Глава 5. Могила

1

Наступило утро 7 апреля.

Низко нависли темные тучи, и даже после восхода солнца над океаном царил полумрак.

2-й флот, пройдя пролив Осуми, лег на курс 280 градусов, двигаясь почти строго на запад.

Для защиты от воздушных атак корабли шли в кольцевом ордере: в центре «Ямато», вокруг него на расстоянии полутора километров — крейсер «Яхаги» и восемь эсминцев.

В начале седьмого утра с катапульты «Ямато» взлетел единственный гидросамолёт-разведчик с двумя членами экипажа. До сражения при Лейте линкор всегда нёс шесть самолетов. Теперь же приходилось беречь каждую машину.

— Разрешите нам разделить судьбу «Ямато»! — умоляли лётчики.

Но командир Аруга приказал им улетать: «Вы ещё послужите стране в другом месте».

Гидросамолёт дважды сделал круг над кораблем, покачал крыльями в знак прощания и, взяв курс на север, ушел к базе Ибусуки.

Вскоре после этого шедший слева от флагманского «Яхаги» эсминец «Асасимо» внезапно поднял сигнальные флаги:

«ПОЛОМКА МАШИН».

По радио он передал, что занимается ремонтом. Его максимальная скорость упала до 12 узлов. Было очевидно, что в море, где господствует вражеская авиация, дрейфующий одинокий корабль станет лёгкой добычей для стай американских самолётов.

«НЕ МОГУ СЛЕДОВАТЬ ЗА ФЛОТОМ».

2-й флот сбавил ход, ожидая развития событий, но вскоре поступил этот сигнал. «Асасимо» отстал от строя и постепенно скрылся из виду.

Спустя более пяти часов после первого сообщения о поломке, «Асасимо» передал:

«ВИЖУ ВРАЖЕСКИЕ ПАЛУБНЫЕ САМОЛЁТЫ, ПЕЛЕНГ 130».

И следом срочную радиограмму:

«12:21. ОБНАРУЖЕНО 30 ВРАЖЕСКИХ САМОЛЁТОВ, ПЕЛЕНГ 90».

После этого связь с ним прервалась. Никто не видел, как принял свой последний бой одинокий эсминец «Асасимо».

В журнале боевых действий об этом сказано кратко:

«После передачи сообщения о бое с авиацией противника во время самостоятельного плавания пропал без вести. Предположительно, корабль потоплен, весь экипаж погиб».

На борту «Асасимо» находился командир 21-го дивизиона эсминцев капитан 1-го ранга Котаки Хисао — тот самый, который накануне днем с гневом набросился на начальника штаба ОФ Кусаку, привезшего приказ о самоубийственной атаке: «Раз это последняя операция, почему главнокомандующий и начальник штаба не покинут бункер в Хиёси и не возглавят ее?!».

Командир эсминца Сугихара и все 330 членов экипажа погибли на пути к Окинаве, не оставив ни одного выжившего.

Тем утром оператор передачи данных Ясуги Ясуо проснулся ещё до рассвета в башне носового поста целеуказания.

Пост находился прямо под главным командно-дальномерным постом на самой вершине фок-мачты. В круглом помещении радиусом около трех метров было тесно от приборов, главным из которых был 15-метровый дальномер. Ясуги никогда не забудет тот ужас, который он испытал, когда впервые протирал линзы объективов по краям этого огромного дальномера. Пристегнувшись страховочным тросом, он мелкими шажками пробирался по узкому поручню над бездной. Далеко внизу крошечными казались верхняя палуба и батареи 25-мм автоматов. Часть этого круглого поста была отгорожена светонепроницаемой шторой — там находился пост операторов РЛС.

Ясуги, спавший с прошлой ночи сидя в этой тесноте, чувствовал тяжесть в голове и боль в пояснице. Слева от него спал командир группы, дальномерщик второго номера Исида Наоёси. Он с головой укутался в одеяло и привалился к дальномеру.

— Ясуги, ты уже проснулся? — спросил Исида. Его глаза покраснели от недосыпа.

После семи утра Ясуги спустился на камбуз за «боевым пайком» (завтраком).

— Эй, держи, — знакомый кок протянул ему огромный рисовый колобок (онигири), какие лепили для сумоистов.

— Держись там! — ухмыльнулся он.

Для 17-летнего Ясуги одного этого слова хватило, чтобы забыть о недосыпе и усталости. Он хотел было зайти повидаться со старшиной-интендантом Маруно Сёхати, но просто вышел с камбуза.

Вскоре после прибытия на «Ямато» Ясуги назначили вестовым во 2-ю кают-компанию младших офицеров. Первое, что сказали ему старшие товарищи:

— Смотри в оба за старшиной Маруно. Он тут босс на камбузе.

Когда Ясуги пошел на камбуз за офицерской едой, его встретил человек в резиновых сапогах, с закатанными до колен штанами, похожий на бывалого «морского волка» из старшин.

— Ты, что ли, новый вестовой? — спросил он сурово, сверля взглядом.

Ясуги вытянулся по струнке:

— Так точно! Старший матрос Ясуги. Прошу любить и жаловать! — напряженно отчеканил он. В этот момент он заметил на рукаве старшины одну желтую нашивку за выслугу лет.

— А, ну ладно. Старайся.

Так он познакомился с Маруно Сёхати. Говорили, что он человек сложный, но Ясуги он показался удивительно простым и открытым. Видимо, они сошлись характерами, потому что с тех пор Маруно взял юного вестового под свое крыло.

— Твой старшина Уэда удон любит. Надо иногда баловать начальство, — говорил Маруно и после вечерней поверки тайком давал Ясуги котелок с удоном, чтобы тот отнес офицеру.

Вернувшись на пост и раздав завтрак, Ясуги услышал от Исиды:

— Ого, это ж порция для старшины Уэды, — Исида радостно прищурился. Старшина Уэда был сумоистом.

Потом они все вместе распили сидр (сладкую газировку), которую «сгинбаили» из офицерских запасов.

Дальномерщик-горизонтальщик Хосоя Таро тихо спросил сидящего рядом Китагаву Сигэру:

— Сколько раз мы еще поедим?

Вчера вечером на общем построении, когда пели «Кимигаё», Хосоя смотрел на горы Сикоку по левому борту. Сосны на берегу чернели на фоне заходящего солнца. Каждый раз, возвращаясь с Трука или Линга через пролив Бунго, он видел эти сосны. И каждый раз чувствовал: вот она, родная Япония.

«Больше мы сюда не вернёмся...»

Обычно веселый и компанейский Хосоя почувствовал, как к горлу подступил горячий комок.

Как только пение закончилось, прозвучала команда занять боевые посты, и Хосоя побежал на самый верх, к дальномеру. По пути он встретил Ясуги. Ясуги молча отдал честь главному матросу Хосое. Хосоя ответил коротким кивком.

У Хосои было связано с Ясуги одно воспоминание, касающееся еды.

Когда Ясуги, который был младше Хосои на семь лет, только появился на «Ямато», он выглядел совсем хрупким. На обеде он брезгливо выковыривал из тарелки вареную редьку и морковь, поливая рис только бульоном.

— Ишь ты, какой переборчивый!

Хосоя поймал его:

— Даю тебе неделю! За неделю ты должен научиться есть все овощи без остатка. Если не сможешь — получишь по полной программе. Понял? — пригрозил он.

Ясуги испуганно вытаращил глаза, но ответил: «Так точно». То ли страх перед побоями помог, но за неделю он научился есть всё.

Во время еды Хосоя сидел по диагонали от Ясуги. Дайкон и лук тот ещё кое-как глотал, но морковь никак не шла. Однако под пристальным, свирепым взглядом Хосои Ясуги давился, но глотал и морковь.

С началом боя горизонтальщик Хосоя сел в свое кресло. В глубине поста, прямо рядом с Хосоей, находился пост операторов РЛС. Он был отделён светонепроницаемой шторой, внутри была кромешная тьма, чтобы лучше видеть экраны радаров. Там сидели самые молодые матросы «Ямато», включая Масаки Юсо.

Радары на «Ямато» установили в июле 1943 года. В начале 1944-го добавили РЛС обнаружения воздушных целей № 13. Тогда же корабль с инспекцией посетил Его Высочество принц Такамацу.

Хосоя и его товарищи встречали принца на своих боевых постах. Когда принц проходил в глубь помещения, в радарный пост, Хосое пришлось согнуться в три погибели над моторами наводки, чтобы пропустить его — проход был шириной ровно на одного человека.

Выйдя из радарного поста, принц неожиданно спросил Хосою:

— На этом посту тяжело служить?

— Никак нет! — ответил Хосоя, сидя скрючившись на железном стуле.

— Вот как.

Принц слегка похлопал его по плечу и вышел.

Оказаться похлопанным по плечу младшим братом Императора — для Хосои это было величайшим потрясением и честью.

Если бы в то утро Хосоя узнал, что принц Такамацу отправился в храм Исэ как представитель Императора молиться о победе, он, возможно, испытал бы ещё больший трепет.

Жуя рисовый колобок, Хосоя с оптимизмом думал: «Продержится ли корабль до вечера 7-го? В лавке ещё полно запасов, может, вечером закатим пир?»

— Два «Мартина»! Пеленг 230! — крикнул наблюдатель, и взвыла сирена воздушной тревоги.

Ясуги рефлекторно взглянул на часы. Было 10:16. В небе, на расстоянии 45 километров, наконец появились две американские летающие лодки PBM «Маринер».

Услышав сигнал к открытию огня главным калибром, Ясуги вспомнил о бутылке пива, которую он припрятал в своем рундуке. Он слышал, что от залпа ГК бутылки разлетаются вдребезги.

Ясуги так дорожил этим пивом, что еще до обеда спустился в гальюн, а оттуда, пролезнув через уже задраенный наглухо люк в жилую палубу (нарушая приказ о герметизации), достал бутылку из рундука и замотал ее в нижнее белье. Пиво он хотел не выпить сам, а подарить старшине 2-й статьи Като из расчёта прожекторов (он был призван из учителей). Като часто звал его после вечерней поверки:

— Заходи на пост!

И рассказывал ему много интересного. Иногда он подливал в пиво, купленное в корабельной лавке, немного виски.

— Это называется «Ёнаки» (Ива, плачущая в ночи).

С лицом истинного ценителя он смаковал напиток и предлагал Ясуги: «Хочешь попробовать?». Но Ясуги так и не успел подарить ему пиво — старшина Като погиб во время дневного боя.

Появление «Мартинов» означало скорое прибытие вражеской палубной авиации. Корабль мгновенно окутало напряжение.

«Ямато» развернулся на 180 градусов влево и приготовился открыть огонь из главного калибра. Но самолеты мастерски прятались в густой облачности, держась вне зоны досягаемости зениток и сохраняя дистанцию, не позволяющую открыть эффективный огонь.

Метеорологи «Ямато» под руководством главного метеоролога Фукуямы еще с ночи непрерывно анализировали сводки. Метеоролог Норо Сёдзи вместе с коллегами чертил карты погоды по указаниям Фукуямы, они бурно обсуждали: кому на руку такая погода — нам или врагу?

Низкая слоисто-кучевая облачность на высоте менее 1000 метров внушала тревогу. Из-за циклона, пришедшего из Восточно-Китайского моря, облачность увеличилась с 8 до 10 баллов (сплошная), высота нижней кромки упала до 1000-2000 метров. Южный ветер скоростью 12 м/с разгонял крупную зыбь. В воздухе висела мгла с примесью жёлтой пыли (лесса) с континента, видимость стремительно падала.

С одной стороны, низкая облачность должна была помешать вражеским самолетам обнаружить флот. С другой стороны, зенитчики и рулевые флота смогут заметить самолеты только тогда, когда те вывалятся из облаков на дистанции атаки, не оставляя времени на стрельбу и маневр уклонения. Это вызывало серьезные опасения.

Норо Сёдзи был выпускником первого набора Школы метеорологов флота в Цутиуре, основанной в 1944 году. На «Ямато» он попал в декабре того же года. На эсминцах за погоду обычно отвечал один сигнальщик, а на «Ямато» был целый штат из начальника и четырёх специалистов. «Вот это масштаб», — восхищался он. Во время боя метеорологическая служба прекращала работу, и в этот день Норо был вестовым командира корабля. Услышав команду «По местам!», он побежал на мостик.

— Дождь! Дождь пошёл! — раздались голоса на мостике.

— Все-таки пошел...

Норо смотрел на капли, бьющие в стекло, и чувствовал уныние.

Во время завтрака кто-то из матросов сказал:

— Если дадут суп из сладких бобов (сируко), значит, прорвёмся.

Он разузнал у своего одногодки-интенданта, что на ночной паёк (ясоку) запланирован сируко.

Норо на миг подумал: раз дадут сируко, может, и правда удастся прорваться к Окинаве.

Старшина Гото Тораёси из расчёта МЗА тоже с тревогой смотрел на затянутое дождём небо. Кому поможет этот дождь? Он не знал.

Его боевой пост находился на самом кормовом срезе, у флагштока с военно-морским флагом. Это были так называемые «специальные» автоматы № 9 и № 10, установленные после Лейте. Они нависали прямо над водой, открытые всем ветрам, без всякой противоосколочной защиты. В сражении при Лейте многие расчеты таких открытых автоматов получили страшные ранения — кому снесло челюсть осколком, кому оторвало руку. Его однофамилец, старшина 2-й статьи Гото, бывший наводчиком на левом борту, получил тяжёлое ранение: осколок близкого разрыва снёс ему челюсть. Это случилось за день до того, как Утиду Мицугу взрывом отбросило на палубу, выбив глаз и изрешетив тело осколками. Наученные горьким опытом, зенитчики обложили эти вынесенные за борт автоматы матами из зала для дзюдо, чтобы хоть как-то защититься от осколков.

Рядом с постом Гото находилось почтовое отделение «Ямато». Обычно там сидел писарь, но перед этим походом помещение опустело, и Гото со своими людьми (чьи кубрики были на самой нижней палубе) устроили там временную каптёрку. Прошлую ночь они спали там же, а сегодня проснулись до пяти утра.

Появившиеся после 10 часов летающие лодки «Мартин» были отлично видны с поста Гото. Противоминный калибр начал вести заградительный огонь, но разведчики мастерски держались вне зоны поражения, что жутко бесило. Чтобы запутать их, «Ямато» на поворотной точке лег на курс 320 градусов, делая вид, что уходит на север, и часто менял курс, но казалось, толку от этого было мало.

В это время на первом мостике командующий Ито Сэйити настойчиво спрашивал штабного офицера:

— С истребителями прикрытия из Канои связи нет?

Это было после того, как они отправили в штаб Объединённого флота радиограмму: «НАС ОБНАРУЖИЛИ».

Старпом Номура, стоявший позади, помнит, как один из офицеров ответил:

— Связь установить не удаётся.

Рано утром поступило сообщение, что база Каноя выделит для их сопровождения более десятка истребителей, и флот очень их ждал.

Штаб Объединённого флота решил, что выделять небольшое прикрытие против ожидаемой армады вражеских самолётов бессмысленно (ввиду нехватки самолётов), и постановил: «Прикрытие истребителями — ноль». Однако командующий 5-м воздушным флотом Угаки Матомэ в Каное, в чьей зоне ответственности проходил выход кораблей, был категорически против этой операции и наверняка поднял бы шум. Поэтому штаб ОФ заранее отправил ему радиограмму:

«Действия 2-го флота не должны обременять 5-й воздушный флот».

Эти слова взбесили Угаки. Разве эта операция не была теснейшим образом связана с его воздушным флотом?!

«Я с самого начала не одобрял этот прорыв. Докладывая Объединённому флоту, я выступал в роли сдерживающего фактора. Но сегодняшний приказ свалился как снег на голову, и сделать уже ничего нельзя. Мне не оставалось ничего иного, как выделить истребители для прикрытия флота с воздуха и направить ударные самолеты на вражеские авианосцы для поддержки этой операции», — записал Угаки в своём дневнике 7 апреля, изливая гнев на штаб ОФ.

Как мог Угаки остаться равнодушным к походу 2-го флота и, в частности, «Ямато»? Для него «Ямато» был родным домом, где он год служил начальником штаба при адмирале Ямамото Исороку. Позже, уже как командующий 1-й дивизией линкоров, он прошёл на нём обстрел Биака, сражения в Филиппинском море и в заливе Лейте.

Вопреки возражениям собственного штаба, Угаки выделил 15 истребителей для прикрытия флота. Среди пилотов был старший лейтенант Ито Акира — единственный сын командующего 2-м флотом Ито Сэйити. Знал ли адмирал Ито об этой заботе Угаки? Даже если отец не знал, сын, отправляясь прикрывать флот, идущий в свой последний поход к Окинаве без воздушного зонтика, прекрасно всё понимал. Истребители прикрытия с лейтенантом Ито вступили в бой с превосходящими силами врага впереди эскадры. В тот раз ему удалось вырваться, но через три недели после гибели отца, 28 апреля, он вылетел на Окинаву уже как лётчик-смертник и погиб у острова Иэ.

Экипаж «Ямато» отчетливо помнит, как эти 15 истребителей, присланных Угаки, сменяя друг друга группами по несколько машин, патрулировали небо над флотом.

Такэсигэ Тюдзи, оператор поправок на крен в главном командно-дальномерном посту, смотрел на «Рэйсэны», кружившие над «Ямато», и чувствовал уверенность. Он впервые заметил их около 7 часов утра.

С поста, находившегося над 15-метровым дальномером, небо просматривалось отлично. Истребителей было три. Такэсигэ хотелось выйти на открытую площадку и помахать им фуражкой.

Пока они шли от Курэ до Токуямы, они не раз проводили учебные стрельбы, целясь по рыбацким лодкам и птицам. В перерывах они обсуждали с визирщиком Муратой и горизонтальным визирщиком Иэдой: «Прилетят ли наши истребители?». И вот они прилетели. Пусть всего три, но это обнадёживало.

После 10 часов «Рэйсэны», патрулировавшие небо над «Ямато», сделали круг над кораблем, покачали крыльями и стремительно исчезли из виду.

А через пять минут по переговорной трубе доложили: «Вижу вражескую летающую лодку Мартин». Она появилась так молниеносно, словно только и ждала ухода японских истребителей.

Наблюдатель на первом мостике Увако Масаёси тоже видел истребители прикрытия.

«О, так нам все-таки дали прикрытие», — обрадовался он.

Но вскоре с одного из истребителей передали световым семафором:

«ВОЗВРАЩАЮСЬ НА БАЗУ. УСИЛИТЬ ЗЕНИТНОЕ НАБЛЮДЕНИЕ».

А через несколько минут появился «Мартин».

Нагасака Китару, бывший тогда вестовым на мостике ПВО, уже через много лет после войны встретил одного из тех пилотов. Тот рассказал, что с 6 до 10 утра они группами патрулировали небо над флотом. В одной из 15 машин летел студент-мобилизованный из Осакского института иностранных языков.

Как и запомнил наблюдатель Увако, две летающие лодки «Мартин», похожие на маковые зернышки, появились в небе прямо по курсу флота буквально через пару минут после того, как последний истребитель прикрытия Угаки улетел на базу Каноя.

За несколько часов до того, как «Мартины» вынырнули из облаков над японским флотом, в водах к северо-востоку от Окинавы собиралась мощная группировка американских авианосцев.

На полётных палубах 14 авианосцев (включая «Хорнет» и «Беннингтон») из состава 58-го оперативного соединения вице-адмирала Митшера[✱]Марк Митшер. механики спешно крепили сбрасываемые подвесные баки к торпедоносцам «Эвенджер». Их целью был японский флот, обнаруженный прошлой ночью американской подлодкой у восточного побережья Кюсю.

Митшер, наблюдая за подготовкой ударной волны с мостика флагмана «Банкер Хилл», внезапно связался по радиотелефону с адмиралом Спрюэнсом[✱]Рэймонд Э. Спрюэнс., командующим 5-м флотом США, находившимся восточнее Окинавы на флагманcком линкоре «Нью-Мексико».

— Вы займетесь ими или это сделаю я? (Will you take them or shall I?)

Услышав уверенный, почти требующий голос Митшера, Спрюэнс на мгновение замолчал.

С прошлой ночи Спрюэнс, находившийся на линкоре «Нью-Мексико», вместе с контр-адмиралом Дейо[✱]Мортон Дейо., командиром 54-й оперативной группы (артиллерийской поддержки и прикрытия), разрабатывал план уничтожения «Ямато». Однако радиограмма с авианосца «Эссекс» (из соединения Митшера), полученная в 08:15, заставила его засомневаться:

«ВРАЖЕСКИЙ ФЛОТ В РОМБОВИДНОМ КОЛЬЦЕВОМ ОРДЕРЕ. В ЦЕНТРЕ ЛИНКОР, 1-2 КРЕЙСЕРА, 7-8 ЭСМИНЦЕВ. КООРДИНАТЫ: 30°44' С.Ш., 129°10' В.Д. КУРС 300, СКОРОСТЬ 12 УЗЛОВ».

На самом деле «Ямато» шёл со скоростью 22 узла курсом 280 градусов, но в докладе значился курс 300 (северо-запад). Это означало, что флот мог идти не к Окинаве, а возвращаться в Сасэбо. Если «Ямато» шел в Сасэбо, эскадра Дейо физически не успела бы его перехватить.

Спрюэнс, жаждавший личного столкновения с «Ямато», оказался на распутье. И тут раздался звонок от Митшера.

Нарушив молчание, Спрюэнс передал самый короткий боевой приказ в истории ВМС США:

— Займитесь ими вы. (You take them).

Митшер, с удовлетворением приняв приказ командующего, немедленно приказал начальнику штаба Бёрку начать атаку.

В 09:05 Митшер поднял 20 самолетов (истребители и ретрансляторы связи) для точной оценки сил противника, а затем скомандовал в микрофон:

— 58.1, 58.3, 58.4 — поднять ударные группы! Никому не возвращаться на базу, пока «Ямато» не пойдёт ко дну!

В 10:18 первая волна — 280 истребителей, бомбардировщиков и торпедоносцев из 1-й и 3-й оперативных групп 58-го соединения — поднялась в воздух. Вскоре за ними последовали еще 126 машин из 4-й группы.

Но Спрюэнс, даже дав Митшеру добро на воздушную атаку, не отменил приказ эскадре Дейо о подготовке к выходу. Судя по погодным условиям в районе «Ямато», он полагал, что шанс на артиллерийский бой все ещё остается. Ему самому безумно хотелось скрестить шпаги с последним соединением японского флота в классическом бою линкоров.

Главнокомандующий Тихоокеанским флотом США адмирал флота Нимиц[✱]Честер У. Нимиц., непосредственный начальник Спрюэнса, знал о его планах бросить линейные силы Дейо против «Ямато». Позже в своей «Истории войны на Тихом океане» Нимиц описал, как эти мечты были разрушены:

«Адмирал Спрюэнс немедленно приказал линейным силам адмирала Дейо готовиться к прикрытию. Соединение Дейо должно было заманить японский флот так далеко на юг, чтобы тот не смог отступить к базам метрополии и оказался вне радиуса прикрытия авиации с Кюсю. В подходящий момент 7 апреля эскадра Дейо должна была выдвинуться и обрушить на японцев сокрушительный артиллерийский огонь. Однако у адмирала Митшера и в мыслях не было сидеть сложа руки и ждать, пока японцы сойдутся в артиллерийской дуэли с надводными силами. Ещё до рассвета 7-го числа он двинул 58-е оперативное соединение на север, чтобы самолично добить эту добычу».

Из этого видно, как инициатива стремительного Митшера разрушила классический тактический план Спрюэнса.

Спрюэнс отобрал 34 корабля из 46 в составе соединения Дейо и отдал приказ готовиться к выходу в полночь 6-го числа. Экипажи этих 34 кораблей, вскочив с коек посреди ночи, ликовали:

— Мы идём топить японского монстра!

Даже юные матросы-интенданты от радости ходили на головах. А на оставшихся 12 кораблях стоял мат и стоны разочарования.

Но Митшер, прочитав радиограмму Спрюэнса с приказом для Дейо, просто порвал её. Как бывший пилот и командир авианосного соединения, он хотел, чтобы этот гигантский корабль потопили именно летчики. Митшер любой ценой хотел забрать эту грандиозную японскую добычу, чтобы поставить точку в спорах внутри ВМС США: кто потопил однотипный с «Ямато» «Мусаси» при Лейте — палубная авиация или подводные лодки. Поэтому он самовольно, опережая планы Спрюэнса, начал воздушную разведку. И доклады его разведчиков вынудили Спрюэнса принять то самое решение.

То, что командующие противоборствующих флотов Ито Сэйити и Рэймонд Спрюэнс были близкими друзьями, выяснилось благодаря Ёсиде Мицуру (служившему младшим радарщиком на «Ямато» с декабря 1944 года) в его книге «Жизнь адмирала Ито Сэйити».

Согласно книге Ёсиды, они познакомились в Вашингтоне за 18 лет до битвы за Окинаву, в 1927 году.

Тогда капитан 3-го ранга Ито был назначен в США и в мае прибыл в японское посольство в Вашингтоне. Военно-морским атташе посольства в то время был капитан 1-го ранга Ямамото Исороку.

Ямамото прибыл в Вашингтон на год и четыре месяца раньше, в январе 1926-го. Новоприбывший Ито часто советовался с ним. Говорят, Ямамото посоветовал ему поселиться там, где меньше возможности говорить по-японски, чтобы быстрее выучить язык, и Ито снял комнату в студенческом общежитии Йельского университета в Нью-Хейвене.

Примерно в то же время, когда Ито приехал в США, в Вашингтон прибыл Рэймонд Спрюэнс, специалист по связи из Управления военно-морской разведки США. Познакомившись на приеме в японском посольстве, они стали близко общаться. Ито было 37 лет, Спрюэнсу — 41.

Ито даже советовался с миссис Спрюэнс о подарках для дочери, оставшейся в Японии. Они дружили семьями.

Никто из них не мог вонять, что спустя 18 лет они встретятся как командующие враждующими флотами. Учитывая, что Спрюэнс был связистом, он наверняка благодаря расшифровкам знал, что японским флотом командует «Сэйити Ито».

«Возможно, в голове Спрюэнса промелькнула мысль: если этот бой должен стать венцом карьеры Ито как военного моряка, то я хочу преподнести ему в качестве прощального дара сцену для классической артиллерийской дуэли», — интерпретирует ситуацию Ёсида Мицуру.

Но даже помимо их личных связей, у Нимица и Спрюэнса было особое отношение к адмиралу Того Хэйхатиро, создателю Японского императорского флота.

В 1905 году, вскоре после выпуска из Военно-морской академии в Аннаполисе, мидшипмен Нимиц посетил Японию на линкоре «Огайо». Это было сразу после русско-японской войны, и Того, одержавший победу в Цусимском сражении, был для Нимица кумиром. Увидев Того издалека на приеме (в саду), Нимиц от имени кадетов робко подошел к нему:

— Не сочтите за дерзость, не могли бы вы присесть за наш стол?

Того с улыбкой согласился. Он свободно говорил по-английски (учился в Британии), но дело было не в языке: это событие оставило глубочайший след в душе Нимица. Позже, когда Того умер, Нимиц присутствовал на государственных похоронах и лично выразил соболезнования в резиденции адмирала.

Спрюэнс, безмерно уважавший Нимица, также боготворил Того. Через два года после Нимица Спрюэнс, будучи мидшипменом в дальнем плавании, тоже побывал в Японии и был взволнован возможностью увидеть адмирала. Он нанёс визит вежливости на «Микасу», флагман Объединённого флота, которым командовал Того. Спрюэнс лишь видел спину проходящего адмирала и не обменялся с ним ни словом, но никогда не забывал этого момента.

«На войне, конечно, нужен расчет, но есть и такой фактор, как честь», — сказал Спрюэнс, принимая решение перехватить «Ямато» надводными силами Дейо.

Если предположить, почему он хотел потопить «Ямато» именно в дуэли линкоров, то в этом мог крыться своеобразный прощальный салют, дань уважения адмиралу Того, взрастившему японский флот. Молчание Спрюэнса после звонка Митшера, предшествовавшее самому лаконичному приказу в истории ВМС США, наверняка было полным сложных, противоречивых чувств.

Радары «Ямато» засекли армаду Митшера в 11:07. Пеленг 180 градусов, дистанция около 100 километров. С «Ямато» на все корабли немедленно передали: «Приближается первая волна американской палубной авиации». В 11:35 радары засекли подход ещё двух или более групп на дистанции 70 километров.

Дождь усиливался.

— Получить боевой паёк! — прозвучала команда по трансляции в рамках подготовки к отражению налета.

Этот обед, ставший для экипажа последним, состоял из трех рисовых колобков (онигири), пары кусочков маринованного дайкона (такуан) и вареного яйца.

Когда главврач Хории Тадаси доложил старпому Номуре: «Выдача пайка завершена», было около полудня.

Жуя боевой паек из белого риса и запивая его горячим черным чаем, который принёс лично Хории, адмирал Ито огляделся и сказал:

— Утро, кажется, мы пережили без потерь.

В погребах «Ямато» находилось 900 снарядов главного калибра, 900 снарядов противоминного калибра, 7200 зенитных (127-мм) снарядов и 183 000 снарядов к 25-мм автоматам. Всё это было приготовлено для встречи с вражеской авиацией. Радарный пост на острове Амами-Осима уже сообщил об обнаружении вражеских эскадрилий, да и радары самого «Ямато» фиксировали их приближение. Ито знал, что бой не за горами, но больше ничего не добавил. Он сел в адмиральское кресло по правому борту и устремил взгляд вперед.

— Транспортное судно по левому борту впереди! — внезапно закричал наблюдатель.

В 12:22 мимо прошло транспортное судно под японским флагом. На палубе толпились армейцы, отчаянно махавшие руками. Это был транспорт отряда Осима.

С транспорта на «Ямато» передали короткое световое сообщение:

«ЖЕЛАЕМ УСПЕХА».

На мгновение лица на мостике «Ямато» озарились улыбками. Конечно, никто на транспорте не мог знать, что «Ямато» идет в самоубийственную атаку на Окинаву.

«МЫ ОПРАВДАЕМ ВАШИ НАДЕЖДЫ», — улетел ответ с «Ямато».

Сразу после того как транспорт скрылся из виду, из динамиков на мостике раздался напряженный голос командира радарного поста старшины Хасэгавы:

— Сопровождаем цели! Множественные крупные отметки! Идут на нас!

Заревел горн воздушной тревоги, команда «По местам!» бросила матросов к их боевым постам.

Вестовой командира корабля Накаи (ныне Кавабата) Кодзо, жевавший вареное яйцо у штурманского стола, чуть не подавился, бросившись к своему посту. В голове на миг вспыхнула надпись мелом на доске под второй башней: «Приготовиться к смерти».

Командир Аруга поднялся на пост ПВО на крыше первого мостика, а старпом Номура спустился в бронированную боевую рубку.

Корабль замер в напряженной тишине.

В 12:32 разнесся пронзительный крик наблюдателя ПВО:

— Два «Груммана», 25 градусов слева, угол возвышения 8, дистанция 4000, идут вправо!

— Целей пять... Больше десяти... Больше тридцати!

И в следующую секунду:

— Вражеских самолётов больше ста! Они пикируют!!

Тут же грянул голос командира Аруги:

— Главный калибр, огонь!

Под грохот орудий «Ямато» увеличил ход до 24 узлов.

2

Вслед за главным калибром непрерывный огонь открыли противоминная и зенитная артиллерия. Заговорили автоматы, и шквал звуков сотряс весь корпус корабля.

Услышав по переговорной трубе: «Тридцать вражеских самолётов...», командир расчёта башни ПМК Микаса Ицуо выглянул наружу.

Увидев эскадрилью пикировщиков, вынырнувшую из низких рваных облаков, он поспешно захлопнул стальную бронедверь. В напряженной атмосфере башни свет ламп вдруг показался режуще ярким.

— Пятьдесят вражеских самолётов! — снова рявкнул динамик, но артиллеристы, пережившие налеты 1500 самолётов за три дня при Лейте, даже не дрогнули.

Следом за «около 100 вражеских самолётов» передали: «Большая формация, идут в пике!».

На мгновение по спине Микасы пробежал холодок, но он лишь покрепче уперся ногами в палубу.

— Противоминному калибру, огонь! — скомандовал из носового поста управления огнем командир дивизиона ПМК Симидзу Ёсито.

Башни повернулись и ударили залпом — вправо, в центр, влево. Яркая вспышка враждебности охватила всё тело. С каждым выстрелом Микаса мысленно кричал: «Получайте! Получайте!».

Корабль резко закладывал рули, уклоняясь от попаданий, скрипя и кренясь из стороны в сторону. Не видя врага из закрытой башни, артиллеристы Микасы механически выполняли свою работу под оглушительный грохот и лязг металла.

Из-за плотного порохового дыма, окутавшего корабль, стрельба по данным с директора стала невозможной, и башня перешла на локальное наведение. Башню развернули максимально влево. То ли из-за попадания бомбы, то ли от взрывной волны и грохота, врывавшихся через смотровые щели, командовать стало невыносимо трудно. Вскоре Микаса поймал себя на том, что отдает приказы с каким-то отчаянным исступлением.

Лица артиллеристов блестели от пота, в глазах читалась усталость; тяжело дыша, они продолжали досылать снаряды.

В этот момент поступил доклад:

— Прямое попадание бомбы в башню ПМК № 2, установка выведена из строя. Командир расчёта башни и несколько человек убиты.

Перед мысленным взором Микасы тут же возникло лицо старшины Кокубо.

«Надо бы жене письмо черкнуть», — смеясь, говорил ему Кокубо, с которым они вместе учились на Высших курсах артиллерийской школы. Башня № 2 находилась на корме, ею командовал капитан-лейтенант Усубути.

«Кокубо... Значит, ты ушел первым».

Мозг Микасы словно онемел — смерть товарища не вызвала ни слез, ни тоски. Он просто продолжал стрелять.

Из-за порохового дыма они перешли на локальное наведение, но корабль незаметно дал крен на левый борт, и управлять башней стало тяжело.

По переговорной трубе раздался приказ командира:

— Главному и противоминному калибру прекратить огонь! Зенитной артиллерии и автоматам — огонь по целям!

Когда стрельба ПМК стихла, рёв моторов проносящихся над самыми головами вражеских самолётов вызвал у Микасы и его людей первобытный страх — хотелось втянуть голову в плечи.

Понимая, что броня башни ПМК слаба, Микаса приказал уменьшить количество пороховых зарядов внутри на случай прямого попадания и стал ждать.

Находясь в башне, невозможно понять, куда пришлись удары. На накренившемся корабле раздавались взрывы, сотрясающие корпус. Подчиненные с тревогой смотрели на Микасу.

— Спокойно, ничего страшного, — сказал он, пытаясь улыбнуться. Но его собственное лицо свело судорогой.

Около 200 палубных самолётов противника атаковали «Ямато» и «Яхаги» со всех сторон.

Когда наблюдатель ПВО крикнул: «Вижу вражеские самолёты!», оператор передачи данных Ясуги Ясуо дожевывал второй рисовый колобок.

Он немедленно начал измерение дистанции до захваченной цели. Как только стрелка наводчика замерла, Ясуги мгновенно совместил с ней свою и нажал кнопку передачи данных в ЦАП. Ради этого момента они тренировались изо дня в день. Командир группы Исида Наоёси указал на окуляры. В поле зрения кишела огромная армада «Грумманов» и «Кёртиссов». Самолёты перемешались, как рассыпанные зерна кунжута. Те, что заходили в крутое пике с кормы, несли 250-килограммовые бомбы — должно быть, «Кёртиссы» («Хеллдайверы»).

На малой дистанции дальномер становился бесполезен. Приходилось вращать башню, ища новые цели.

— А-а-а! Падает! — пронзительно закричал старшина Исида.

Видимо, он поймал в прицел вражеский самолёт, падающий в крутом пике.

Когда Ясуги попытался выглянуть через переднее окно башенки, чтобы посмотреть:

— Ты что, бежать собрался?! Побежишь — зарублю! — внезапно заорал главный наводчик, мичман Накасудзи, сидевший в центре, и потянулся к самурайскому мечу.

Старшина Исида правым локтем толкнул Ясуги: «Сядь на место».

Ясуги затрясло. Он и не думал бежать. Куда тут бежать? Его трясло от обиды и гнева.

По башне дальномера застучали пули — звонкий, ритмичный металлический стук.

В этот момент из верхнего люка спустился лейтенант Сукэда Сёдзи с кормового поста целеуказания. На его голове белела повязка хатимаки, пропитанная кровью, а сам он опирался на самурайский меч как на трость.

— Докладываю командиру дивизиона... Кормовая радарная рубка уничтожена... Кормовой пост целеуказания уничтожен... — с трудом выдавил он и осел на пол.

— Принято. Спасибо за службу, — коротко бросил капитан-лейтенант Эмото и, не отрываясь, снова уставился вперед.

Лейтенант Сукэда, шатаясь, поднялся. Взгляд его был остекленевшим. Опираясь на меч, он побрёл прочь.

«Лейтенант, не ходите!» — Ясуги хотел броситься к нему, удержать всем телом, но голос отказал. Он лишь ошеломленно смотрел ему вслед.

Перед глазами всплыло радостное лицо лейтенанта, когда Ясуги приносил ему в каюту любимый удон от интенданта Маруно. Если сейчас же не закричать, не сорваться с места, это чувство невозможно было подавить.

Раздался жуткий скрежет дальномера — видимо, в корабль попала торпеда.

Неподалеку от Ясуги за уходящим лейтенантом Сукэдой наблюдал и Китагава Сигэру. Выживший Китагава до конца дней корил себя за то, что не окликнул его тогда. Много лет спустя после войны он нашел семью лейтенанта Сукэды в родной префектуре Миэ и рассказал им о его последних минутах.

Зенитчик Хатанака Масатака, сидевший за открытым зенитным автоматом без противоосколочного щита по левому борту, взял на мушку пикирующий «Кёртисс». Девять человек расчета действовали как единый организм, отчаянно поливая небо свинцом.

На самом краю верхней палубы, в командирской башенке ПВО, стоял лейтенант Вада Кэндзо. Как командир кормовой группы зенитных автоматов, он дирижерской палочкой указывал цели. Вада, как и Сукэда, выслужился из матросов и относился к подчиненным по-отечески.

— Япония ведёт войну. Наш долг — отдать все силы бою. Забудьте обо всем и сражайтесь. Я не позволю умереть только вам, мы будем вместе до конца, — сказал лейтенант Вада (родом из Нары) зенитчикам 8-го дивизиона после объявления о миссии камикадзе.

Бомба с «Кёртисса» с пронзительным воем устремилась вниз под крутым углом. В момент падения Хатанака увидел вспышку и белое облако дыма у самого сердца «Ямато» — там, где находилась РЛС № 13. Оборванные провода антенны радара мотались на ветру.

Внезапно, словно целясь прямо в Хатанаку и его расчет, в пике перешёл «Грумман». Вражеские пули резанули по деревянному настилу площадки, выбивая фонтанчики щепок. Острые как копья деревянные щепки впились матросу в живот.

Хатанака и его товарищи стреляли, пока стволы не раскалились, но из-за циркуляции корабля им приходилось брать упреждение позади цели. Пули уходили в молоко.

— Гады, заходят так, чтоб нам неудобно было целить! — выругался Хатанака.

В этот момент со стороны строенного 25-мм автомата правого борта, где наводчиком был Окумура Сёдзи, раздались победные крики. Они сбили «Кёртисс», заходивший с правого борта со стороны кормы.

Но в следующую секунду глаза Хатанаки расширились от ужаса.

Около кормы эсминца «Хамакадзэ», шедшего слева от «Ямато», с чудовищным грохотом взметнулся столб огня. Тут же в центре эсминца вырос огромный водяной столб. Когда вода опала, корабль переломился пополам, задрал корму в небо и в одно мгновение скрылся под водой.

Первая волна атаки завершилась, и враг схлынул, как во время отлива, в 12:50.

Такэсигэ Тюдзи, находившемуся в главном командно-дальномерном посту, передали по переговорной трубе с поста ниже:

— Кормовой пост управления противоминным калибром не отвечает. Посмотрите, что там.

До апреля прошлого года Такэсигэ сам служил там наводчиком. Он открыл маленькое окошко позади себя и увидел, что в районе кормы поднимается черный дым.

Вскоре поднялся вестовой:

— Плохо дело. В корму прямое попадание.

Такэсигэ передал это вестовому.

Командиром там был капитан-лейтенант Усубути, который сменил Такэсигэ на этом посту. Такэсигэ не знал, что Усубути оказался прямо под этим черным дымом.

Командир дивизиона ПМК Симидзу, находившийся в носовом посту управления, только перевел дух после первой атаки, как резкий голос вестового доложил:

— Два пикировщика, заходят с кормы!

Он еще не понимал масштаба катастрофы. Затем последовали новые доклады:

— Близкий разрыв на корме!

— В районе артпогреба!

Когда Симидзу подошел к окну, чтобы посмотреть на корму, со стороны кормового поста поднимался дымок. Дым был слабым.

Увидев его, Симидзу решил, что пожар удалось быстро потушить. Но вскоре на пост прибежал тяжелораненый юнга-вестовой, весь в крови.

— Кормовой... пост управления противоминным калибром... уничтожен, — выдавил он из себя. Видимо, он бежал изо всех сил, чтобы передать эти слова. Связь прервалась из-за потери питания, и оставался только один способ связи — посыльный.

— Что?! Все?! — Симидзу почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

— А Усубути? Что с Усубути?! — закричал он.

— Капитан-лейтенант Усубути... убит.

Лицо юнги было белым как бумага. Он рухнул на руки Симидзу и испустил дух.

— Усубути погиб... — Симидзу онемел.

Командир кормового поста управления огнем ПМК капитан-лейтенант Усубути Ивао был 24-летним молодым офицером, на 12 лет младше Симидзу. В декабре 1944 года, прибыв на «Ямато», Симидзу сразу разглядел в этом юноше прекрасные качества. Усубути был старшим в кают-компании младших офицеров и пользовался огромным уважением. Обладая блестящим умом, он никогда этого не показывал. Он мог возразить даже старшему по званию, если приказ был нелогичным, но свою работу выполнял безупречно. Симидзу полностью доверял ему командование и тренировки расчетов ПМК и редко вмешивался.

В январе командир поста управления огнём капитан-лейтенант Ондзава получил приказ о переводе. Старпом Номура попросил Симидзу отдать Усубути на эту должность. Но Симидзу, что было для него нехарактерно, воспротивился.

Пост Симидзу, носовой пост ПМК, находился в фок-мачте — нервном центре корабля. Это была главная мишень для врага. Как он и опасался, на мостике ПВО, где находился командир Аруга, пулемётным огнем скосило наблюдателей и вестовых. На первом мостике, где находился адмирал Ито, пули пробили обзорные окна, убив трёх наблюдателей. Симидзу решил, что если будет прямое попадание в фок-мачту, Усубути должен взять командование на себя. Поэтому он хотел, чтобы тот находился на кормовом посту. Он был уверен, что это лучший вариант для «Ямато» и хода боя.

Вечером после разговора со старпомом Симидзу передал Усубути пожелания Номуры и свои собственные соображения. Усубути немного подумал и с улыбкой ответил:

— Понял. Я буду сражаться на кормовом посту.

Но теперь замысел Симидзу обернулся непредвиденной трагедией. Он хотел спасти Усубути, а вышло наоборот. «Я хотел, чтобы он жил вместо меня. Как же так вышло...»

Первые бомбы, поразившие «Ямато», были сброшены с пикировщиков: одна или две разорвались прямо на кормовом посту ПМК и кормовом радарном посту. Две бронированные рубки раскололись пополам, приборы были стерты в порошок. Экипаж на постах погиб мгновенно, некоторых разорвало на куски так, что не осталось и следа.

Вестовой Ито Нобутака из радарного поста под мостиком побежал на корму по приказу командира группы и застыл в ужасе. От товарищей, с которыми он говорил еще пару минут назад, не осталось ничего.

Хотя «Ямато» увернулся от десятков бомб и торпед, потери в людях были ужасающими.

С начала атаки прошло меньше 20 минут. На ход и боеспособность «Ямато» это пока не повлияло. Но «Яхаги», получив по одной бомбе и торпеде, потерял ход; «Хамакадзэ» затонул от попаданий двух торпед; «Судзуцуки» горел после прямого попадания в носовую часть.

— Отлично, прорвемся на Окинаву! — крикнул комаднир дивизиона ПМК Симидзу, подбадривая себя и подчиненных, когда в 13:18 накатила вторая волна — около 100 самолётов. Только-только начали уносить убитых и раненых и разбирать завалы.

Снова вокруг загрохотали разрывы. Заговорили 127-мм орудия, зенитные автоматы непрерывно изрыгали трассеры в небо. Рёв пикирующих самолётов. Пули стучали по палубе, с пронзительным визгом рикошетя от брони. Даже беруши не спасали от парализующего барабанные перепонки грохота.

После первой атаки командир специального 25-мм автомата старшина Кондо Мицуо, спустившись с площадки над третьей башней ГК, сказал:

— У меня прямо над головой ПМК стрелял, кажется, барабанные перепонки лопнули.

Командир автомата Хатанаки, старшина Окада, посоветовал:

— Надел бы противошумный шлем и беруши.

— Да ты что! Как в этом воевать? Команд же не слышно! — раздраженно ответил тот.

Хатанака и его расчету тоже выдали шлемы и беруши, но на открытых установках их никто не носил.

Торпедоносцы, видимо, сосредоточились на левом борту. Вынырнувший из облаков «Кёртисс» пронесся над третьей башней ГК, резко отвернул и взмыл ввысь. Две 250-килограммовые бомбы с черным свистом полетели прямо на голову Хатанаке. Он инстинктивно втянул голову в плечи. Бомбы пролетели впритирку к борту и упали в воду. Раздался взрыв, на палубу обрушилась тонна воды, промочив Хатанаку до нитки.

Пока он отряхивался, магазин левого ствола опустел. Они с товарищами лихорадочно меняли магазины, когда с неба, сверкая серебристым килем, снова упал «Кёртисс».

— Накроет!

Он инстинктивно отпрыгнул. Взрыв заглушил все звуки.

Когда дым рассеялся, Хатанака увидел троих: Кимуру Матаэмона, Тамасэна Сёити и ещё одного. Они лежали друг на друге, залитые кровью.

Автомат продолжал стрелять. Раненый Тамасэн, пошатываясь, поднялся. Он вставил новый магазин, скользкий от его собственной крови. Тамасэн был 18-летним добровольцем из Хиросимы. Собрав последние силы, он дослал магазин и рухнул замертво.

Окровавленные пули Тамасэна улетели во вражеский самолёт.

— Тамасэн, попал! — Хатанака подбежал и закричал ему в ухо. Но тот был уже мертв.

— Тамасэн, смотри! Смотри оттуда!

На душе у Хатанаки стало странно спокойно. Страх исчез.

Торпедоносцы сбрасывали торпеды и одновременно поливали палубу из пулемётов. Матрос Накадзато вскрикнул и осел на палубу. Пуля пробила ему грудь.

Стволы автоматов заливало морской водой, так что охлаждать их мокрыми тряпками не было нужды. Близкие разрывы по левому борту непрерывно поднимали столбы воды.

Палуба была завалена стреляными гильзами. Корабль накренился влево, и гильзы со звоном катились по настилу, но Хатанака даже не заметил крена.

Кобаяси Масанобу у 25-го автомата по правому борту тоже бросился за гашетку строенного 25-мм автомата, когда наводчика убило пулемётной очередью. В тот же миг пуля ударила в центральный ствол, и осколки брызнули ему в лоб, прямо над бровью. Он на мгновение потерял сознание, но быстро пришел в себя и перевязал голову полотенцем.

Вдруг рядом с Кобаяси упал матрос Тодороки: пуля пробила ему правое бедро. Лицо Тодороки стремительно побледнело, он скорчился на палубе.

Кобаяси бросился к нему, подхватил и потащил в боевой лазарет. По дороге Тодороки умер от потери крови.

Прошлой ночью командир группы приказал им поспать. Кобаяси и Тодороки легли.

— Тодороки, спишь? — спросил Кобаяси.

— Не спится. Беда прямо, — ответил тот с оскакским акцентом.

Но молодые парни все-таки уснули и проснулись только за пять минут до подъема. Тодороки, как и Кобаяси, было 18 лет. Во время пьянки 5 апреля он отбивал ритм, когда Кобаяси пел.

Оставив тело Тодороки санитарам, Кобаяси побежал обратно. Взглянув на мостик, он увидел, как вражеский самолёт на бреющем полете поливает его свинцом. По трапу на мостик, согнувшись, бежал юнга-вестовой, ровесник Кобаяси.

— Ложись! — изо всех сил закричал Кобаяси.

В тот же миг самолёт дал очередь прямо по юнге. Тот кубарем скатился с трапа.

Бывший 2-м номером в расчёте 127-мм установки Хосокава Сюдзи думал только о том, как бы стрелять быстрее. Он торопил 3-го номера подавать снаряды, но тот перестарался, и снаряды скопились у орудия. Если в эту кучу попадёт вражеский снаряд, их разнесет на атомы.

— Стоп подача! Стоп! — в панике закричал Хосокава.

Перед выходом в море расчёт Хосокавы сплёл из толстого троса сетку и повесил ее на леера у своей установки в качестве защиты от осколков.

Дым от пожара на корме тянуло по коридорам. Пожар мог вызвать выброс ядовитых газов. Затишье. Хосокава обернулся и увидел, что матросы позади лежат.

— Установка не поворачивается! — крикнул кто-то. Оказалось, горизонтальщику пробило голову пулемётной очередью.

Зенитный автомат на платформе в средней части корабля вырвало с корнем. Матросы вместе с ним рухнули в море.

Когда Хосокава пошёл за снарядами, перед глазами полыхнуло красным — прямое попадание. Его отбросило, и он потерял сознание. Половина расчёта была убита. Очнувшись, Хосокава увидел рядом пояс с «тысячью стежков» (сэнинбари), принадлежавший убитому товарищу. Он решил сходить в кубрик за своим амулетом. Но, заглянув в люк, ведущий в кубрик, он увидел огромную зияющую дыру — там не было ничего.

Услышав глухой удар в районе зенитной палубы, Хатанака подумал: «Детонация погребов?». Торпеда попала в центральную часть левого борта, выведя из строя вспомогательный руль. Хатанака испугался именно детонации погребов, потому что именно так погибли «Мая» и «Мусаси» при Лейте. Детонация мгновенно разрывает корабль изнутри. Страшнее этого не было ничего.

— Хатанака, у тебя спина в крови! — крикнул старшина Окада.

Хатанака потянулся к спине: форма порвана, течет кровь. Видимо, осколок. «Царапина», — подумал он. Этим утром на палубе он нашел амулет из храма Нарита. Не зная чей он, он бережно спрятал его. Хатанака решил, что амулет спас ему жизнь.

Во время третьей волны торпеда ударила прямо под выступающий спонсон левого борта ближе к корме и еще одна — в центр левого борта. Платформу оторвало огромным столбом воды и подбросило в воздух вместе с двумя штатными зенитными автоматами. Это была та самая батарея, на гибель которой безмолвно смотрел зенитчик Хосокава. Они рухнули в море, не оставив ни следа плоти, ни капли крови.

Хатанака и его товарищи оцепенели.

В этот момент из кормовой башенки управления прибежал их командир, лейтенант Вада Кэндзо:

— Отдать честь! Отдать честь! — закричал он.

Пятеро выживших зенитчиков встали по стойке смирно и отдали честь морю, поглотившему их товарищей. Слезы текли по их щекам.

Командир Вада тоже не вытирал слез.

— Пикировщики! — крик вернул их к зенитке.

Вражеские самолёты пронеслись над ними по диагонали и ушли в набор высоты.

— Снаряды есть? — прихрамывая, подошел Вада.

— Есть! — громко ответил Хатанака и обернулся. Там, где секунду назад стояли зенитчики, зияла пустота — прямое попадание бомбы.

Эсминец «Судзуцуки» на левом фланге ордера получил два попадания и горел. Эсминец «Касуми» во время второй волны получил прямые попадания и близкие разрывы, потеряв ход. Флагман 2-й эскадры эсминцев «Яхаги» уже отстал на 20 километров.

«Ямато» получил три торпеды в центр левого борта, вспомогательный руль заклинило в положении «лево на борт». Корабль накренился на 7-8 градусов влево, но многие матросы в пылу боя этого даже не заметили. Крен выровняли контрзатоплением — 3000 тонн воды в цистерны правого борта.

Из-за крена левый борт осел. Помещения ЗЦАП (зенитного вычислительного поста) на нижней палубе начало затапливать, воздух наполнился газами, и эвакуация стала невозможной.

— Вода уже по колено, — доложили оттуда.

Командир дивизиона зенитной артиллерии Кавасаки Кацуми с мостика ПВО приказал:

— Покинуть ЗЦАП! Открыть бронедвери и выходить!

Но соседнее помещение уже было затоплено, и дверь не открывалась.

— Не можете выйти? — спросил Кавасаки.

— Мы доедаем последнюю пачку галет.

— Вода уже по горло...

После этого доклада связь оборвалась.

— Дверь не открывается! Попробуйте открыть снаружи!

Услышав этот отчаянный звонок из соседнего ЗЦАП (их было два), оператор счётно-решающего прибора Накадзима (ныне Муто) Такэси отправил матроса проверить.

— Никак нет. Снаружи вода под самый потолок.

Все в рубке Накадзимы онемели.

В их собственном отсеке по покрытой мазутом палубе тоже зловещими кругами расползалась вода. Вскоре она поднялась на 20 сантиметров выше колена.

— Держитесь! Сейчас откроем! — только и оставалось им подбадривать соседей.

— Прошу вас... Вода уже по грудь. Мы все стоим на стульях. — раздался душераздирающий крик.

— Держитесь, держитесь!

Они понимали, почему дверь не открывается, но сказать об этом не могли. Если открыть бронедверь, вода хлынет в их отсек.

В этот момент раздался чудовищный грохот, корабль сильно качнуло. Свет погас. Наступила тьма. Зажглось аварийное освещение, едва освещая лица товарищей. Основное питание пропало.

— Всё, конец. Вода по шею. Мы разделим судьбу корабля. Если выживете — передайте нашим...

После последних слов из трубки донеслось: «Тэнно Хэйка Банзай!» (Да здравствует Император!), и связь оборвалась.

В ушах Накадзимы звенел голос старшины Игути, его одногодки из Тацуно (префектура Хёго).

«Прости, Игути. Я скоро буду с тобой», — мысленно извинился Накадзима, сложив руки в молитве.

Словно следуя за соседями, вода в отсеке Накадзимы тускло заплескалась по диагонали по крышке вычислительного прибора. Работать с прибором стало невозможно.

Решив выпить по последней, кто-то снял с алтаря бутылку саке. Бутылка пошла по кругу. Они молча подняли чашечки и выпили до дна.

— Встретимся в храме Ясукуни! — сказал кто-то, но ответа не последовало.

Руки молодых добровольцев мелко дрожали. Саке в их чашечках осталось нетронутым.

Повисла странная тишина.

— Ну, раз конец, давайте доедим конфеты, — сказал главный матрос Фукая из Миэ, большой любитель сладкого, и забросил в рот мармелад из своего рундука.

У Накадзимы кусок в горло не лез.

— Эх, всего 19 лет пожил. Надо было больше гулять, — пошутил Фукая, но кулаки его были крепко сжаты.

К тому времени крен «Ямато» достиг 15 градусов, но скорость ещё держалась на 18 узлах.

Однако из-за множества попаданий в левый борт затопления усиливались. Корабль шёл с креном, и волны заливали палубу через открытые люки. Чтобы быстро выровнять крен, был отдан приказ затопить машинные и котельные отделения правого борта. Это означало потерю половины мощности двигателей.

На верхней палубе зенитчики под градом осколков продолжали вести огонь. Бронированное тело «Ямато» начало сдавать.

Накадзима и его товарищи во главе со старшиной покинули свой пост и открыли люк. Они добрались до трапа, ведущего наверх. Из-за крена трап оказался почти горизонтальным, как лестница, брошенная на бок; забраться по нему было невозможно. Они полезли по канату, сброшенному кем-то сверху.

И тут они увидели матроса из аварийной партии с молотком, который собирался спуститься в темноту.

— Эй, туда нельзя! Там затоплено! — крикнул Накадзима.

— Приказ. Иду проверять, куда попала торпеда, — обречённо ответил матрос и нырнул во тьму нижних палуб.

Наконец они выбрались на верхнюю палубу. От яркого света у Накадзимы закружилась голова. Одно только то, что он видел небо, принесло облегчение, и он немного успокоился. Дождь прекратился. Накадзима и его товарищи даже не знали, что он вообще шёл.

Привыкнув к свету, Накадзима содрогнулся от увиденного.

Палуба, которую они каждый день натирали до блеска, была покрыта пятнами крови и пороховой гари, став грязно-коричневой. Стволы орудий торчали вразнобой: одни смотрели в небо, другие опустились в воду.

Накадзима споткнулся о что-то мягкое. Это был труп. Ноги скользили в липкой крови.

Где-то редко стучали уцелевшие зенитные автоматы.

Такахаси Хирому из эксплутационной службы был занят переноской раненых во временный лазарет на средней палубе. Мертвых складывали в бане, но когда налёт усилился, оторванные ноги и руки, разбросанные по палубе, приходилось выбрасывать за борт.

Перед боем Такахаси заглянул в лазарет. Врачи и санитары ждали. Врачи переоделись в хирургические халаты, надели резиновые перчатки и маски, заклеили уши пластырями. Возле операционных столов громоздились бинты, марля и вата.

Через пару десятков минут после начала боя лазарет был парализован. Поток раненых не иссякал, пол залило кровью. При каждом попадании торпеды врачи и санитары поскальзывались в лужах крови, инструменты разлетались по полу. Раненых несли непрерывно, коридоры были забиты покалеченными телами. Такахаси бегал по коридорам среди стонов раненых с оторванными конечностями и мертвых тел. Его мутило от густого запаха крови.

К началу третьей волны лазарет полностью прекратил работу. Кровь на полу стояла слоем больше 10 сантиметров, перетекая от борта к борту при крене корабля. Когда крен превысил 7-8 градусов, измотанные врачи и санитары могли лишь цепляться за железные стойки, в оцепенении глядя перед собой. Сделать шаг было невозможно — ноги разъезжались в кровавой жиже.

Когда «Ямато» начал крениться, начальник Такахаси, мичман Оцудзи Кэйдзи, приказал:

— На самой нижней палубе много раненых. Кто-нибудь, спуститесь туда!

Там были только Такахаси и старшина 2-й статьи Томита Норио из Цу (префектура Миэ). Такахаси было 27 лет, Томите — на четыре года меньше. Такахаси понимал, что идти придется ему. Но он пристально посмотрел на мичмана. Тот был в панике: нервно курил одну сигарету за другой, метался взад-вперед.

— Я пойду, — вдруг сказал Томита.

Такахаси схватил его за руку и оттащил в сторону:

— Томита, корабль кренится. Вниз спускаться нельзя!

Но Томита вырвал руку и стал спускаться по трапу.

Такахаси как завороженный смотрел на его плечи, исчезающие в темноте обесточенной нижней палубы. «Он же пошел на верную смерть», — подумал он. «Сгинул в люке, как в черной дыре», — пробормотал он вслух. А мичман Оцудзи, казалось, даже не заметил ухода Томиты, продолжая бормотать что-то себе под нос и метаться по коридору.

Корабль накренился так сильно, что Такахаси уже не мог устоять на ногах.

3

Старшина-интендант Маруно Сёхати почувствовал первый удар по кораблю в тот момент, когда собирался готовить ночной паек — банки с красными бобами (сируко).

— Живо тащите их со склада! — кричал он на коков.

Глухой, булькающий удар в корму отличался от тяжелой вибрации в животе, какую дает торпеда.

— Попали... — пробормотал Маруно, только что раздававший команды с убийственной яростью.

Это была первая бомба, поразившая кормовой КДП ПМК и кормовой радарный пост спустя десять минут после начала боя.

Маруно и его люди ждали в кубрике на средней палубе по правому борту ближе к корме. Вдруг из подачной трубы зенитного элеватора левого борта вырвалось пламя. Откуда шел огонь — сверху или снизу — было непонятно, но сноп искр всё увеличивался. Из элеватора ПМК левого борта тоже полыхнуло. Маруно бросился туда, чтобы задраить его, но встречный огненный вал опалил ему одежду, заставив отскочить. Бомба попала и в жилую палубу.

Всё вокруг Маруно превратилось в море огня. Больше половины интендантов погибли на месте. По коридорам носились потоки раскаленного воздуха и огненные шары. Одежда на Маруно вспыхнула и превратилась в лохмотья, волосы на голове горели, но он, не чувствуя ни боли, ни жара, бросился наверх.

Повсюду бушевал огонь. Маруно и подумать не мог, что «Ямато» может так полыхать. То ли в состоянии шока, то ли по какой другой причине, вместе с Маруно выбрались ещё трое — в районе ангара для шлюпок по правому борту на корме, куда тоже попала бомба. По пути они наткнулись на залитого кровью начальника вещевой и продовольственной службы старшего лейтенанта Сугаи. Ему оторвало правую руку, а левой он придерживал вываливающиеся внутренности. Вместе со старшиной Дои, родом с Авадзи, Маруно поднял старлея и потащил на корму.

Когда его вытащили на корму, старший лейтенант Сугаи вдруг задрожал всем телом:

— Холодно... Как же холодно...

Когда Маруно отошёл поискать какое-нибудь одеяло, торпеда ударила в правый борт около катапульты. Если бы он не ушёл за одеялом, погиб бы на месте.

Обернувшись на чудовищный удар, Маруно увидел огненный столб. Алое пламя было невероятно красивым. Казалось, оно вобрало в себя весь свет этого мира. На мгновение Маруно завороженно замер.

Он не слышал команды «Все на верхнюю палубу!». В мгновение ока его смыло в бушующее море. Когда он пришел в себя, оказалось, что его выбросило из водоворота.

Последний смертельный удар «Ямато» нанесли шесть торпедоносцев с авианосца «Йорктаун» во время четвёртой волны атаки. Они сбросили торпеды, целясь в правый борт. Следом торпеды поразили левый борт в центре и в корме, но одна торпеда в правый борт ударила прямо в пробоину и разорвалась глубоко в недрах корабля.

Крен, который удалось было выровнять, превысил 20 градусов. Скорость упала до 7 узлов.

На фок-мачте «Ямато» взвился голубой треугольный флаг с белой полосой:

«ИМЕЮ ПОЛОМКУ РУЛЕВОГО УПРАВЛЕНИЯ».

Узел связи на нижней палубе в корме был полностью разрушен попаданием торпеды. Командир БЧ связи Ямагути Хироси и большинство связистов погибли.

На «Ямато» было три узла связи с полным оборудованием. Первый — на верхней палубе, второй — на нижней, третий — в самом низу, в носовой части на самой нижней палубе. Второй и третий посты находились внутри цитадели, за толстой броней, но были уязвимы для затопления. В третьем узле связи сидел лейтенант Накатани Кунио, американец японского происхождения во втором поколении (нисэй). Он отвечал за радиоперехват: будучи в наушниках он печатал на машинке перехваченные сообщения. Сообщается, что он погиб от затопления после попадания торпеды во время четвёртой волны, около 14:10. Кроме лейтенанта Накатани, на «Ямато» служили еще четверо нисэй, и все они погибли. Вся система связи «Ямато» была уничтожена в одно мгновение. Незадолго до этого обязанности флагмана по связи взял на себя эсминец «Хацусимо».

В это время на первом мостике адмирал Ито, цепляясь за кресло, совещался с начальником штаба Мориситой.

— Командующий, полагаю, на этом всё, — доложил Морисита.

— Вот как. Жаль, — коротко ответил адмирал Ито.

Офицеры штаба собрались, и было принято «Решение» о дальнейших действиях:

Именно это «Решение» зафиксировано в журнале боевых действий. В 13:50 через эсминец «Хацусимо» был передан краткий боевой доклад авиации, также участвовавшей в специальной атаке:

«БОЙ С БОЛЕЕ ЧЕМ 200 ТОРПЕДОНОСЦАМИ И БОМБАРДИРОВЩИКАМИ ВРАГА. „ЯХАГИ“ — ДВЕ ТОРПЕДЫ, ПОТЕРЯЛ ХОД. „ЯМАТО“ — ПОПАДАНИЯ ТОРПЕД И БОМБ. КРОМЕ ЭСМИНЦЕВ „ФУЮЦУКИ“ И „ЮКИКАДЗЭ“, ВСЕ КОРАБЛИ ПОТОПЛЕНЫ ИЛИ ТЯЖЕЛО ПОВРЕЖДЕНЫ».

С начала атаки прошло меньше двух часов, а боеспособными оставались лишь эсминцы «Фуюцуки» и «Юкикадзэ». «Асасимо» и «Хамакадзэ» уже затонули, а флагман 2-й эскадры «Яхаги» пойдёт ко дну через 15 минут после этого доклада. До гибели «Ямато» оставалось чуть больше 30 минут.

Стремление адмирала Ито избежать бессмысленной гибели экипажа, на котором он до конца настаивал перед начальником штаба ОФ Кусакой, выразилось в словах «Спасать выживших и планировать дальнейшие действия», произнесенных еще до четвёртой волны атаки.

Очевидно, что между командиром Аругой и адмиралом Ито состоялся разговор об отдаче приказа «Всем на верхнюю палубу» (покинуть корабль), но точное время этого разговора неизвестно.

Командир Аруга приказал штурману Моги:

— Направь корабль курсом на север.

Считается, что это распоряжение было отдано в соответствии с традицией укладывать покойников головой на север («китамакура») — он хотел, чтобы корабль перед гибелью смотрел на север. Доклад старпома Номуры о том, что «надежды на выравнивание крена нет», дошёл до командира.

Получив этот доклад от командира, адмирал Ито приказал эсминцам подойти к борту «Ямато».

Приказ командующего был передан оставшимся эсминцам семафором, но ни один из них не попытался подойти. Возможно, они боялись, что гигантский «Ямато» утянет их в водоворот при погружении. Но это выяснится позже, а тогда адмирал Ито этого не знал. Повернувшись к офицерам штаба, он сказал:

— «Ямато» больше не может продолжать путь к Окинаве. Офицерам штаба перейти на подошедший эсминец и следовать к Окинаве. Я остаюсь на «Ямато».

Так гласят воспоминания начальника штаба Мориситы.

Адмирал Ито пожал всем руки, ответил на приветствие Мориситы и, твёрдо ступая по накренившейся палубе, спустился в свой салон.

Адъютант Исида попытался последовать за ним, но Морисита оттащил его назад:

— Туда нельзя.

Начальник штаба Морисита, вцепившись в компас, не отрывал взгляда от удаляющейся спины командующего.

— Начальнику ЦАП! Спасти портреты! — раздался приказ по переговорной трубе. Старшина Сакамото Итиро услышал эти слова.

Пост Сакамото, как и у Ясуги Ясуо, находился в носовом посту целеуказания.

Сакамото сразу понял: скоро приказ покинуть корабль.

На флоте фотографии Императора и Императрицы называли «Госясин» (портреты). Обычно они хранились в парадном салоне адмирала, но перед боем их переносили в ЦАП главного калибра — самое надежное и чистое место на корабле, расположенное ниже ватерлинии.

Из страха, что «портреты» попадут в руки врага или пропадут в море, их охрана поручалась начальнику ЦАП, командиру 9-го дивизиона Хаттори Синрокуро.

Получив этот приказ, начальник ЦАП Хаттори взял «портреты», зашёл в свою каюту, заперся изнутри и разделил судьбу корабля.

Через десять с небольшим минут после этого раздался хриплый голос командира корабля:

— Все на верхнюю палубу!

Вестовой повторил команду, и она разнеслась по кораблю.

«Все на верхнюю палубу» означало приказ покинуть корабль.

За восемь лет службы на флоте Сакамото впервые слышал такую команду. Всю эту войну он провёл вместе с «Ямато». Он прибыл на борт 1 сентября 1941 года, когда корабль еще только достраивался.

«Ямато» тогда стоял в 4-м доке Курэ. Сакамото только-только закончил Высшие курсы артиллерийской школы. Увидев этот корабль, он мгновенно проникся к нему невероятным восхищением и любовью. В воздухе пахло войной с Америкой, и мысль о том, что им предстоит сражаться с гордостью США — линкорами типа «Вашингтон» и «Норт Кэролайна», вызывала у него боевую дрожь.

Сакамото и подумать не мог, что ему придется расстаться со своим любимым кораблем при таких обстоятельствах.

Крен корабля всё увеличивался. Широко обнажилось красное днище правого борта. Оно было сплошь усеяно черными точками — матросами. Они махали руками и что-то кричали. Сакамото показалось, что они кричат «Тэнно Хэйка Банзай!». Выйдя из поста целеуказания, Сакамото понял, что спускаться дальше по такому крену невозможно, и остался на месте.

Где-то рядом крикнул командир дивизиона зенитной артиллерии Кавасаки Кацуми:

— Военно-морской флаг спустили?!

Услышав эти слова, Сакамото соскользнул в море.

Хосоя Таро, находившийся в том же посту целеуказания, видел, как военно-морской флаг на кормовой мачте над мостиком полощется в воде на расстоянии вытянутой руки.

Хосоя был поражен, когда одновременно с приказом «Все на верхнюю палубу» командир дивизиона Эмото Ёсио рявкнул «Отлично!» и вскочил, схватив самурайский меч. Глядя на лицо Эмото, Хосоя подумал:

«Вот и конец. Сейчас он нас всех зарубит».

Однажды он спросил командира дивизиона:

— А зачем вам этот меч?

Тот, не дрогнув мускулом, ответил:

— Если вас ранят и вы начнете мучиться, я этим мечом избавлю вас от страданий.

Вспомнив это, Хосоя решил, что Эмото собирается собственноручно добить каждого из них. Но Эмото, сжимая меч, сказал:

— Ну что, пора на выход?

Хосоя с облегчением перевел взгляд на старшего боцмана Арифуку. Арифука, известный любитель выпить, достал откуда-то новенькую бутылку виски «Сантори», сорвал крышку и начал пить прямо из горла. Тогда Хосоя тоже достал сахарный песок, украденный у интендантов. Оглядевшись, он закинул горсть сахара в рот. Он давно гадал, когда же ему доведется «полакомиться» этим сахаром.

Корабль кренился все сильнее. Сидеть было невозможно, приходилось стоять, вцепившись во что-нибудь. Грохот орудий стих. Промелькнула мысль: «Неужели „Ямато“ и правда тонет?», но трагизма не было.

В ЦАП (в артиллерийском вычислительном посту) находился одногодка Хосои, вестовой Кодзё Мамору. С его поста вообще не было видно, что творится снаружи. Заметив крен, он постоянно спрашивал о ходе боя. Телефон работал до последнего, поэтому Хосоя, чтобы не волновать офицеров, успокаивал его:

— Не бойся, это просто близкий разрыв.

— Эй, держись там! Как обстановка?

— Да, наверху, говорят, жарко.

Он не мог сказать ему, что «Ямато» вот-вот пойдет ко дну.

Воцарилась мертвая тишина.

Командир Эмото снова закричал:

— Эй, на выход!

Хосоя крикнул молодым матросам в отгороженном шторами радарном посте:

— Эй, прыгаем! Покинуть корабль!

Но юнцы из радарного поста только смотрели на него остекленевшими, пустыми глазами.

— На выход, кому говорят! — крикнул он еще раз и последовал за боцманом Арифукой, который выбирался наружу сбоку от носового дальномера. За ним шли Китагава Сигэру и Омура Хэйдзо.

Выбравшись наружу, Хосоя обомлел. Прямо перед ним палуба «Ямато» вздымалась как гора. Люди, пытавшиеся удержаться на красном днище правого борта, падали, катились, наваливались друг на друга. Кормовая мачта переломилась. Военно-морской флаг, который недавно перенесли поближе к их посту, плескался в воде, до него можно было дотянуться рукой.

«Надо бы его забрать», — подумал он, но в этот момент корабль резко накренился. Его тут же засосало в крутящуюся воронку.

Китагава и Омура, вышедшие вместе с Хосоей, забрались на 15-метровый дальномер. Решив, что это их последние минуты, они раскурили сигарету «Хомарэ». Рядом никого не было. Питание дальномера отключилось, и под их весом он начал вращаться. Они не удержались и соскользнули в море. Их накрыло волной, похожей на отвесную стену. В глазах и ушах вспыхнула боль, словно в них вонзили раскаленные щипцы. Вода окрасилась в ярко-красный цвет. От удара, похожего на удар доской по заду, взрывная волна выбросила их из глубины на поверхность.

Придя в себя, Хосоя увидел рядом Омуру Хэйдзо.

Несмотря на то что посты находились рядом, судьбы людей в момент гибели сложились по-разному.

Ясуги Ясуо не слышал приказа «Все на верхнюю палубу».

Вокруг вдруг стало подозрительно тихо. Когда он понял, что корабль не выравнивается после крена, он почувствовал тупую, прерывистую вибрацию.

— Зенитные снаряды детонируют, что ли? — сказал старшина Исида, открыв верхний люк и выглянув наружу.

— Вода уже на палубе... Плохи дела, — его лицо исказилось от страха, которого Ясуги никогда прежде не видел у старшины.

Мичман Накасудзи тоже высунул голову, посмотрел, но молча сел на свое место.

Крен стал угрожающим. Вероятно, именно в это время прозвучала команда покинуть корабль.

— Эй, уходим! — сказал мичман Накасудзи и полез через люк. За ним потянулись остальные.

Ясуги поскользнулся и упал влево. Ухватившись за край люка, он выглянул наружу и ахнул.

Большая часть левого борта уже ушла под воду. 150-сантиметровый прожектор под трубой погружался в волны. За поручни правого борта цеплялось множество матросов. Протиснувшись в люк башенки дальномера, он намертво вцепился в металлическую сетку антенны РЛС № 21, чтобы не сорваться.

В этот момент он вспомнил, что оставил противогаз на посту, и полез обратно в башенку, накренившуюся уже больше чем на 40 градусов. Бросать казенное имущество считалось тяжким преступлением. Как только он шагнул внутрь, одеяло, постеленное на полу, скользнуло и с силой ударило его в изогнутую левую стенку. Даже сейчас он еще верил, что корабль непотопляем, но тут его впервые охватил животный ужас.

Ясуги схватил чей-то противогаз, повесил на шею, уцепился за выступы дальномера и вылез обратно через люк, который теперь находился почти вертикально. Он обхватил стойку антенны радара.

Исполинская дымовая труба рухнула в море, заглатывая тонны воды через выхлопные отверстия. С отвесной стены правого борта срывались и падали в воду матросы.

Морская пучина стремительно приближалась, вспучиваясь перед ним. Когда вода дошла до груди, он начал отчаянно бить руками и ногами, стараясь отплыть подальше от корабля.

Звуки исчезли. Уши рвало от боли, грудь сдавило. «Если так мучительно умирать, лучше нахлебаться воды и покончить с этим», — подумал он и глотнул морской воды. Стало немного легче.

Когда-то в учебном отряде инструктор говорил им с громким смехом:

— Салаги, если корабль тонет и вас затянуло в воронку — пейте воду. Нахлебаетесь до отвала — станет легче помирать!

Возможно, эти слова всплыли в памяти Ясуги.

Облегчение длилось долю секунды. Грудь пронзило болью, словно выжигали раскаленным железом.

И тут под водой прогремел взрыв. В темной зеленой бездне расплылось яркое оранжевое пятно. Взрыв разрушил водоворот. Тело Ясуги завертело волчком, и давление воды вытолкнуло его на поверхность.

Точное время, когда прозвучала команда «Все на верхнюю палубу», неизвестно. Судя по рассказам выживших, до затопления оставалось менее десяти минут. Система связи корабля была уничтожена, переговорные трубы, заменявшие телефоны и репродукторы, сильно повреждены. Есть свидетельства, что вестовой, бежавший с приказом по трапу, был убит пулемётной очередью и упал. Возможно, приказ командира передавался по цепочке, из уст в уста. Однако времени на эвакуацию для матросов машинных отделений (самая нижняя палуба), рулевых, связистов и санитаров просто не оставалось. Даже если они пытались выйти, железные двери заклинило от крена, а пока они крутили маховики задраек, корабль ушел под воду. Огромное число матросов разделило судьбу корабля, встретив смерть вместе с хлынувшей водой. Закрытие водонепроницаемых дверей и люков при затоплении — жестокая, но необходимая мера для спасения корабля и жизней большинства экипажа.

Командир 7-го поста живучести (аварийной партии) лейтенант Катоно Сакаэ, получив приказ затопить правые машинные и котельные отделения для выравнивания крена, принёс своих подчиненных в жертву рвущейся воде прямо на своих глазах. Получив приказ затопить эти отсеки и трюм, Катоно с дюжиной матросов отправился на самую нижнюю палубу при крене в 15 градусов. Спускаться с фонариками, открывая люки один за другим, было крайне опасно. Держась за трапы, они достигли самого дна корабля.

— Кто-нибудь знает, где клапаны затопления?! — крикнул Катоно.

Несколько матросов вызвались добровольцами на это смертельно опасное задание.

— Хорошо, вы двое — бегом! Откроете клапаны — сразу назад!

Два матроса с фонариками спустились по трапу и начали крутить маховики клапанов затопления.

В этот момент торпеда ударила в правый борт ниже ватерлинии. Вода хлынула в трюм мощным потоком.

— Задраить люк! — закричал Катоно.

Закрыть люк, оставив двоих своих людей в ревущей воде, было как отрезать кусок собственной плоти. Но если не закрыть, вода хлынет наверх, и погибнут все. Заставив матросов задраить люк, он бросился вверх по трапу. Когда он вернулся на командный пункт средней палубы, вода там уже доходила до колен. Он отдал жизни двух своих людей, а через несколько минут прозвучал приказ покинуть корабль.

Он узнал об этом приказе, только поднявшись на верхнюю палубу, так как из-за бомбёжки телефоны и трубы не работали, и он в тревоге поднялся наверх.

Хронология последних 20 минут жизни «Ямато», согласно «Журналу боевых действий 2-й эскадры эсминцев» и другим документам, выглядит так:

14:02 — В центр левого борта попали три бомбы (всего пять). Командир приказал затопить правые цистерны, но их объём был исчерпан. Для выравнивания крена приказано затопить машинные и котельные отделения правого борта.

14:07 — В центр правого борта попала торпеда (всего девять). Из машин работали только левые, скорость упала до 12 узлов, крен — 6 градусов на левый борт.

14:14(5) — Наблюдатели заметили след торпеды в 1000 метрах по пеленгу 90 градусов (слева). В центр левого борта попали ещё три торпеды (всего двенадцать). Крен резко увеличился.

14:20 — Крен начал стремительно нарастать: 20, 30, 50, 70 градусов на левый борт.

14:23 — Сильный крен на левый борт, обнажилось днище. Детонация носовых и кормовых погребов ГК, мгновенное затопление. Командующий 2-м флотом вице-адмирал Ито Сэйити, командир «Ямато» капитан 1-го ранга Аруга Косаку и 2489 членов экипажа разделили судьбу корабля. (Координаты: 30°22' с.ш., 128°04' в.д.).

От попадания последней торпеды до затопления прошли считанные минуты. В эти десять с небольшим минут решалась судьба — жизнь или смерть для каждого на борту.

Дальномерщик третьей башни ГК Сакамото (ныне Мацуока) Рюдзи узнал о приказе покинуть корабль от командира башни Умэмуры Ёдзо. Внезапно в корабль ударила торпеда, и свет в башне погас.

— Дело дрянь. Пойду посмотрю, что снаружи, — сказал Умэмура. Он прошел за спиной Сакамото, держась за всё подряд в кренящейся башне, и повернул маховик стальной двери. Выглянув наружу, Умэмура вбежал обратно, задыхаясь:

— Эй, приказ «Все на верхнюю палубу»! Покинуть корабль! Всем на выход, живо! — заорал он.

Сакамото вспомнил, что в рубке прямо над ним сидит юный вестовой-телефонист Датэ Кацуюки с наушниками на голове.

— Покинуть корабль! Быстро спускайся! — крикнул Сакамото.

Ответа не было. Встревоженный Сакамото закричал в переговорную трубу. Чтобы выйти из башни, Датэ должен был спуститься мимо Сакамото.

— Эй, слышишь меня?! Покинуть корабль! — орал Сакамото.

— Так точно, так точно! — наконец откликнулся Датэ, но даже не пошевелился.

По уставу связист не имел права покидать пост ни при каких обстоятельствах. Семнадцатилетний паренёк с острова Авадзи, однажды робко рассказывавший Сакамото о своей родине, упрямо выполнял приказ.

— Эй, Датэ! Тебе разрешили покинуть пост! Выходи!

— Так точно, так точно, — снова тонким, ясным голосом ответил Датэ, но не снял наушники, ожидая приказов, которые могли поступить в любую секунду.

— Сакамото, не копайся! — толкнул его в плечо Умэмура. Сакамото вылез на крышу башни, которая сейчас была просто железной клеткой. Товарищей из башни уже не было видно. Он попытался обернуться к рубке Датэ, но соскользнул с брони.

Когда Сакамото Рюдзи, затянутый в огромный водоворот, снова вынырнул на поверхность, он увидел, как в море падает кормовая катапульта с правого борта «Ямато». «Ох, сейчас и надстройка рухнет», — подумал он, и его снова утащило в водоворот.

Людей, видевших последние секунды «Ямато» из-под воды, на удивление мало.

Сакамото видел падение катапульты и мостика. Оператор РЛС Ито Нобутака рассказывает, что видел, как нос корабля вместе с первой и второй башнями ГК задрался вверх. На его глазах раздался чудовищный грохот, из башен вырвалось пламя, и произошел взрыв. Взлетевшие в небо обломки со сверканием падали вниз. Подняв голову, он увидел гигантские куски стали. Как только он нырнул под воду, его ударило по голове, и он потерял сознание.

Когда он очнулся, вокруг было море мазута.

Сакамото Рюдзи, когда его затянуло в воронку, почувствовал такое давление, словно у него лопнут глаза. Открыв их, он увидел красный свет. Вся вода вокруг окрасилась в багровый цвет. В этот момент чудовищная сила вытолкнула его наверх, выбросив на поверхность.

От «Ямато» не осталось и следа. Не веря своим глазам, он огляделся. Все вокруг было покрыто густым мазутом.

В сердце Сакамото поселилась пронзительная, ледяная пустота. Перед окончанием артиллерийской школы он написал в анкете о желаемом месте службы: 1. «Ямато», 2. «Ямато», 3. «Ямато». Мечта каждого моряка сбылась: когда его назначили на «Ямато», он подумал, что если этот корабль станет его гробом, он умрёт без сожалений. И вот этот «Ямато» погиб в мгновение ока.

Начался обстрел с «Груммана». Пули резали воду. Сакамото поспешно поднырнул под слой мазута. Истребитель атаковал дважды. «Вот сволочи», — со злостью подумал он. Вынырнув, он стал искать, за что бы ухватиться. Рядом плавал кранец (привальный брус), связанный из толстых бревен. Сакамото ухватился за него и стал звать других. Собралось около десятка человек. У всех лица были черными от мазута, знакомых среди них не оказалось.

В сумерках их подобрал катер с эсминца «Фуюцуки».

Динамики внутренней трансляции что-то кричали, но оператор Такэсигэ Тюдзи не мог разобрать слов. Это была команда «Все на верхнюю палубу».

Прямо под ними находился мостик ПВО. Оттуда прибежал вестовой и сообщил приказ. Вестовой орал во всю глотку. Низы бежали наверх, верхи — вниз: это было последнее построение. Они решили, что их местом смерти будет этот главный командно-дальномерный пост, но делать здесь было больше нечего.

Они открыли железную дверь и вышли на балкончик, опоясывающий башню КДП. Ухватились за поручни. Крен корабля приближался к 40 градусам. Снизу донесся крик: «Покинуть корабль!». Такэсигэ не мог оторваться от поручней. Когда вестовой прибежал с приказом, Такэсигэ видел, как трое матросов из их боевого поста спускались по надстройке на верхнюю палубу.

Услышав команду «Покинуть корабль», Такэсигэ, держась за поручень, крикнул: «Тэнно Хэйка Банзай!» (Да здравствует Император!). Крик вырвался бессознательно. Если отпустить обе руки — упадешь, поэтому он поднял только одну. Люди вокруг кричали то же самое. Он крикнул это трижды. Он служил на флоте почти 10 лет, с тех пор как 16-летним юношей пришёл на крейсер «Ои». Было обидно, что судьба отвернулась от них, и он так и не смог дать нормальный залп из главного калибра.

Со своей высоты Такэсигэ видел черную толпу людей на накренившейся палубе правого борта. Люди цеплялись за огромный, как холм, красный борт днища. Многие соскальзывали в воду. На накренившемся «Ямато» было больше тысячи человек.

Прямо под ними находился 15-метровый дальномер. Из-за крена сорвало стопор, и он начал дико вращаться. Дальномер ударил Такэсигэ по пояснице, и он полетел в воду. В момент падения Такэсигэ с удивлением осознал: крича «Банзай!», он даже не вспомнил ни о матери, ни о жене в Курэ. «Где бы ты ни был, если суждено умереть — умрешь. Вот и конец», — подумал он, падая в море.

О плавании не могло быть и речи. Его тащило куда-то с непреодолимой силой, он задыхался. Хлебнул воды и носом, и ртом. Когда он уже решил, что это конец, раздался страшный грохот, и его выбросило на поверхность. Небо было черным, а с высоты в воду падали какие-то обломки. От этого Такэсигэ пришел в себя. Оглядевшись, он увидел, что «Ямато» исчез.

«Я спасен!» — радостно крикнул он про себя. Рядом плавало много метровых бревен — видимо, остатки деревянного настила верхней палубы «Ямато». Решив, что одного бревна мало, он зажал подмышками сразу три. Он хотел жить. Понимая, что если начнет барахтаться — быстро выбьется из сил, он отдался на волю волн. Он видел, как вражеские самолеты поливают воду из пулемётов, но рядом с ним не стреляли. Зато совсем близко упал и разорвался зенитный снаряд, выпущенный со своего же эсминца. Эсминец мчался на полном ходу, отбиваясь от самолетов. Попадешь под его винты — конец. И действительно, некоторых засосало под винты и разрубило. Эсминец пронёсся так близко, что был отчетливо слышен гул турбин.

Метрах в четырех-пяти в волнах мелькало несколько крупных бревен. Такэсигэ подумал, что если подплыть к ним, шансов спастись будет больше, но сил плыть туда не было. Инстинкт самосохранения не позволял выпустить бревна, за которые он держался.

Несколько человек с почерневшими от мазута лицами попытались ухватиться за те бревна. Вскоре бревна скрылись во впадине между волнами и больше не показались. Волны были очень высокими.

Послышался мощный шум винтов, и прямо к Такэсигэ подошёл эсминец. Расстояние было около 30 метров. Впервые он бросил свои бревна-спасители и поплыл. Когда он подплыл к борту, сверху бросили конец. Он ухватился за веревку и попытался подтянуться, но из-за мазута руки соскальзывали, и он смог приподняться только до пояса.

— Эй, ослабьте веревку! — крикнул Такэсигэ. Он пропустил ослабленный конец под мышки и завязал узел. Это был морской узел «беседочный» (булинь) — если тянуть сверху, он надежно затягивается и не соскальзывает. Когда его тащили наверх, матрос, находившийся рядом с ним и просто державшийся за веревку руками, соскользнул в море. Когда Такэсигэ подняли на палубу, этот матрос так и не вынырнул.

— Верёвки мало! Спускайте штормтрапы! — кричали матросы с эсминца.

Такэсигэ спас эсминец «Юкикадзэ». Развязывая узел, он посмотрел вниз, на то место, где только что был. К «Юкикадзэ» плыл матрос с расколотым черепом. Его голова открывалась и закрывалась, как пасть. Видимо, Такэсигэ подняли одним из первых — на палубе было всего два-три спасённых.

Он снял пропитанную мазутом и маслом форму и получил сухую одежду.

— Если нужны люди на зенитки — только скажите! — бросил он матросу «Юкикадзэ», давшему ему одежду. Нервы были на пределе, им двигало желание: «Я вам, сволочи, покажу!». Кроме одежды, ему дали полотенце. Тут он вспомнил, что у него была перевязана голова: когда в «Ямато» попала торпеда, он ударился левым глазом и бровью об амортизатор и наложил повязку (хатимаки). Этот шрам остался на лице Такэсигэ даже спустя 30 лет после войны — мазут въелся в рану, оставив след, похожий на татуировку.

На «Юкикадзэ» Такэсигэ не встретил ни одного знакомого.

Однако из находившихся на главном командно-дальномерном посту спаслись восемь человек на «Юкикадзэ»: командир артиллерийской БЧ Курода Ёсиро, визирщик Мурата Мотоки, горизонтальный визирщик Иэда Масароку, корректировщик Кобаяси Кэн, вестовой Канэцуки Сёу, помощник Накамура (Мисима) Сёсукэ, наводчик прицела Ивамото Масао и сам Такэсигэ. И еще один, вестовой Оониси Хироси, был спасен «Фуюцуки». То, что Такэсигэ никого из них не видел, объясняется тем, что их вытаскивали в разных местах, и все находились в состоянии шока, едва вырвавшись из пасти смерти.

То, что на посту, прозванном «топом», который всегда был главной мишенью для самолетов, погибли всего три человека, было настоящим чудом. Из тех, кто находился в казавшихся безопасными башнях и на нижних палубах, не спасся почти никто.

Среди 269 (по оценкам) спасенных, включая начальника штаба Мориситу и старпома Номуру, 114 человек поднял на борт «Юкикадзэ». Перекличку спасённых на эсминце проводил горизонтальный визирщик, старший лейтенант специальной службы Иэда Масароку.

Начальник зенитного вычислительного поста (ЗЦАП) лейтенант Хосода Кюити, находившийся на нижней палубе ниже ватерлинии, выжил только потому, что заменил раненого командира дивизиона на верхней палубе.

Хосода получил по переговорной трубе приказ:

— Командир ранен. Начальнику ЗЦАП немедленно подняться и принять командование!

Но в это время ЗЦАП Хосоды тоже начало затапливать сверху: от попаданий торпед и бомб разорвало пожарную магистраль.

Хосода решил забрать с собой весь расчёт зенитного вычислителя в качестве подкрепления для орудий.

За ним последовали юнга Оно Кадзуо и остальные. Остался только один — главный матрос Накагава.

— Накагава, ты идёшь? — окликнул его Хосода.

— Никак нет. Мой долг — оставаться у приборов до конца, — ответил тот и не сдвинулся с места.

Хосода попытался открыть верхнюю бронедверь, но она заклинила. Видимо, прямо над ней разорвалась бомба.

Хосода служил на «Ямато» с достройки и знал каждый закоулок корабля как свои пять пальцев. Он решил спуститься на палубу ниже, в машинное отделение, пройти по днищу в нос и подняться через ЦАП главного калибра. Путь был долгим, по извилистым коридорам и трапам. С ним ушли четверо или пятеро, но по пути они потерялись. Когда Хосода выбрался наверх, с ним был только Оно. Корабль был обесточен, они пробирались в полной темноте на ощупь, спотыкаясь о брошенные вещи и трупы.

Командир 6-го дивизиона Ватанабэ Хидэмаса был ранен, но жизнь его была вне опасности. Однако потери в людях были ужасающими. Оторванные руки, расплющенные взрывной волной в лепешку тела — зрелище было невыносимым.

Оно добрался до зенитной установки № 10, но половина расчёта была убита. Установка ещё стреляла. Поскольку цель не было видно, они просто вращали башню и вели заградительный огонь перед заходящими торпедоносцами.

Крен стремительно увеличивался, обнажилось красное днище, по которому хлестала вода. Горы трупов на накренившейся палубе скользили вниз и падали в море.

— Не суетитесь. Ждите, пока вода сама не поднимется к вам, — сказал Хосода. Оно молча кивнул.

Накадзима Гиндзо, находившийся в снарядном погребе зенитных автоматов на самой нижней палубе, был одним из тех, кто спасся с поста, где выжить было невозможно.

Те, кто находился на верхней палубе, тоже гибли и получали ранения, но они видели врага и могли сражаться в пылу боя. На нижних палубах врага не видно. Люди в погребах боезапаса не знают, что происходит наверху, и от этого сходят с ума от тревоги.

Как только над погребом Накадзимы раздался глухой удар, связь оборвалась. Свет погас.

— Парни, идем наверх! — сказал командир группы старшина Кисиваки. Так как их пост был выведен из строя, они решили идти на помощь зенитчикам на верхней палубе.

Кисиваки Бундзи был тем самым старшиной, который прикрывал Накадзиму во время карточных игр со старшиной-интендантом Маруно Сёхати. Он относился к Накадзиме с особой теплотой.

Группа во главе с Кисиваки поднялась на одну палубу выше, и тут они заметили, что одного резервиста нет.

— Накадзима, сбегай помоги ему выбраться, — приказал Кисиваки.

Накадзима вернулся, встретил резервиста и быстро привел его к группе. Но Кисиваки уже лежал на палубе.

— Накадзима, кажется, я обгорел... — тихо простонал старшина. Тем не менее они добрались до зарядного погреба ПМК. Когда они попытались открыть люк, оттуда вырвался ураган раскаленного воздуха. То ли от образовавшегося вакуума, то ли от взрыва, тяжелая крышка люка распахнулась, и Накадзима потерял сознание. Когда он открыл глаза, артиллеристы ПМК и зениток поднимали его на ноги.

— Командир! Где командир Кисиваки?! — закричал Накадзима, но ответа не было. Резервист, за которым он ходил, и остальные его товарищи погибли мгновенно.

— Не зевай, а то погибнешь! Идем наверх! — сказал один из артиллеристов ПМК, освещая Накадзиму фонариком.

Накадзима, пошатываясь, поднялся. В голове гудело, словно туда набили песок и гравий.

К счастью, люк оказался открыт. Когда они с артиллеристом начали подниматься, один зенитчик вдруг сказал:

— Я не пойду. Останусь здесь.

— Ты чего? Бежим! — позвал его товарищ.

— Идите сами. Я решил пойти ко дну вместе с кораблем.

Сказав это, он скрылся в зенитном погребе.

Накадзима и артиллерист ПМК полезли по трапу. Ему уже было всё равно, что с ним будет, но он решил идти, пока может.

Когда они наконец выбрались на верхнюю палубу, из-за сильного крена показалось днище корабля. Накадзима заскользил по палубе, плюхнулся в море, вынырнул и увидел, что палуба «Ямато» стоит почти вертикально. В следующее мгновение его затянуло под воду. Его крутило в водовороте, он отчаянно за что-то ухватился.

Это оказалась оторванная человеческая нога. Накадзима потерял сознание. Сколько времени прошло, он не помнил. Вдруг перед ним появились самураи на конях. Два самурая с длинными копьями молча, сурово смотрели на него. Как только самураи исчезли, Накадзима пришел в себя. Он плавал на поверхности моря.

После войны он вернулся в Каду (префектура Вакаяма) и рассказал об этом отцу.

— Наши предки были самураями. Наверное, это они тебя спасли, — сказал отец.

Их предки были связаны с монастырем Хигаси-Хонгандзи, а позже сражались как самураи клана Сайга и потерпели поражение.

Идзумото Томэо, служивший в расчёте РЛС № 21 над мостиком, когда его затянуло под воду и он решил, что это конец, увидел перед глазами Бэндзайтэн — богиню-хранительницу своей малой родины.

Идзумото был родом из деревни Носэгава в префектуре Нара. Ему вспомнилось милосердное лицо богини Бэндзайтэн из святилища в Хосохаре, словно обнимающей его.

На «Ямато» были установлены РЛС № 21 и № 13 для обнаружения воздушных целей, и № 22 для надводных.

Непосредственным командиром Идзумото был Ёсида Мицуру (позже написавший книгу «Последний поход линкора „Ямато“», её перевод на английский вышел в 1985 году под названием Requiem for Battleship Yamato), но после гибели корабля они больше не встречались.

Командир группы старшина Миядзава женился всего за четыре дня до выхода из Курэ. Проведя последнюю ночь в увольнении с молодой женой, он хвастался перед подчиненными:

— А женское-то тело, оно мягкое...

С момента выхода он ни на секунду не отходил от радара, полностью погрузившись в работу.

Во время третьей волны их пост накрыло пулемётной очередью. Миядзаве снесло голову. От Идзумото его отделяли только штурманские часы. Смерть была мгновенной. Перед началом четвёртой волны один из операторов, старшина Мори, выскочил из рубки:

— Идзумото, я ухожу!

Когда Идзумото вышел из рубки, он увидел, как адмирал Ито спускается с первого мостика. Вернувшись, он сказал товарищу Ёсиде Сусуму:

— Адмирал спустился. Пора уходить.

Экипаж знал: если командующий покидает боевой пост на мостике, значит, это конец. Корабль кренился всё сильнее, и они полезли вверх по надстройке. По пути Идзумото увидел штурмана Моги, который привязывал себя веревкой к компасу.

Во время боя командир Аруга находился на мостике ПВО (на самом верху). Этажом ниже, на первом мостике, находились командующий Ито, начальник штаба Морисита, штурман Моги и помощник штурмана Ханада.

Главный штурман капитан 2-го ранга Моги Сиро, правая рука командира, отвечающий за управление кораблем, получил назначение на «Ямато» в последний момент. Он опоздал к отплытию из Курэ и догонял корабль на зафрахтованной рыбацкой лодке до стоянки Митадзири.

Маневренность «Ямато» и «Мусаси» была превосходной по сравнению с другими кораблями. На скорости 27 узлов при максимальной перекладке руля в 35 градусов крен составлял всего 9 градусов. Это было большим плюсом для артиллерии. Однако руль реагировал медленно. Если на обычном корабле при руле в 35 градусов достаточно открутить штурвал на два оборота и снять половину угла, чтобы остановить циркуляцию, то «Ямато» нужно было переложить руль в противоположную сторону на 45 градусов, иначе он продолжал катиться по инерции. Когда в тебя летит торпеда или бомба и командир орет: «Лево руля! Быстрее!», корабль начинал поворачивать не сразу.

— Пока не привыкнешь к его норову — чувствуешь себя как под занесенным мечом, — говорил четвёртый командир линкора Морисита.

Именно мастерство Мориситы в управлении «Ямато» при Лейте укрепило доверие экипажа и миф о «непотопляемости». Чтобы подчинить себе этот неповоротливый гигант, нужен был не только природный талант, но и длительный опыт управления именно им. Считается, что гибель однотипного «Мусаси» при Лейте была отчасти вызвана его позицией в ордере (в центре кольца безопаснее, а «Мусаси» шёл во внешнем ряду), но указывалось и на недостатки в маневрировании. Возможно, свою роль сыграло и то, что командир Иногути командовал «Мусаси» всего два месяца. Впрочем, в том бою «Мусаси» выступал в роли щита, отвлекая огонь на себя.

Требовать безупречного маневрирования от командира Аруги, прослужившего на «Ямато» чуть больше трех месяцев, и от штурмана Моги, который был на борту меньше недели, в условиях безумного похода в один конец на Окинаву под шквалом американских бомб, было бы жестоко. Но это было их роковым невезением.

Некоторые выжившие рассказывают, что на мостике штурман Моги и находившийся над ним (на мостике ПВО) командир Аруга резко препирались:

— Командир, вы разве не видели эту торпеду?!

— Не видел.

— Как это не видели?! — кричал побледневший и разгневанный штурман, повторяя свой вопрос.

Все цистерны правого борта были заполнены водой, оставался только бронированный «ковчег» — цитадель. Чтобы выровнять крен, пришлось затопить машинные и котельные отделения правого борта внутри цитадели. «Ямато», изжаленный как пчёлами вражескими самолётами, был весь в смертельных ранах и агонизировал.

То, что штурман Моги привязал себя к компасу, как рассказывал Идзумото, возможно, было актом принятия им личной ответственности за маневрирование.

Сигнальщик Коти Сюндзи, находившийся на первом мостике, видел, как старпом Номура поднялся к ним и доложил командиру по переговорной трубе:

— Корабль больше не выравнивается контрзатоплением.

«Ах, значит, „Ямато“ конец», — подумал Коти.

Видимо, после этого командир переговорил с адмиралом Ито по переговорной трубе, и вскоре прозвучала команда «Все на верхнюю палубу». Вестовой Коти, стоявший у микрофона, повторил:

— Все на верхнюю палубу!

Сразу после этого помощник штурмана Ханада крикнул:

— Эй, парни! Разделим судьбу с кораблем!

Коти и остальные привязали себя веревками к штурвалу.

Услышав этот переполох по переговорной трубе, командир Аруга с мостика ПВО закричал:

— Отставить глупости! Кто может спастись — спасайтесь, чтобы продолжить бой!

Коти и матросы развязали веревки.

Говорят, что после того, как Коти и другие выползли на четвереньках с накренившегося мостика, помощник штурмана Ханада привязал себя к компасу и пошел ко дну вместе с кораблем.

В то время как приказ «Все на верхнюю палубу» передавался по кораблю из уст в уста, зенитчик Хатанака Масатака и ещё несколько выживших из его расчета уже не могли прицеливаться из-за жуткого крена и едва держались на ногах.

— Ну что, приберемся напоследок на нашей могиле? — сказал кто-то, и они начали собирать стреляные гильзы. Но на сильно накренившейся палубе гильзы с сухим звоном сами скатывались за борт.

Примерно в это же время их прямой начальник, командир кормовой группы зенитных автоматов лейтенант Вада Кэндзо, скомандовал расчётам:

— Прекратить огонь. Все на верхнюю палубу.

Голос его, охрипший от постоянных криков и команд под взмахи дирижерской палочки, едва звучал.

Вада подошёл к каждому из собравшихся подчиненных, отдал честь, затем побежал в командирскую башенку и, вонзив самурайский меч себе в живот, покончил с собой.

Мастер кэндо из Нары, лейтенант Вада выслужился в офицеры из простых матросов. У него остались две маленькие дочки.

— Я не позволю умереть только вам, — говорил он своим подчинённым, и сдержал свое слово, совершив сэппуку.

А на корме правого борта все еще стучал одинокий зенитный автомат.

Утида Мицугу, спрятавшийся в кабельном коридоре на самой нижней палубе, почувствовал несколько глухих ударов, отозвавшихся во внутренностях, но у него не было часов, и он не знал времени.

Незадолго до этого в коридор заскочил дзюдоист Караки Масааки:

— Утида, переоденься в мою боевую форму, — сказал он, торопливо помогая Утиде переодеться.

— Враг пришёл?

— Еще нет. Но скоро. Пара «Мартинов» кружит. Как только мы наводим на них главный калибр, они ловко сваливают. Издеваются.

Караки сунул ему рисовый колобок.

— Слушай, если с кораблем что-то пойдёт не так, дуй ко мне. Только маску надень!

Сказав это, он выскочил из коридора.

Прошло больше 10 дней с тех пор, как Утида нелегально поднялся на «Ямато» в Курэ, но ему они показались короткими. Он то дремал, то предавался воспоминаниям, и скучать не приходилось.

— Как ты тут один не свихнулся? — с восхищением спросил Кита Эйдзи (сын рыбака с Авадзи), принеся ему воду в консервной банке.

— Да нет, тут есть о чем подумать, — ответил Утида.

— Странный ты парень, — покачал головой Кита.

Кита никак не мог понять, как можно сбежать из госпиталя и тайком вернуться на корабль, идущий на верную смерть, только ради того, чтобы забрать подаренный адмиралом Ямамото кортик.

В морском госпитале Курэ Утида мог есть только жидкую пищу — его кормили через зонд в пищеводе и кололи глюкозу.

— Утида, поешь хоть немного, — уговаривал его Кито Мицуёси, и Утида через силу проглатывал еду. Ему отчаянно хотелось пить.

Вода из банки отдавала железом. Это была дистиллированная морская вода, и на вкус она была затхлой.

Вскоре после ухода Караки раздался звук: «Да-да-дан». Утида не был уверен, слышит ли он это на самом деле, но звук походил на очередь зенитного автомата. Услышав стрельбу, Утида больше не мог усидеть на месте.

Бывший наводчик 9-го автомата, Утида почувствовал, как закипает кровь. В памяти всплыл едкий запах пороха и жар раскаленных стволов в сражении при Лейте. Не видеть вражеских самолётов, которые их атакуют, было страшнее всего. Он не мог больше оставаться в укрытии.

Утида полез наверх, к боевому посту Караки Масааки. В госпитале он ходил на костылях, поэтому сейчас ему приходилось часто садиться передохнуть. Пост Караки находился у кормовой (третьей) башни ГК правого борта. Утида, служивший на «Ямато» с достройки, знал туда дорогу с закрытыми глазами. Но путь казался бесконечным. На палубе он то и дело наступал босыми ногами или натыкался руками на что-то мягкое и теплое. Это были куски человеческого мяса.

Внезапно грохот зениток и орудий ПМК стал оглушительным, и впереди забрезжил свет. Он вышел на кормовую часть верхней палубы. Услышав знакомый треск автоматов, Утида странным образом успокоился.

Когда он добрался до палубы рядом с постом Караки, шла вторая волна вражеских налётов. Корабль уже имел крен 5-6 градусов на левый борт, но матросы этого почти не замечали, разве что идти было чуть труднее. Утида вышел на открытое место.

— Тебе сюда нельзя! — закричал Караки, заметив его. В тот же момент стоявший рядом с Караки зенитчик, залитый кровью, упал замертво.

Круглый спонсон строенного 25-мм автомата Караки был так завален стреляными гильзами, что некуда было ступить.

Караки подбежал к Утиде:

— Утида, здесь опасно! Спускайся вниз!

— Караки, я помогу стрелять!

— Сдурел?! В таком состоянии?! Живо вниз! — яростно закричал Караки.

Прямо над ними с неба, оставляя дымный след, неслась черная бомба, похожая на крысиный помет.

Утида невольно вскрикнул. В тот момент, когда он инстинктивно втянул голову в плечи, шальная пуля пробила его правую ногу.

Наступила тишина. Вражеские самолеты улетели.

— Утида, зацепило?! — подскочил Караки.

— Сейчас перевяжу, подожди! — сказал он, откуда-то достал кусок дерева, наложил Утиде шину и перебинтовал ногу.

— Не двигайся. Сиди тихо, — приказал Караки и оттащил Утиду в угол.

Начался новый налёт.

Рёв моторов смешался с металлическим звоном пуль. По палубе, словно танцуя, прокатился чудовищный грохот взрыва.

— Торпеда! — крикнул кто-то.

Вроде бы в центр левого борта.

У Утиды, с повязкой на левом глазу, невероятно обострился слух. Он слышал, как бомбы рассекают воздух со звуком трущегося песка. Ужас предсмертных минут при Лейте вернулся, его трясло. Хотелось спрятаться хотя бы под лист бумаги.

Атака была беспощадной. Утиде казалось, что она длится вечность. Раз уж суждено умереть, он хотел умереть рядом с Караки.

Крен увеличился, и тело Утиды покатилось по палубе. Он с силой врезался в груду человеческих тел. Кто-то в этой куче хрипло, с бульканьем дышал, но вскоре звук оборвался.

Кто-то привязал Утиду к бревну. Кажется, это был Караки, а может, и кто-то другой.

— Караки, положи меня головой на ветер, — попросил Утида.

Скорость корабля резко упала, крен стал угрожающим.

В этот момент со свистящим звуком упала бомба. Осколок вонзился в плоть Утиды.

От правого плеча к левому, от затылка до горла полыхнула острая, обжигающая боль. В глазах начала сгущаться красная пелена.

Издалека донесся звук, похожий на плач раненого зверя.

Ему показалось, что кто-то кричит:

— СО-ИН-ТАЙ-КЁ, СО-ИН-ТАЙ-КЁ! (Все на верхнюю палубу!).

По накрененной палубе вместе с гильзами катились трупы. Утида, привязанный к бревну, тоже катился, и по нему, спеша, бежали люди.

Хотя прозвучал приказ покинуть корабль, один зенитный автомат на корме правого борта продолжал стрелять. Это был открытый автомат Караки.

Караки собирал рассыпанные патроны и стрелял.

Словно найдя себе цель, вражеский самолёт спикировал прямо на двухметрового дзюдоиста. На Караки, стоявшего как скала, посыпался град осколков. Ему перебило ноги и грудь, и он рухнул.

— Караки, хватит! Прекрати! — из последних сил крикнул Утида.

Упавший на бок Караки попытался встать. Из лица «Монаха» фонтанировала кровь.

Окровавленными руками он подобрал рассыпанные по палубе патроны и зарядил автомат. Стволы раскалились докрасна.

— Утида, смотри! Смотри на меня! — закричал Караки Масааки. И в тот же миг Утида скатился с палубы и ударился о воду.