дворцу! Проститься!

Все прокричали: «Да здравствует Император!»

Накадзима Такэси тоже кричал изо всех сил.

Корабль сильно накренился, казалось, он вот-вот опрокинется. В этот момент стоявший рядом пожилой матрос, судя по всему, призывник старших возрастов, растерянно спросил:

— Я не умею плавать, что мне делать?

— Ищи плавающие обломки, хватайся за них — и спасёшься, — ответил Накадзима, но не успел он договорить, как матрос убежал. Глядя ему вслед, Накадзима подумал, что тот вряд ли выживет.

Палуба накренилась, превратившись в отвесную скалу. Матросы висели на леерах правого борта; некоторые пытались карабкаться по красному днищу корабля, но срывались и с криками падали в море. Накадзима понимал, что он — один из них. Флотский опыт подсказывал: если уж суждено умереть, лучше прожить хотя бы на секунду дольше; чтобы не затянуло в водоворот, разумнее всего немедленно прыгнуть в воду и отплыть подальше от корабля. Опираясь на леера, он взобрался на обнажившееся красное днище. Сбросил обмотки и ботинки, чтобы не мешали плыть.

Опомнился он, когда его тело, вращаясь как волчок, затягивало в пучину. Перед глазами стояла кромешная тьма, он отчаянно барахтался. Отдавшись на волю водоворота, он понемногу выдыхал набранный воздух, стараясь прожить лишнюю секунду, но дышать становилось всё тяжелее, кислород в лёгких иссякал. В этот момент перед его мысленным взором возникло лицо матери. В кармане боевой формы лежал оберег местного божества — мать вручила его утром в день призыва, наказав никогда с ним не расставаться. «Прощай, мама», — мысленно произнёс он и прошептал: «Наму Амида-буцу». Никогда прежде он не произносил эту молитву вслух, она вырвалась сама собой. Задыхаясь, он сделал один глоток воды, затем второй. «Если напьюсь морской воды до отказа, то отправлюсь на тот свет», — подумал он, и сознание помутилось. В это мгновение его тело содрогнулось от чудовищного удара. Удар был таким, словно его со всей силы ударили деревянным мечом в живот. Это был момент, когда опрокинувшийся «Ямато» взорвался, но находившийся под водой Накадзима Такэси, разумеется, этого не знал. От удара он впал в состояние клинической смерти.

Внезапно перед глазами забрезжил красно-коричневый свет. Всё застилала туманная пелена. «Ах, вот я и в царстве мёртвых», — мелькнула слабая мысль, но вскоре какая-то неведомая сила вытолкнула его на поверхность. Море было покрыто толстым слоем мазута, вязкого, как грязь. Впервые в нём вспыхнуло желание жить, надежда на спасение. «Чёрта с два я здесь умру!» — подумал он. Тут до него донеслись звуки песни. Это была военная песня. Вдалеке виднелся наспех сколоченный плот, вокруг которого сгрудилось больше десятка человек. Как только он поплыл к плоту, кто-то обвил его шею руками со словами: «Помоги, умоляю!». Накадзима отчаянно пытался отбиться, но пальцы утопающего впились в него мёртвой хваткой. Накадзима ушёл под воду вместе с повисшим на нём матросом. С огромным трудом ему удалось вырваться. Вынырнув, он потянулся к проплывавшему мимо обломку дерева, но двое или трое матросов силой вырвали его.

Волны были высокими. Его то поднимало на гребень, то бросало на дно водяной пропасти. Понимая, что обычное плавание отнимет все силы, он перешёл на стиль «прорезания волны». При этом способе пловец ныряет сквозь гребень волны. Накадзима был уверен в своих навыках плавания ещё со времён службы в учебном отряде.

Иногда далёкие волны казались ему островами, и он испытывал облегчение, но это были лишь иллюзии. Тело быстро теряло тепло, коченело. Никаких плавающих предметов, за которые можно было бы ухватиться, не попадалось.

Показалась мачта. Приближался корабль, похожий на эсминец. Свой или чужой — разобрать было невозможно, да это уже не имело значения. Эсминец подходил, описывая широкую циркуляцию вокруг дрейфующих людей. Несколько матросов затянуло под винты, и они мгновенно исчезли.

Когда эсминец почти остановился, с палубы сбросили концы. На первый же трос накинулась толпа. Один из матросов, уцепившись за него, добрался до середины, но, видимо, потеряв силы, соскользнул вниз. Больше он не вынырнул.

Сбросили ещё несколько концов. За каждый боролось по несколько человек. Накадзима тоже подтянул к себе трос и начал подниматься. Однако кто-то с чудовищной силой вырвал трос из его рук, и он сорвался в море. Отчаянно вынырнув, он снова вцепился в трос. «Если сейчас отпущу — мне конец». Им овладело отчаяние. К счастью, один из матросов эсминца бросил ему конец с петлёй. Обмотав его вокруг тела, Накадзима закричал, глядя на палубу:

— Тащите!

Кто-то вцепился ему в ноги, но он изо всех сил стряхнул его. Оказавшись на палубе, он рухнул без сил.

— Не раскисать! — рявкнули сверху.

Накадзима Такэси был спасён эсминцем «Фуюцуки».

Кояма (ныне Ясиро) Осаму из эксплуатационной службы[✱]В тексте именно так., заметив, что грохот орудий стих и вокруг внезапно воцарилась тишина, открыл кормовой люк и позвал командира отделения. Тот должен был находиться в соседнем отсеке, но ответа не последовало. Вместе с несколькими товарищами Кояма спустился на нижнюю палубу. В темноте ничего не было видно, но, подсвечивая себе фонариком, он открыл самый крайний кормовой люк. Из горловины хлынула вода. Поспешно задраив её, он быстро скомандовал:

— Отходим на ют! Позовите носовую группу вестовых!

Кояме Осаму, главному матросу, было двадцать лет.

Когда они открывали горловины и пробирались сквозь затопленные участки, дыхательные трубки противогазов забивались водой, и дышать становилось невозможно. Наконец они добрались до трапа, откуда лейтенант Катооно сбросил им трос. Командир отделения тоже был там. Увидев, что тот покинул боевой пост, бросив своих подчинённых, Кояма пришёл в ярость и крикнул:

— Бросаете подчинённых на верную смерть и спасаетесь сами?! И вы после этого командир?!

В обычной ситуации он никогда бы не позволил себе подобных слов. Командир отделения скрылся в ангаре для гидросамолётов. Позже, когда их подобрал эсминец, Кояма не нашёл его среди спасённых и сильно переживал. Его мучило чувство вины за сказанные слова.

На палубе катапульта была вырвана с корнем и сброшена за левый борт. Зенитные автоматы, прикрытые броневыми щитами, вместе с установками скользили по палубе и падали в море. На крыше башни главного калибра №3 стоял офицер; повязав голову полотенцем с хиномару и обнажив свой клинок, он пел военную песню. Держась за леера, матросы пустили по кругу сигарету, делая по одной затяжке.

Вместе со своим ровесником, главным матросом Кунио Кимурой, Кояма спустился по борту, ставшему пологим, как насыпь. Как только они прыгнули в воду, их тут же затянуло в водоворот. В сознании смутно возникло лицо матери. Прошептав: «Я умру первым», он увидел перед глазами пейзажи родных мест.

Многие получили ранения от осколков при взрыве. Одному матросу из их отделения оторвало обе ноги. Позже Кояма видел его, спасённого тем же эсминцем, брошенным без сознания в гальюне.

Кимура, обхватив бревно, звал его:

— Кояма, плыви сюда!

Кояма попытался плыть, но кто-то под водой схватил его за ноги. Нечеловеческим усилием вырвавшись, он вцепился в бревно Кимуры.

На бескрайней поверхности моря виднелись лишь редкие силуэты людей. Мысль о том, что на корабле находилось более трёх тысяч человек, наполнила его сердце щемящей тоской.

— Корабль! — закричал кто-то.

Силуэт корабля постепенно приближался.

— Наши! Это наш эсминец!

Показался военно-морской флаг. Сомнений не было — это был японский эсминец.

— Эсмине-е-ец! — разнеслись радостные крики. Все отчаянно замахали руками.

В тот момент, когда Кояма схватился за сброшенный с палубы эсминца трос, он подумал, что спасён. Но внезапно силы покинули его, воля к борьбе иссякла. Собрав остатки сил, он поднялся примерно на метр над водой, как вдруг кто-то потянул его вниз.

— По одному на трос! — кричали с палубы, но никто не желал отпускать спасительную верёвку. Матросы на палубе не удержали тяжести тел, отягощённых пропитанной мазутом одеждой, и выпустили конец из рук.

Кояма снова упал в море. Взбираться по скользкому от мазута тросу было невозможно, и он начал искать штормтрап. Найдя его, он увидел, что и там несколько человек отталкивают друг друга. Люди паниковали, их тела им не повиновались. Кояма подтолкнул матроса перед собой и последовал за ним. Ступенька за ступенькой он тяжело поднимался наверх.

На палубе матросы эсминца, лёжа на животе, протягивали руки, хватали его за воротник и втаскивали на борт. Двое других держали за ноги матросов, перевешивавшихся через борт.

Ему велели оставить ценные вещи, а форму выбросить за борт. Пальцы окоченели от холода, и он никак не мог снять боевую форму; тогда матросы разрезали её ножом. Оставив лишь фотографию, где он был снят вместе с матерью, платок «сэннинбари»[✱]Сэннинбари. и швейцарские часы, подаренные перед призывом, всё остальное он выбросил в море. И фотография, и платок были сплошь покрыты чёрным мазутом.

Когда он, совершенно голый, обтирался, то заметил метрах в ста по правому борту барахтающегося матроса. Тот то уходил под воду, то выныривал, крича:

— Помогите! Помогите!..

Видимо, он был ранен и его относило течением.

Обрывочно донеслось: «Мама...». Вскоре, видимо, силы покинули его, и матрос исчез в волнах.

Ясуги Ясуо вздрогнул от внезапного рёва моторов и взглянул в небо. На малой высоте, сверкая серебристым брюхом, приближался вражеский самолёт. У Ясуги не было сил даже нырнуть; он тупо смотрел, как самолёт скрылся в облаках.

Несмотря на холод, вязкое мазутное море навевало странную сонливость. Незаметно для себя около десятка матросов образовали кольцо, покачиваясь на волнах.

— Эй, он же спит! Ударь его! — крикнул человек, похожий на старослужащего старшину, который, зажав под мышкой кругляк, грёб одной рукой.

Юнга, приникший щекой к поверхности моря, уже закрыл глаза.

— Эй, уснёшь — умрёшь! — старшина потряс его за плечо. Юнга на мгновение открыл глаза, но тут же снова закрыл. Старшина изо всех сил ударил его со словами: «Не спать, умрёшь!», но юнга, со слабой улыбкой на губах, медленно погрузился в мазутное море. Его лицо было счастливым, словно он видел прекрасный сон.

В кольце из десятка человек этот старшина сохранял хладнокровие, будто уже имел опыт кораблекрушений. Трое держались за длинный кругляк. Лицо и голова одного из них совершенно побелели и распухли — мазут к нему почему-то не прилип. Волос не осталось вовсе, видимо, из-за ожогов. Очередная волна оторвала его от группы и унесла в сторону.

— Э-эй, возьмите меня с собой, не бросайте! — кричал обгоревший матрос, но никто не ответил.

— Э-эй, братцы... — тонкий голос постепенно затих вдали.

Ясуги вспомнил, как совсем недавно плыл в полном одиночестве. Видимо, из-за мощного взрыва при гибели корабля с неба дождём сыпались сверкающие металлические осколки. Он поспешно нырнул, а когда наконец вынырнул, вокруг не было ни души. Мазут попал в нос и рот, он зашёлся кашлем. Схватиться было не за что, и он непроизвольно закричал:

— Помогите!..

Его накрыло волной, он снова начал захлёбываться.

— Помогите... — кричал он, отчаянно барахтаясь. Он не хотел умирать.

И в этот момент перед ним оказался офицер, чьё лицо хоть и было чёрным от мазута, но пронзительный взгляд и усы были ему хорошо знакомы. Это был командир зенитного дивизиона капитан 3-го ранга Кацуми Кавасаки. Ясуги, будучи вестовым второй кают-компании, никогда с ним не разговаривал, но от старшин зенитного дивизиона и других вестовых слышал о его суровом характере, напоминавшем характер самураев древности.

«Суть воинского духа — в смерти. Стремитесь сбивать вражеские самолёты наверняка», — этот офицер ПВО, уроженец префектуры Сага, говорят, частенько цитировал густым басом строфы из «Хагакурэ».

Увидев перед собой командира зенитной артиллерии, Ясуги ужаснулся собственным крикам о помощи. Он же доброволец, солдат Императорского флота!

— Господин командир... — голос Ясуги дрогнул. Он ждал разноса, но жить хотелось невыносимо.

Однако командир не стал ни ругать, ни кричать на него.

— Спокойно, спокойно. Вот, всё в порядке, держись за это, — он толкнул Ясуги кругляк, который держал под мышкой. Ясуги вцепился в него.

— Ну вот, теперь порядок. Держись, борись за жизнь!

— Господин командир... — Ясуги попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Предмет гордости командира — усы — слиплись от мазута, делая его похожим на моржа. От этого строгого и недоступного офицера он услышал добрые слова, с какими обычно утешают малых детей.

Вскоре волны разлучили его с командиром Кавасаки. В следующий раз Ясуги увидел его, когда эсминец спустил вельбот и начал подбирать дрейфующих матросов. В суматохе, когда все рвались к эсминцу, командир в одиночестве покачивался на волнах слева от Ясуги. До него было не больше двадцати метров.

— Господин командир!.. — Ясуги звал его снова и снова. Горло пересохло, голос хрипел, но он продолжал кричать. Кажется, командир на мгновение повернул голову на крик, но затем резко развернулся и поплыл в сторону от эсминца, пока не скрылся из виду.

Ясуги наблюдал за толпой, дерущейся из-за тросов, сброшенных с эсминца. Были и те, кто хватался за ноги тех, кто уже обмотался тросом и оторвался от воды, утягивая их обратно. Не в бою, а именно во время этого спасения Ясуги впервые в жизни увидел настоящий ад. Он уже не боялся, что умрёт сам. Он боялся, что его убьют свои же.

Ясуги поспешил к корме эсминца. Борт там становился ниже. Кто-то громко кричал. О борт бились сильные волны.

Ясуги попытался развернуться, чтобы плыть к другому борту. В этот момент прямо перед ним упал спасательный круг на тросе. Подняв голову, он увидел на палубе матроса, который взглядом поторапливал его: «Быстрее, быстрее!». Ясуги мгновенно просунул в круг голову и плечи и трижды дернул за трос — сигнал «Поднимай!». Взглянув в сторону носа, он увидел, что там уже никого нет. Эсминец внезапно дал ход.

Ноги Ясуги скользнули по борту. Матрос на палубе, красный от натуги, упёрся ногами в леера и, выгнувшись дугой, тянул трос. Наконец Ясуги ухватился за стойку леерного ограждения. Носок ботинка нащупал небольшой выступ. Корабль набирал скорость. Ясуги подтянулся. Оставался один шаг, и матрос на палубе, обхватив Ясуги, откинулся назад. В это мгновение Ясуги перевалился через леера. С кругом, застрявшим в ногах, они оба, обнявшись, рухнули на палубу.

— Идиот! — плача, матрос ударил Ясуги по щеке. Подняв пошатнувшегося Ясуги, он сказал: «Слава богу, ты жив, слава богу...» и снова ударил его. Глаза Ясуги наполнились слезами, и он без конца повторял: «Спасибо, спасибо». За всё время службы на флоте Ясуги впервые был рад побоям. Его спас ровесник, старший матрос лет семнадцати-восемнадцати.

Сняв пропитанную мазутом и морской водой боевую форму, превратившуюся в грязь, он спустился в кубрик под мостиком эсминца. Получив порцию вина и немного успокоившись, он вспомнил про кожаный мешочек с оберегами. В нём лежали амулеты, которые его мать собирала по всей стране — в Фукуяме, в киотском Фусими Инари, в Нарита-фудо префектуры Тиба, в токийском Асакуса Каннон. Мешочек, с которым он не расставался со дня поступления в учебный отряд, остался в кармане сброшенной формы.

Вспомнив, как матросы эсминца выбрасывали за борт грязную одежду спасённых, Ясуги в одной набедренной повязке бросился на корму. Будучи спасённым последним, он не получил сменной одежды.

За кормой идущего на высокой скорости корабля бурлил белый кильватерный след. Вечернее море было тёмно-свинцовым, волны с грохотом разбивались о борт, рассыпаясь белыми брызгами.

— Есть!

Боевая форма и набедренная повязка Ясуги лежали в углу юта там же, где он их бросил. Пошарив в карманах и достав кожаный мешочек с оберегами, он заметил, что на руке всё ещё остались часы. Взглянув на циферблат, залепленный мазутом, он увидел, что стрелки замерли на отметке 14:29. Ясуги сорвал часы с запястья и со всей силы швырнул их далеко в море.

Вернувшись в кубрик, он увидел, что несколько человек блюют вокруг шпигата. Ясуги тоже внезапно почувствовал тошноту и бросился к бачку. Из желудка выходила чёрная жижа вперемешку с мелкими щепками и пробкой.

Раздали рисовые колобки. Аппетита не было, но когда он откусил кусок, оказалось очень вкусно. Вспомнилось, как во время дрейфа он не раз жалел, что перед боем оставил недоеденным свой обеденный паёк.

Ему выдали одеяло. Завернувшись в него прямо в набедренной повязке, он увидел матроса, который с улыбкой манил его рукой. Судя по всему, это был один из обитателей кубрика. Ясуги подошёл, и тот потянул его вглубь кубрика, к подвесным койкам. Там стоял ещё один матрос. Это был тот самый старший матрос, который спас его, рискуя собой. Старший матрос вложил в руку Ясуги леденец «Ятиё» со словами: «На, поешь». Только тогда Ясуги узнал, что его спас эсминец «Юкикадзэ».

— «Юкикадзэ» — счастливый корабль. Командир говорит, что пока он на мостике, мы ни за что не потонем, — бодрым голосом, с оттенком гордости, говорили двое молодых старших матросов.

В груди Ясуги защемило от одиночества. Его корабль утонул. Того самого «Ямато» больше нет.

Завернувшись в одеяло, Ясуги услышал разговоры о гибели «Исокадзэ». «Юкикадзэ» получил приказ добить тяжело повреждённый эсминец и пустил его ко дну торпедами. Экипаж «Исокадзэ» также был спасён «Юкикадзэ». В полудрёме до Ясуги донеслись слова о том, что, кажется, засекли радиосигналы вражеской подводной лодки.

— Если нас ещё раз подобьют, мы уже не спасёмся, — раздался во тьме усталый, мрачный голос.

— Если подобьют — я просто умру. Второй раз просить о спасении не стану. Умру с честью, — словно убеждая самого себя, снова и снова шептал семнадцатилетний Ясуо Ясуги.

Из десяти кораблей 2-го флота погибли линкор «Ямато», лёгкий крейсер «Яхаги» и эсминцы «Асасимо», «Хамакадзэ», «Касуми» и «Исокадзэ». Из четырёх оставшихся эсминец «Судзуцуки» получил тяжёлые повреждения и дрейфовал в неизвестном направлении. «Хацусимо», приняв на борт выживших с «Хамакадзэ» и «Яхаги», а «Фуюцуки» и «Юкикадзэ» — с «Ямато» и «Исокадзэ», направились в Сасэбо, время от времени перехватывая радиосигналы вражеских субмарин.

В этот день, 7 апреля, в историю было вписано ещё одно событие. На смену правительству Коисо пришло правительство Судзуки во главе с председателем Тайного совета, выходцем из флота Судзуки Кантаро. Состоялась церемония утверждения нового кабинета министров. Трагическое известие о гибели «Ямато» поступило в тот момент, когда министры после церемонии собрались в комнате ожидания. Зятем нового министра вооружений Тоёды Тэйдзиро был старший штабной офицер 2-го флота капитан 1-го ранга Ямамото Юдзи. Капитан 1-го ранга Ямамото сумел выбраться с мостика, но погиб, находясь в воде.

Министр флота Ёнай Мицумаса немедленно прибыл в Императорский дворец и доложил Императору о результатах боя 2-го флота.

— Ваше Величество, Объединённого флота больше не существует, — как утверждают, произнёс тогда Ёнай Мицумаса.

2-й флот, носивший на себе бремя славы и традиций Японского Императорского флота, был официально расформирован десятью с лишним днями позже, 20 апреля.

Вечером 7 апреля командующий 5-м флотом США адмирал Рэймонд Спрюэнс получил донесение о том, что 58-е оперативное соединение уничтожило большую часть соединения во главе с «Ямато».

На полётной палубе авианосца «Банкер Хилл» командующий 58-м оперативным соединением вице-адмирал Митшер лично, пожимая руку каждому, встречал возвращавшихся пилотов, радостно праздновавших потопление гигантского корабля. Плёнки с кадрами гибели «Ямато» были немедленно проявлены и пущены в кинопоказ. В водовороте возбуждения и ликования лишь вице-адмирал Митшер сохранял спокойствие. Когда один из удивлённых пилотов спросил его о причине, вице-адмирал ответил:

— «Ямато» был слишком хорошим кораблём, чтобы покоиться на дне океана.

4

Утром следующего дня, 8 апреля, в Сасэбо первым вошёл «Фуюцуки», за ним последовали «Юкикадзэ» и «Хацусимо». Отставший и пропавший без вести «Судзуцуки» получил прямое попадание в носовую часть правого борта; он продолжал бой, двигаясь задним ходом, из-за чего отбился от остальных кораблей. Из офицеров на нём никто не выжил, и под командованием главного старшины он вернулся в Сасэбо в 14:30, значительно позже остальных. Потери 2-го флота составили около 3700 человек, большую часть из которых составлял экипаж «Ямато».

Спасённых матросов, прибывших в Сасэбо, разделили на три группы: тяжелораненые, легкораненые и невредимые. Тяжелораненые и часть легкораненых были отправлены в военно-морской госпиталь, остальных же изолировали где-то на территории порта Сасэбо, чтобы скрыть факт гибели «Ямато» и других кораблей.

Помощник старшпома и палубный офицер старший лейтенант Кунимото Сидзуо также был среди спасённых на «Юкикадзэ».

Когда эсминец подходил к Сасэбо, первое, что бросилось в глаза Кунимото, — это пейзаж, разительно напоминавший город Отару на Хоккайдо. В жилых кварталах, окружавших порт Сасэбо и поднимавшихся амфитеатром, пышно цвела сакура.

Кунимото смотрел на это цветение в полном безмолвии — у него не было сил даже говорить. Сакура, которую он видел в море у Токуямы, когда они шли на смерть, была совсем не такой, как эта, которую он созерцал теперь, оставшись в живых. Взгляд на сакуру до глубины души потряс его омертвевшие чувства — чувства разбитого солдата, потерявшего почти всех товарищей и вернувшегося живым. Этот безмятежный город, украшенный цветами сакуры, показался ему ненавистным.

— Сакура... Какая к чёрту сакура!

Один из стоявших рядом матросов вдруг словно обезумел и с криками заметался по палубе.

Оказавшись в военно-морском госпитале, Кунимото к вечеру заметил, что стал плохо слышать. На следующий день общаться с ним можно было уже только письменно. Причиной стала контузия от подводного взрыва во время потопления корабля.

Из окна госпиталя было видно, как под ярким солнцем осыпаются лепестки сакуры. Кунимото, как помощник старшего офицера, находился на посту борьбы за живучесть в боевой рубке на самом нижнем ярусе мостика. Узнав, что кроме него и старшего офицера из рубки никто не спасся, он погрузился в глубокую скорбь.

Кунимото Сидзуо был среди тех, кто выжил после гибели лёгкого крейсера «Абукума» в сражении при Лейте. Будучи офицером управления зенитным огнём, после того как крейсер затонул от прямых попаданий бомб с примерно 30 тяжёлых бомбардировщиков B-24, он провёл в воде более трёх часов вместе с командиром дивизиона противоминного калибра Симидзу и другими, прежде чем их спасли. На «Ямато» он получил назначение 9 марта 1945 года.

Когда на ПБЖ в боевой рубке поступило последнее сообщение из нижнего поста управления непотопляемостью: «Затапливает! Да здравствует Император!», старший помошник Номура отправился наверх, на мостик, сказав, что не знает, жив ли командир корабля, находившийся на посту ПВО на самом верху надстройки.

К началу третьего часа дня крен достиг 35 градусов, и Кунимото со своими подчинёнными едва держались на ногах, вцепившись в столы. Когда он раздавал подчинённым ёкан и лимонад, из рулевой рубки — тамбура перед боевой рубкой — открыв стальную дверь, выбежало около десяти человек.

— Только что передали: «Всем покинуть корабль!» Все наверх! — кричали они наперебой.

Сказали, что приказ поступил по переговорной трубе из рулевой рубки.

Единственным выходом из боевой рубки был люк в полу диаметром около 60 сантиметров. Кунимото пропустил всех подчинённых через люк вниз и сам покинул рубку. Матросы бросились к выходу на верхнюю палубу обычным маршрутом.

— Стой! — крикнул он, но никто не обернулся, видимо, не услышав. Кунимото решил просто выбраться за пределы мостика. К счастью, люк, ведущий на палубу зенитных автоматов, оказался открытым. В нём застрял один матрос. При крене свыше 40 градусов палуба стала стеной, а стена — почти потолком. Вытолкнув матроса, Кунимото выбрался наружу, и в этот самый миг стена воды поднялась и швырнула его в море.

Очнувшись глубоко под водой и всплыв на поверхность, Кунимото обнаружил, что корабля уже нет. На волнах покачивались лишь несколько голов в пропитанных мазутом боевых фуражках. Из-за контузии от подводного взрыва погребов боезапаса голова раскалывалась от боли. Превозмогая боль, он осмотрелся и увидел неподалёку лица старпома Номуры и командира дивизиона ПМК Симидзу.

— Старший помошник здесь! Уцелевшие, ко мне! — во весь голос закричал палубный офицер Кунимото. Вода в Восточно-Китайском море в начале апреля была ледяной, зубы отбивали дробь. Окружив раненых, они образовали круг, и Кунимото был потрясён тем, как мало их оказалось. Мысль о том, сколько же человек из трёх тысяч трёхсот членов экипажа смогли выжить, наполняла его мраком.

Кунимото провёл около полумесяца в военно-морском госпитале Сасэбо, после чего его перевели в госпиталь в Бэппу. Сакура в Бэппу к тому времени уже почти облетела.

Микаса Ицуо, также спасённый «Юкикадзэ», получил лишь набедренную повязку и одно одеяло.

— Эй, это же Микаса! — неожиданно окликнул его матрос с «Юкикадзэ». Это был главный старшина Кодзима, его сокурсник по артиллерийскому училищу.

— Досталось же вам, — с сочувствием произнёс Кодзима, глядя на вывихнутое правое плечо и сломанную ключицу Микасы.

При высадке в Сасэбо Кодзима отдал Микасе свою форму. Он был чуть ниже ростом, но в том же звании. Микаса попытался надеть куртку, но из-за боли в правом плече не смог просунуть руку в рукав и так и сошёл на берег, держа её в одной руке. Способным передвигаться приказали пешком идти до военно-морского госпиталя, и они начали подниматься по склону холма.

На головы Микасы и его товарищей медленно падали лепестки сакуры. Деревья по обе стороны дороги были в полном цвету.

— Я жив...

Только увидев сакуру, он по-настоящему осознал, что остался в живых.

По левой стороне дороги располагался военно-морской госпиталь. Несколько женщин в шароварах-момпэ, работавших за оградой, молча провожали взглядами Микасу и остальных, медленно бредущих в гору. Женщины безмолвно смотрели на тех, кто брёл босиком по каменистой дороге, на полуголых матросов и на тех, кто шёл, опираясь на плечи товарищей. Почувствовав на себе их взгляды, Микаса не только ощутил радость спасения, но и острое, унизительное чувство собственной ничтожности — чувство солдата разгромленной армии.

У ворот военно-морского госпиталя скопились раненые, пришедшие раньше.

— Говорят, нас не пустят. Приказано возвращаться на пирс, — сказал кто-то.

Очевидно, госпиталь не мог принять раненых, так как не желал огласки того, что это экипаж потопленного «Ямато», и отправил их обратно на место высадки. Микаса и остальные поплелись обратно под гору.

У пирса была ошвартована баржа. Всех погрузили на неё и на буксире переправили на остров напротив порта. На острове не было ни души, ни даже бродячей собаки. Стояли лишь пустые, гулкие бараки.

Во дворе барака росло несколько молодых деревьев сакуры, усыпанных нежными цветами. Всего собралось около 80 человек. Пока они отдыхали во дворе, с пирса поднялись санитары и медбрат.

Спустился вечер. Утром Микаса съел галеты на «Юкикадзэ», но в обед маковой росинки во рту не держал. Со двора барака было видно море — спокойное весеннее море. Казалось невероятным, что ещё вчера здесь погиб «Ямато». Неужели всё это был лишь дурной сон? Всё случившееся казалось нереальным. Но острая боль в вывихнутом плече и ключице возвращала к реальности. Это была война. «Ямато» сгинул без следа.

В барак занесли матрасы, обустраивая временный лазарет. Столы для еды вынесли во двор, и ужинали они под ветвями сакуры. На столы падали лепестки. После еды на Микасу навалилась свинцовая усталость.

Вернувшись в барак, он рухнул на матрас, брошенный прямо на доски пола. Рядом лежал человек, с ног до головы замотанный в бинты. Раненые лежали вповалку, как туши тунца. Все хранили молчание. Сосед Микасы, сплошь покрытый бинтами, источал зловоние гноя. Микаса снова и снова оглядывался, но не видел ни одного знакомого лица. Это беспокоило его с самого момента высадки. Из 80 человек его дивизиона рядом не было никого. Не было мичмана Токуды. Не было и 40-летнего резервиста Ямады Минору, у которого осталась семья. Неужели выжил только он один? Тревога всё больше охватывала Микасу.

В бараке находились матросы моложе его. Те, что пободрее, без умолку болтали о бое. Но большинство молчали, как рыбы. Медбрат обтёр им уши и глаза от мазута — на этом лечение закончилось, так как тяжелораненые были в приоритете.

Не выдержав гнетущей тишины, Микаса обратился к соседу:

— Эй, браток, ты кто такой будешь?

— Интендантская служба... Маруно Сёхати, — ответил тот тихим, измождённым голосом.

Микаса, никогда не промышлявший незаконным заимствованием провизии, с интендантами дел не имел. На этом их разговор оборвался. Сил говорить больше не было. С того дня и вплоть до 1948-1949 годов Микаса ни словом не обмолвился ни о войне, ни о том, что служил на «Ямато». Лишь однажды, встретив человека из Осаки, он упомянул Ямаду Минору в надежде найти его родственников. На боевом посту Микасы никто не был ранен, и Ямада тоже должен был прыгнуть в море, но в Сасэбо его не оказалось. Ямада, в гражданской жизни торговец антиквариатом из Осаки, с трудом осваивал флотские премудрости и до последнего тосковал по гражданке, но именно это и импонировало Микасе.

Наступила ночь. Воцарилась тишина, глухая, как на дне мутного болота. В ту ночь Микаса уснул мёртвым сном, ни о чём не думая. Спал без сновидений, словно провалился в небытие. На следующее утро он проснулся от боли в плече. Очередь на осмотр дошла до него только после полудня. Из-за упущенного времени вправить сустав оказалось непросто. В этом временном лазарете он провёл около десяти дней. Всё это время Микаса изнывал от одиночества — вокруг не было ни одного знакомого лица.

Спустя десять дней его перевели в военно-морской госпиталь Сасэбо, а на следующий день на поезде отправили в госпиталь в Бэппу. Маруно Сёхати тоже поехал с ним, но Маруно положили в вагон, устланный татами, а Микаса ехал сидя в обычном вагоне. В Бэппу их разместили в разных палатах, и больше они не встречались.

На станции Бэппу прохожие с подозрением косились на странную фигуру Микасы: верхняя половина туловища была закована в гипс, а куртка военно-морской формы была надета только на левую руку.

Одежду Маруно Сёхати, которого везли в Бэппу лёжа в вагоне с татами, пометили «красной биркой». При обширных ожогах «красная бирка» означала, что медицина бессильна и лечение прекращается. В Бэппу он провёл два месяца.

Однажды его навестили родственники. Всё должно было держаться в строжайшей тайне, но поскольку его сестра владела гостиницей и кинотеатром, информация дошла до неё без искажений.

Через два месяца Маруно вернулся в Курэ. Спустя пару дней он отправился в военно-морской госпиталь Курэ, где стал составлять меню.

Окончание войны застало его в Курэ. В связи с приходом американских войск госпиталь пришлось освободить, и весь персонал перевели в учебный отряд в Отакэ.

Демобилизовали его в феврале следующего года. До этого момента в госпитале нужны были повара, а поскольку постоянно прибывали репатрианты, Маруно оставили на службе. Будучи в учебном отряде Отакэ, он случайно столкнулся с Микасой перед кинотеатром.

Когда Микаса окликнул его, Маруно воскликнул от удивления:

— Так вы живы?!

— Ты чего несёшь? Это ж ты в Сасэбо дышал на ладан. А теперь вон какой красавец, лицо чистое, волосы отросли!

На «Ямато» они даже не знали о существовании друг друга, но теперь, пройдя вместе через грань жизни и смерти, хлопали друг друга по плечам, как старые друзья.

Хосоя Таро был спасён эсминцем «Фуюцуки». По его воспоминаниям, их поместили в карантинный инфекционный барак на острове Урагасира.

Как только Хосоя прыгнул в воду, его мгновенно затянуло в водоворот. Задыхаясь, он снова и снова глотал морскую воду. От этого становилось чуть легче, но удушье тут же накатывало с новой силой. Когда взрывом его швырнуло в глубину, дно океана показалось ему багрово-красным.

«Прямо как на цветной картинке», — пронеслось в голове. Неизвестно, сколько прошло времени и что именно произошло, но он очнулся от пронизывающего холода. Он качался на волнах в мазутном море. Попытался пошевелиться, но ноги онемели и не слушались. Двигалась только левая рука. О существовании правой он помнил лишь теоретически — она ничего не чувствовала. Оглядевшись, он не заметил поблизости никаких обломков. Грeбя одной левой рукой, он кое-как удерживался на высоких волнах зыби. Когда его поднимало на гребень, он видел закоченевшие фигуры матросов, похожие на чёрные комки мазута. Течение снесло его к группе из десяти с лишним человек.

— Звание, имя?! — крикнул кто-то. Рядом с кричавшим дрейфовал начальник штаба Морисита. Раньше, когда Морисита был командиром корабля, Хосоя служил при нём вестовым.

Хосоя промолчал. Некоторые называли себя, но у него не было сил даже открыть рот.

«Ну уж если помирать, так рядом с начальником штаба», — решил он и, слабо загребая левой рукой, подплыл поближе к адмиралу.

Спустя довольно продолжительное время неподалёку прошли «Юкикадзэ» и «Фуюцуки». С палубы кричали, сбрасывая какие-то деревянные ящики. Ему почудилось слабое: «Ждите!». Но оба эсминца удалились.

Вскоре «Фуюцуки» снова приблизился. Все, кто был рядом, поплыли к нему. Но Хосоя остался на месте. Даже если он доплывёт до борта, одной левой рукой наверх не взобраться. Оглядевшись, он увидел, что чуть поодаль начальник штаба Морисита и ещё один человек не пытаются плыть, а безвольно качаются на волнах.

Внезапно от кормы «Фуюцуки» отделился моторный катер и пошёл прямиком на Хосою. Тот не верил своим глазам. Подойдя вплотную, катер быстро поднял на борт начальника штаба и второго матроса, после чего резко дал ход, оставив Хосою одного. Хосою охватила паника. Другого шанса не будет!

— Э-эй, здесь тоже свои! — закричал он в отчаянии.

Услышали его или нет, но с кормы катера бросили конец. Левой рукой Хосоя с трудом поймал трос. Катер прошёл метров десять и остановился, подтягивая его к борту, после чего матросы втащили Хосою внутрь. Начальник штаба Морисита лежал на палубе, и нельзя было сказать, жив он или мёртв. Второй спасённый, казавшийся совершенно обессиленным, был похож на адъютанта Исиду Цунэо. «Всё ясно, — подумал Хосоя. — Катер с "Фуюцуки" спустили специально за адмиралом». В катере было всего трое спасённых. Стало быть, он сам оказался тут просто «в нагрузку». Но ему было всё равно — главное, что его вытащили.

С моторного катера Хосоя перебрался на борт «Фуюцуки» и спустился во внутренние помещения. В кубриках для спасённых приготовили ситро, воду и галеты. В лазарете врач лишь мельком взглянул на его неподвижную руку и сухо бросил:

— Вывих. Это и за ранение-то не считается.

Хосоя выпил лимонад. Ничего вкуснее в жизни не пробовал. Это была газировка «Мицуя». Хотелось ещё.

Снаружи поднялась суматоха. В помещение одного за другим заносили людей, с ног до головы обмотанных бинтами. Говорили, что это экипаж, получивший тяжёлые ожоги от попадания в котельное отделение, когда эсминец подошёл к потерявшему ход «Касуми».

— Больно... Воды, дайте воды... — стонали они. Один из них подполз в угол комнаты за водой. Сделав глоток, он пробормотал:

— Ах, как вкусно... — и на этом испустил дух.

За ту ночь умерло несколько человек. Один из спасённых так и лежал бревном, не в силах даже назвать своё имя. Хосоя подполз к нему — тот еле дышал.

Посреди ночи вывихнутая рука разболелась так, что Хосоя не сомкнул глаз.

По прибытии в Сасэбо их поместили в инфекционный карантинный барак на острове Урагасира, где взгляд Хосои сразу приковали деревья сакуры. Ветви утопали в цветах. Сплошное море цветущей сакуры навевало удивительное умиротворение. Глядя на неё, Хосоя почувствовал тоску. «И зачем я выжил?» — думал он. Ту ночь он провёл, прислонившись к стене и впадая в забытье. На следующее утро, когда принесли еду, его правая рука окоченела, как палка. Он молча поел левой. Во время обхода врач не оказал ему никакой помощи. Хосоя так и сидел в одиночестве, привалившись к стене. Знакомых не было. Неужели с его боевого поста никто не спасся? Пусть его не лечат, но, возможно, стоит радоваться хотя бы тому, что ему позволили здесь находиться. И обед, и ужин он молча ел левой рукой. Ночью снова спал урывками, прислонившись к стене. Так прошло пять дней.

Опухшая правая рука стала твёрдой, как бетон. После полудня на пятый день состоялся обход главврача госпиталя. Хосоя бросился ему наперерез и с возмущением потребовал объяснить, почему его не лечат. Все вокруг опешили от того, что рядовой вдруг посмел так повысить голос. Но Хосое было уже всё равно. Это были его первые слова с момента прибытия в карантинный барак. С самого утра он был на взводе.

— Молчать, щенок! — рявкнул военврач, едва не набросившись на него с кулаками. Однако главврач осадил его:

— Ладно, довольно. Обход окончен. Ложись туда, — он указал на стол для пинг-понга.

Взглянув на руку Хосои, главврач, казалось, был поражён. При малейшем движении боль была такой, что темнело в глазах.

— Мясо уже намотало на кость. Кость-то мы вправим, но вот будет ли рука работать как прежде... — пробормотал он. Затем Хосое сунули под нос маску с эфиром, и он потерял сознание.

Сустав вправили, но из-за того, что рука пять дней оставалась без движения, она полностью парализовалась. Ему приказали ехать на горячие источники в Бэппу и лечиться там.

Сначала его определили в военно-морской госпиталь Камэгава в Бэппу. Там было полно врачей и красивых медсестёр. Хосоя наконец-то почувствовал, что вернулся на гражданку. Но через пару дней пришёл военврач и заявил:

— Отправляйся во временный лазарет.

Хосоя был недоволен: только-только попал в нормальный госпиталь — и на тебе. Но пришлось подчиниться. Впрочем, лазарет оказался огромной гостиницей, где можно было купаться в горячих источниках с утра до вечера. Ему предписали принимать ванны до тринадцати раз в день и сосредоточиться на лечении руки. Каждый день он отмокал в воде до размягчения кожи и разминал руку. Постепенно функции стали восстанавливаться. Ему захотелось поскорее вылечиться и вернуться в учебный отряд. Он нещадно массировал плечо, и в конце концов смог поднимать руку до уровня плеча.

15 июня он получил месячный отпуск. Хосоя собирался в Осаку, но из-за бомбардировок город был закрыт, поэтому он поехал к родственникам в Годзё, префектура Нара.

15 июля, по окончании отпуска, он прибыл в военно-морской госпиталь Курэ. Кроме лечащего врача к нему подошёл начальник госпиталя. Сверившись с документами, он спросил:

— Вы с «Ямато»?

Врачи долго осматривали его руку, о чём-то шушукались, а затем обвязали её верёвкой, перекинули верёвку через балку под потолком и потянули. Хосоя едва не взвыл от боли. И немудрено: рука не поднималась выше плеча, а её силой вытянули вверх, заставив его повиснуть на перекладине. Все стояли и смотрели. Около часа Хосоя висел на турнике, обливаясь холодным потом, под их пристальными взглядами. Когда час истёк и руку опустили, врачи сказали:

— Ну, теперь всё будет в порядке. Прошу прощения за неудобства, — и удалились.

Хосоя смотрел им вслед с ошарашенным видом. Помогла ли эта экзекуция или нет, но через два дня его выписали.

Примерно в то же время адмирал Морисита Нобуэй был назначен начальником учебного отряда в Курэ. Хосоя случайно столкнулся с ним на плацу. Оба были одни.

— Зайди-ка ко мне в кабинет, — сказал Морисита. Хосоя последовал за ним.

Войдя в кабинет, Морисита предложил ему сесть.

— Как здоровье? — спросил он. Хосоя вкратце доложил о событиях после прибытия в Сасэбо.

— Вот как. Досталось же тебе, — Морисита на мгновение прикрыл глаза. — Хосоя, официально я ничем помочь не могу, но если что понадобится — обращайся.

— Есть, — коротко ответил Хосоя.

На следующий день Хосою освободили от всех нарядов. Его обязанностью стало лишь водить людей в горы копать бомбоубежища. Целыми днями он просто наблюдал, как матросы долбят пещеры зубилами, кувалдами и взрывчаткой.

В военной базе Курэ не было мазута, и те немногие уцелевшие корабли были превращены в плавучие зенитные батареи, укрытые в тени островов. Корабли, некогда блиставшие в рядах Объединённого флота, теперь лишь бессмысленно влачили своё существование; их палубы засадили соснами и кедрами, пытаясь скрыть от глаз противника. Однако американские лётчики, судя по всему, были прекрасно осведомлены: они сбрасывали листовки с издевательским текстом:

«МЫ ПРИЛЕТЕЛИ НЕ БОМБИТЬ. ДЕРЕВЬЯ НА ВАШИХ КОРАБЛЯХ ЗАСОХЛИ. ПОЖАЛУЙСТА, ПОСАДИТЕ НОВЫЕ».

В конце июля Хосою вызвали к начальнику отряда.

— Хосоя, с 15 августа ты назначен адъютантом при одном из принцев крови, — сообщил Морисита.

Продолжись война, неизвестно, как сложилась бы судьба адъютанта Хосои. Но именно 15 августа Япония капитулировала.

Вместе с Хосоей Таро на борт «Фуюцуки» подняли и Гото Тораёси. Когда корма «Ямато» начала уходить под воду, Гото собрал своих подчинённых, и они выкурили по сигарете на прощание. Затем он скомандовал:

— Слушай мою команду! Как окажемся в воде, хватайтесь за маты татами — это будут наши спасательные круги!

Татами, которыми были обложены 25-мм зенитные автоматы дополнительной установки возле кормового флагштока, сняли, как только корабль дал сильный крен. За один мат могли ухватиться трое. Поскольку они были обшиты самой плотной парусиной №1, воду они почти не впитывали.

Гото и его люди бросились в море, уже держась за татами.

— Нас будет затягивать в воронку, держитесь за маты крепче! — предупредил Гото.

Оказавшись метрах в двухстах-трёхстах от «Ямато», он обернулся и увидел, что правый борт красного днища усеян людьми. Вскоре раздался чудовищный взрыв. Однако на этот раз группу Гото не затянуло в водоворот. Когда на поверхность моря градом посыпались металлические осколки, они укрылись под матами. Оказавшись под водой, Гото, как и большинство выживших, увидел, что всё вокруг озарено багровым светом. Когда они снова вынырнули, то увидели, как «Грумманы» непрерывно расстреливают море из пулемётов. Однако в их сторону не полетел ни один самолёт. По воспоминаниям Гото, на «Ямато» произошло два взрыва. Поскольку большинство выживших потеряли сознание от первого подводного взрыва, его свидетельство является крайне ценным.

В поясном кармане Гото хранил завёрнутые в промасленную бумагу наручные часы и 80 иен. Оказавшись на «Фуюцуки», он посмотрел на часы — стрелки замерли на 14:40. У Микасы часы остановились чуть после 14:00, у Ясуги — в 14:29. Вероятно, эта разница зависела от того, попал ли человек в водоворот.

«Фуюцуки» подошёл ближе, но корабль продолжал движение, и схватиться за трос было непросто. Когда Гото замешкался, с палубы рявкнули:

— Соберись, твою мать! Шевели поршнями!

Гото ухватился за штормтрап и канат, обмотал его вокруг себя и наконец выбрался на палубу. Только тут он заметил, что ранен в ногу — из раны хлынула кровь. Ему велели идти в лазарет; спустившись, он увидел, что всё помещение забито ранеными.

— Звание, фамилия?! — спросили его.

В этот момент какой-то человек, с головы до ног замотанный в бинты, закричал:

— Воды! Дайте воды!

«Должно быть, тяжёлые ожоги», — подумал Гото. Как выяснилось позже, это был Сёхати Маруно. Впрочем, Гото узнал об этом лишь после войны, когда они встретились.

Портвейн и виски, видимо, уже закончились, поэтому Гото ничего не досталось. После перевязки он вышел в коридор, где его окликнули:

— О, так ты жив?

Это был его сокурсник из высшего артиллерийского училища. Он отвёл Гото в свой кубрик и угостил леденцами «Сэннинрики». Съев конфету, Гото наконец-то почувствовал, что возвращается к жизни. Из тех, кто держался за татами у автоматов №9 и №10, двое не выжили. Это были старший матрос Мукаигава Кэнго из префектуры Хиросима и главный матрос Като Сусуму из Нагои — сын священника, выпускник педагогического училища. Оба не умели плавать.

Поднявшись на палубу, Гото заступил на вахту. Товарищ предупредил его о наличии поблизости подводных лодок и попросил помочь с наблюдением. Спасательная операция была прекращена, но Гото не покидало чувство, что в море всё ещё плавают люди с «Ямато». В завывании ветра ему чудились крики «Помогите...», и он до боли в глазах вглядывался в ночное море.

Поздно ночью Гото уснул на юте. Он лёг, но проснулся от пульсирующей боли в ноге.

После прибытия в Сасэбо его, как и Хосою, перевели в карантинный барак. Спустя некоторое время один из матросов отправлялся в Курэ, и Гото передал ему записку:

— Передай это служащей клуба «Кайюся» в учебном отряде.

На клочке бумаги был написан адрес его родителей в префектуре Симанэ и короткая фраза: «Срочно вышлите личную печать». Гото был хорошо знаком с госпожой Уэдой, служащей «Кайюси». Он рассудил, что просьба прислать печать даст родителям понять, что он жив.

Интендант Омори Гиити незадолго до полудня 7 апреля услышал по переговорной трубе:

— Вижу три самолёта противника, слева по носу!

Перед Омори полукругом стояло высшее командование: командир корабля Аруга, командующий Ито, начальник штаба Морисита. Будучи ведущим журнал боевых действий при штабе на главном мостике, Омори был обязан фиксировать всё, что происходило во время боя. Голоса из переговорной трубы принадлежали сигнальщикам. Увидев, что командир и начальник штаба смотрят в иллюминаторы на левый борт, Омори тоже выглянул наружу. Далеко в небе он увидел серебристые искры пролетающих вражеских самолётов. Омори записал: «Три самолёта противника слева по носу». Это была единственная запись о ходе боя, сделанная Омори.

Для него это было боевое крещение. Сделав эту единственную запись, он больше не написал ни строчки. Не то чтобы он не хотел писать — просто масштаб развернувшегося сражения был таков, что он совершенно растерялся и был не в силах фиксировать происходящее.

Вскоре последовал первый удар по корме. Матрос, который должен был вести записи в кормовом посту так же, как Омори на мостике, поднялся наверх с чёрным лицом, словно только что вылез из дымовой трубы. Это был сменщик Омори, главный матрос интендантской службы Кавабата.

— Прямое попадание в помещение интендантской службы на корме! — доложил он с побледневшим лицом.

С началом боя интенданты, привыкшие к бумажной работе, оказались совершенно беспомощны. Сначала Омори думал: «А, так вот оно как бывает», потом: «Ого, опять летят», а под конец просто стоял в оцепенении. Когда бой достиг апогея, некоторые молодые офицеры таращили глаза от ужаса, из носов у них текли сопли. Омори решил, что для него паниковать тем более простительно. К тому же здесь было полно начальства. А самым главным среди них был бывший командир корабля, начальник штаба Морисита — так все говорили. Омори решил, что если будет держаться поближе к начальнику штаба, то останется в безопасности. Рассказы о мастерстве, с которым Морисита управлял кораблём во время сражения в заливе Лейте, Омори, прибыв на «Ямато», слышал от старослужащих по сто раз на дню. Поэтому он старался держаться поблизости, стараясь при этом не путаться под ногами.

Противник атаковал смешанными группами истребителей, пикировщиков и торпедоносцев.

— Блестящая работа. И прицеливание, и уклонение от огня — выше всяких похвал, — с усмешкой похвалил врага начальник штаба Морисита. Стоявший рядом штурман Мотэги отозвался:

— При такой видимости, словно нас накрыли пиалой, стрелять прицельно невозможно.

— Да, в море Сибуян погода, конечно, была ясной. Но по сравнению с тем боем они явно поднаторели. Выдающееся мастерство, ничего не скажешь.

Слушая этот диалог, некоторые молодые офицеры хмурились, считая подобные речи начальника штаба неподобающими, но Омори восхищался хладнокровием адмирала. Те самые молодые офицеры, которые ещё недавно сопливили от страха, теперь строили из себя героев — это казалось Омори смешным.

Начальник штаба Морисита не стоял на месте, то и дело поднимаясь к командиру на пост ПВО. Когда левый крен перестал выравниваться, он обронил:

— Может, в следующий раз подставить им под торпеды правый борт?

Это должно было уменьшить крен, но подставляй правый борт или нет — торпеды кучно ложились в корму.

Вскоре Омори услышал обрывок разговора Мориситы с командиром по телефону.

— Аруга, дело дрянь. Нам конец.

По крайней мере, так услышал Омори. Как только до него дошёл смысл этих слов, он пулей выскочил с мостика. Позже он признавался, что, возможно, был первым, кто покинул «Ямато».

Однако бегство с корабля в числе первых не гарантировало спасения. Судя по рассказам выживших, многие из тех, кто первыми бросил свои посты, в итоге поплатились за это жизнью.

Омори смыло огромной волной, и он потерял сознание. Очнулся он в кромешной темноте под водой. Вероятно, с момента взрыва прошло немало времени, но самого взрыва он не помнил. Сознание было мутным, он даже не понимал, жив он или мертв. Уроженец Сёдосимы, Омори плавал отлично, не хуже каппы. Но он понимал, что борьба с такой сильной волной приведёт лишь к полному истощению, поэтому решил отдаться на волю стихии. Вдруг кто-то схватил его за ногу. Оглядевшись, он увидел сбившихся в кучу людей — чёрные головы то появлялись, то исчезали в волнах. Те, кто не умел плавать, мёртвой хваткой цеплялись за соседей, утаскивая их за собой на дно. Омори потянули вниз. Погружаясь, он медленно, но сильно оттолкнул человека ногой. На мгновение ему стало жаль его, но это была борьба не на жизнь, а на смерть. Уйти на дно вместе с ним он не мог. Едва вынырнув на поверхность, он тут же получил захват со спины и снова ушёл под воду. Вырвавшись, он отплыл подальше. Качаясь на волнах, он осмотрелся. Рядом плавал трап. Омори ухватился за него и начал подсовывать под него все попадавшиеся под руку обломки, увеличивая плавучесть. Вскоре он уже вполне уверенно держался на трёхметровом трапе.

Вдалеке показался эсминец. Один из матросов, находившийся чуть впереди Омори, отчаянно поплыл к кораблю. Но Омори, оценив расстояние, решил, что не доплывёт. Если он растратит все силы и не доберётся до эсминца — это конец. Он берёг энергию.

Начало темнеть. Эсминец подошёл ближе. Омори понял: это его последний шанс. Бросив трап, он поплыл изо всех сил, держа курс прямо на нос эсминца. Если его раздавят форштевнем — значит, такова судьба, оставалось лишь уповать на удачу. Повезло — он ухватился за трос. Пока Омори дрейфовал на трапе, он видел, как люди срывались с канатов и падали обратно в море. Он намотал трос на руку, но подняться не смог. Тело налилось свинцом. Он накинул ещё одну петлю. Внезапно эсминец дал ход. Омори поднял глаза: в сумеречном небе всё ещё кружили вражеские самолёты. Эсминец начал выписывать противозенитные зигзаги. Омори тащило по волнам на привязи.

Наконец с палубы раздалось:

— Эй, тут кто-то болтается!

Его вытащили на борт вместе с тросом.

Омори спас эсминец «Юкикадзэ».

Все кубрики были забиты битком. Он, насквозь промокший, пошёл искать свободное место. Открыл дверь в каюту, похожую на офицерскую: никого. Внутри стояла койка. Он стянул с себя пропитанную мазутом и морской водой форму, снял набедренную повязку и, совершенно голый, забрался под одеяло. Его бил озноб. На столе он заметил бутылку портвейна «Акадама». Недолго думая, Омори опустошил её до дна. Вино было восхитительным. Захмелев, он уснул богатырским сном.

— А ну подъём!

Сколько прошло времени, он не знал, но кто-то грубо тряс его за плечо. Над ним стоял молодой офицер.

— Ты цел и невредим. Живо в лазарет, будешь помогать! — рявкнул он.

— Найдётся набедренная повязка? — спросил Омори. Офицер кинул ему повязку типа «эттю». Нацепив её, Омори в таком виде отправился в лазарет.

В лазарете раздавались стоны. Здесь лежали люди с выпущенными пульсирующими кишками, с оторванными руками и ногами. Едва он вошёл, врач крикнул:

— Эй, ты, в повязке, здоровяк! Иди сюда.

Врач сунул ему в руку хирургическую пилу.

— Пили ногу вот отсюда!

Омори, естественно, опешил.

— Ты что, хочешь, чтобы твой товарищ умер?!

Так Омори впервые в жизни пилил живую человеческую плоть.

По прибытии в Сасэбо Омори тоже отправили на остров. Знакомых не было. Никто с ним не заговаривал.

Сколько дней он провёл на этом острове, Омори не помнит. За один день, 7 апреля, произошло слишком много всего. Он целыми днями сидел в ложбинке и тупо грелся на солнце.

Когда он вернулся в Курэ, ему поручили заниматься бумажной волокитой, связанной с расформированием экипажа. Но Гиити Омори, прослуживший на «Ямато» менее четырёх месяцев, почти ничего не знал о своём корабле.

Окутани Мисао также был спасён «Юкикадзэ». Его боевой пост, башня главного калибра №3, был разделён на три отсека: левое, правое и центральное орудийные отделения.

До самого погружения орудия Окутани не сделали ни единого выстрела. Бой шёл в условиях плохой видимости. В отличие от малокалиберных зенитных автоматов, для главного калибра было слишком поздно открывать огонь, когда самолёт внезапно выныривал из облаков. Всю битву они вращали многотонную башню, но приказа «Огонь!» так и не дождались. По переговорной трубе поступали лишь обрывочные сведения, и они сидели в неведении, теряя драгоценное время впустую.

Наконец поступил приказ застопорить третью башню. Едва они это сделали, как раздалась срочная команда:

— Возгорание в кормовой части авиационной палубы, расчёту башни №3 немедленно приступить к тушению!

Судя по всему, взрыв произошёл где-то между погребом противоминного калибра и снарядным погребом главного калибра. Окутани попытался пустить воду в погреб противоминного калибра, но система не сработала. Открыв люк, он увидел, что вода доходит почти до пояса. О тушении не могло быть и речи; выбравшись наружу, он прыгнул в море. Из-за нараставшего крена на левый борт тяжёлый бронированный люк заклинило, и из правого отделения башни №3 не спасся ни один человек.

Окутани подобрал «Юкикадзэ». Обмотав трос вокруг руки и вцепившись в него зубами, он вскарабкался по борту. На палубе с обеспокоенным лицом стоял сигнальщик Увако Масаёси.

— Слава богу, вы живы. А то я бы не смог приехать в гости в Нару, — сказал Увако, приходившийся дальним родственником его матери.

Окутани снял форму и получил одеяло и набедренную повязку. Свернувшись калачиком в коридоре, он почувствовал, как его неумолимо клонит в сон.

— Не спать! Уснёшь — умрёшь! — слышал он сквозь дремоту, но сон был сильнее. Хотелось уснуть и не просыпаться.

— Эй, выпей!

Один из матросов «Юкикадзэ» сунул ему кружку с какой-то жидкостью. Окутани выпил залпом. Это было виски. Обжигающая жидкость разлилась по желудку, и он наконец пришёл в себя.

Палуба и коридоры были покрыты линолеумом, на котором образовалась скользкая каша из масла и крови. Эсминец был похож на плавучий госпиталь.

— Мы пойдём на Окинаву? — со вздохом спросил сидевший рядом матрос.

— Похоже, нас опять атакуют торпедами... — пробормотал другой.

Из динамиков громкой связи раздалось: «Наш корабль берёт курс на Сасэбо».

В Сасэбо их высадили на какой-то остров. У Окутани была разбита голова, но медицинскую помощь ему не оказали.

На острове решили послать вестового в Курэ, чтобы хоть кто-то из командования (от мичмана и выше) сообщил о том, что они живы. Жребий выпал мичману Сакаки. Тот отправился в Курэ и затем вернулся в Сасэбо. Но после войны, спустя более 30 лет, о его судьбе так ничего и не было известно.

Для спасённых матросов сакура стала символом самых разных, противоречивых чувств.

Хори Сигэнобу, наводчик 25-мм зенитного автомата из 13-го отделения 8-го дивизиона, отчётливо помнит лишь то, как после высадки в Сасэбо он почувствовал под ногами землю, и как неподалёку от женщин в шароварах-момпэ цвело целое море сакуры. Началась перекличка спасённых:

— 13-е отделение 8-го дивизиона, выйти из строя!

Хори вышел вперёд. Обернувшись, он оторопел: никого не было. Ни один человек из его боевой группы, с которыми он ещё вчера делил хлеб и соль, не выжил. Тот факт, что он остался в живых один, казался ему поистине непостижимым. Призванный в 1944 году, Хори прибыл на «Ямато» совсем недавно, 2 января 1945 года.

И Хори Сигэнобу, и Идзумото Томэо, оператор РЛС № 22, были спасены «Юкикадзэ». Идзумото, получивший осколочные ранения головы и поясницы, оказался в карантинном бараке на острове.

— Когда я смотрел на сакуру через окно госпиталя, слов не было. Слёзы текли сами собой. Я вернулся живым, но теперь меня снова пошлют на смерть. Почему мне не оторвало ногу или руку? Тогда бы на войну больше не забрали.

Нас ведь учили: умереть за страну — это долг. Смерть в бою считалась естественной. Но когда однажды едва не погибаешь вместе с «Ямато», вся воля к жизни, вся воля к борьбе улетучивается. Глядя в окно на сакуру, я думал только об одном: почему мне не оторвало руку? Почему не оторвало ногу?

Идзумото, спасённый на «Юкикадзэ», корчился от невыносимой боли в голове и пояснице. Ползком он добрался до военврача. Лазарет был забит тяжелоранеными, халат хирурга был пропитан кровью.

— Ты же, вроде, живой! — рявкнул на него врач.

Люди умирали один за другим. Трупы уже не помещались в душевой и лежали вповалку прямо в коридоре. Перешагивая через мёртвые тела, Идзумото пополз обратно в кубрик.

Из изолятора на острове его перевели в другой военно-морской госпиталь, где он провёл около месяца. Затем он поступил в школу радиолокации при авиабазе Ацуги в префектуре Канагава в качестве курсанта высшего курса. Объявление Императора о капитуляции застало его на наблюдательном посту в Курихаме.

Когда он услышал по радио речь Императора, он не почувствовал, что война закончилась. «Нас перебьют американцы», — подумал он. По его словам, тогда так думали все матросы.

Но наступил сентябрь, их не убили, и Идзумото вернулся в свою родную деревню Носэгава, что недалеко от горы Коя-сан. При демобилизации ему выдали одно одеяло и несколько банок консервов.

До войны его семья делала сублимированный тофу, но после поражения спрос упал, и Идзумото занялся лесозаготовками. Сейчас он работает в местной администрации деревни Носэгава.

Все пятеро братьев Идзумото были призваны на фронт. Самому Томэо было 21, когда он попал на «Ямато».

После войны, когда он как-то завёл разговор о гибели «Ямато», один из односельчан бросил:

— Столько людей погибло, а ты почему живым вернулся?

Тот человек был намного моложе Идзумото и, разумеется, на войне не был. С тех пор Идзумото дал себе зарок никогда больше не упоминать о «Ямато».

Вечером 8 апреля Такахаси Хироси находился в карантинном бараке в Сасэбо. Слухи донесли, что Омотэ Сэнносукэ из эксплуатационной службы тяжело ранен. Такахаси отправился на его поиски в палату для тяжелораненых.

В своё время Такахаси был инструктором у призывника из педагогического училища Омотэ. Тот служил на «Ямато» с июля 1943 года. Омотэ был красивым парнем, его манеры выдавали хорошее воспитание.

Когда Такахаси вошёл в палату, в нос ударил спёртый, тяжёлый запах гниющей плоти. Омотэ лежал недалеко от входа. Ему ампутировали обе ноги, культи были обмотаны какими-то трубками.

— Омотэ, держишься? Ну и досталось же тебе, — сказал Такахаси.

— Жарко мне... — прошептал Омотэ. Он был в полном сознании. — Когда тонули, мне ноги стальной плитой отдавило.

Такахаси подумал, что Омотэ чудом выжил после такой травмы.

Перед уходом Омотэ сказал:

— Старшина Кито тоже здесь. В палате дальше по коридору.

— Кито? — удивился Такахаси, подумав, что Кито Мицуёси из их же эксплуатационной службы тоже тяжело ранен.

Кито прибыл на «Ямато» во время достройки матросом 3-го класса; Такахаси тогда был матросом 2-го класса. Кито был человеком общительным, внимательным, и Такахаси хорошо к нему относился. Омотэ знал это и поэтому сообщил. Чего Такахаси не знал, так это того, что Кито вместе с Караки Масааки и Кита Эйдзи прятал в кабельном коридоре Утиду Мицугу.

— Жарко... жарко... — не переставал бредить Омотэ.

— Омотэ, держись! — только и смог выдавить Такахаси, выходя в коридор. Коридор тоже был забит ранеными.

Войдя в палату напротив, он увидел Кито, лежащего у окна. У него не было одной ноги.

— Старшина Кито, что с тобой?

— Плитой, видать, придавило. Отрезали ниже колена, — ответил Кито убитым голосом.

— Болит?

— А то. Но как там Омотэ?

— Да уж, Омотэ совсем плох... Без обеих ног.

— Вот как... А то он всю прошлую ночь стонал «жарко, жарко».

В палате стоял густой смрад крови и гноя.

— Старшина Такахаси, открой окно, а?

Такахаси распахнул створки. Во дворе цвела сакура.

— Сакура... — Такахаси замер у окна, глядя на деревья. Сразу после прибытия в Сасэбо, когда они толпились в ожидании перевязок, он тоже видел цветущую плакучую сакуру.

— Сакура цветёт.

— Да, цветёт...

Лежащие рядом раненые отрешённо смотрели на цветы. Некоторые плакали.

Прошлой ночью один из соседей по палате сошёл с ума и с воплями носился по коридорам. Другой, у которого вздулся живот от газовой гангрены после пулевого ранения, долго корчился в муках и умер в конвульсиях; его живот раздулся, как барабан.

Вдруг Кито словно про себя произнёс:

— Всё, отслужил. Теперь на гражданку.

— На гражданку? — переспросил Такахаси.

— Ну да, калеке на флоте не место. Демобилизуют, — в его голосе проскользнула едва скрываемая радость.

«А ведь и правда», — подумал Такахаси. До этого момента слово «демобилизация» вообще не приходило ему в голову. «Значит, Кито пойдёт на гражданку», — пробормотал он про себя. С одной стороны, было жаль инвалида, но с другой — он ему позавидовал.

На следующий день Такахаси снова проведал Омотэ. Лицо юноши осунулось до неузнаваемости — казалось невозможным, чтобы человек так сдал за одну ночь. Он всё повторял: «Жарко... жарко...», но в голосе уже не было жизни.

Зайдя к Кито, Такахаси сказал:

— Омотэ, кажись, не жилец. Совсем истощал.

— Вот как... Он рассказывал, что сирота, бабка его вырастила. Значит, не выкарабкается...

Оба замолчали.

— А они ведь там, поди, ещё живы? — внезапно спросил Кито.

Такахаси посмотрел на него с недоумением.

— Ага, точно живы... — повторил Кито.

Кито имел в виду, что под мощной броневой защитой «Ямато», если люки задраены, воздуха должно хватить надолго, и кто-то из экипажа ещё остался в живых на дне моря.

— Броня там надёжная, — невольно согласился Такахаси.

— Жуткое дело — сидеть живым на дне океана...

Кито, казалось, забыл о собственной оторванной ноге, так сильно его тревожила эта мысль. Такахаси вспомнил трагедию на 6-й подводной лодке в конце эпохи Мэйдзи, экипаж которой задохнулся в муках.

— Они ещё живы... — Кито повторял это раз за разом до самого ухода Такахаси. Эта мысль не давала ему покоя.

Легкораненый Такахаси был отправлен в Курэ. «Омотэ, видно, конец», — думал он, направляясь на железнодорожную станцию Сасэбо.

Утида Мицугу лежал в углу переполненного военно-морского госпиталя Сасэбо, словно забытый всеми, находясь в полубессознательном состоянии. В сознание он приходил лишь тогда, когда ему безжалостно всаживали иглу в бок. Только тогда он приоткрывал глаза, но не понимал, что с ним делают. Говорить он не мог.

Его тело раздулось до неузнаваемости, напоминая резинового пупса. Правая нога была прошита пулей от бедра до колена; бесчисленные осколки впились в плечи, застряли под затылком, в подмышечной впадине и в груди. Кроме того, левые шесть и правые два ребра были вдавлены внутрь. То, что он вообще был жив, казалось чудом.

Утида помнил, как оказался в море привязанным к бревну. Кто именно привязал его, он не помнил. Его затянуло под воду, и очнулся он уже покачивающимся на волнах. Видимо, он долго пробыл без сознания, раз даже не запомнил взрыва «Ямато». Из-за ранения в горло он почти не мог дышать, но именно это и спасло его от того, чтобы захлебнуться.

Он помнил, как его крутило в море. Левая рука была привязана к бревну. Правая была ранена, но он машинально ею двигал. В воде о него бились мёртвые тела матросов; трупы сбивались в кучи. Его правая рука каким-то чудом вытянула брючной ремень с одного из мертвецов и привязала им правую руку к бревну.

Как его подобрали, и как назывался эсминец, Утида не запомнил. Позже, расспросив товарищей, он решил, что его спас «Фуюцуки». Не имея возможности говорить, Утида смутно помнил, как кто-то посмотрел на нашивку на его форме и сказал: «Это что, Караки?». Затем последовал обрывок разговора: «Но Караки же погиб в бою. Тогда кто это?». Всё это сохранилось в его памяти как в тумане.

5 мая, спустя почти месяц после гибели «Ямато», уцелевшие матросы собрались в парке Нико в Курэ, утопающем в свежей майской зелени. Более половины выживших получили тяжёлые ранения и всё ещё находились в госпиталях, поэтому на встречу пришло около ста человек. Не было среди них ни Микасы Ицуо, ни Маруно Сёхати, ни Кито Мицуёси, ни Утиды Мицугу.

День выдался ясным. В глубине парка протекала река Нико; они шли вдоль её русла, пока не вышли к водопаду. У водопада лежала плоская скала, на которой они расположились пообедать.

— Да уж, маловато нас осталось, — поразился Такахаси Хироси, глядя на поредевшие ряды. То, что им удалось выжить, казалось чудом. Он вспомнил, как перед выходом из Курэ они уже приходили всем экипажем в этот парк. Это называлось «оздоровительным маршем», больше похожим на школьную экскурсию. Тогда на берег сошла лишь половина экипажа, но людей было несоизмеримо больше. И лица их были полны жизни. «Как там сейчас Кито и Омотэ?» — подумал он. Такахаси не пил спиртного, поэтому не мог даже заглушить тоску вином.

Омори Гиити не встретил ни одного знакомого. Пятеро интендантов, с которыми он прибыл на корабль из училища Синагава, погибли все до единого.

К Ясуги Ясуо подошёл Иэда Масароку с бутылкой сакэ в руке.

— А ты неплохо играешь, — сказал он и добавил: — Сегодня гуляем, никаких чинов! Давай, пей! — и налил ему из бутылки прямо в кружку.

В этот день Ясуги принёс аккордеон и аккомпанировал матросам, певшим песни. Вместо сакэ он пил сладкий портвейн. Один из захмелевших матросов рухнул головой вниз прямо в заводь у водопада; его вытащили.

Казалось, алкоголь нужен был им лишь для того, чтобы хоть на миг стереть из памяти страшные секунды гибели корабля.

Ближе к вечеру скромный прощальный банкет подошёл к концу, и матросы, не желая расставаться, разбрелись в поисках новых мест, где им предстояло сложить свои головы.