Глава 4. В последний поход

1

1

Звучит горн: «Приготовиться к выходу в море!».

29 марта 1945 года, весной четвёртого года войны на Тихом океане, линкор «Ямато», выкрашенный в серебристо-белый цвет, стоял на бочке на внешнем рейде Курэ. На носу 69 100-тонного гиганта ослепительно сверкала обновленная золотая хризантема.

На баке палубная команда ждала приказа: «Отдать швартовы!». Во время утренней подготовки к выходу на борт подняли только один катер и одну моторную шлюпку. Остальные катера и десантные катера «Дайхацу» сдали в портовое управление.

Командир башни ПМК № 1 Микаса Ицуо, закончив подготовку к походу, курил со своими одногодками у курительницы. К курительнице был подвешен тлеющий фитиль, и желающие закурить подносили к нему сигареты. Услышав сигнал горна, матросы побросали окурки и разбежались по своим постам для построения.

Микаса заметил, что на построение его дивизиона вышло больше людей, чем обычно при выходах в море. В строю стояли даже вестовые, которых раньше здесь не видели. В других дивизионах тоже было почти вдвое больше людей, чем обычно.

Микасе показалось, что все они, зная о скором выходе, хотят в последний раз взглянуть на родной порт. Слово «родной порт» до сих пор отзывалось в его сердце щемящим чувством. Пологие склоны горы Хайгаминэ, земля первого причала, которую он топтал, словно проверяя на прочность, улочки Курэ — всё это он оглядывал с новым, обостренным чувством. От мысли, что он видит это в последний раз, всё казалось иным, не таким, как всегда.

— Отдать швартовы! — крикнул вестовой командира на баке.

Над кораблем разнесся горн к выходу. Послышался лязг выбираемой якорной цепи.

— Правая машина — малый назад! Левая — малый вперед!

Оставив за кормой огромный водоворот, «Ямато» плавно двинулся вперед.

За три дня до этого, 26 марта, американские войска внезапно высадились на островах Кэрама[✱]островах Кэрама. (архипелаг Окинава). А 24 марта штаб Объединённого флота из подземного бункера в университете Кэйо (Йокогама) передал на «Ямато» приказ: «Приготовиться к выходу в море».

Направление не указывалось, но Микаса Ицуо догадывался, что это Окинава. Когда собирались одногодки, откуда-то приносившие слухи, говорили о скором формировании отряда для «специальной атаки», т.е. похода в один конец. Когда объявили, что с 25 по 28 марта всему экипажу по очереди даётся увольнение, а командиры дивизионов шепнули артиллеристам привести в порядок личные вещи, Микаса понял: это увольнение может стать последним.

Экипаж насчитывал более 3300 человек. Нескольким сотням еще не исполнилось и двадцати, большинство были двадцатилетними. Самому Микасе, командиру расчёта носовой башни ПМК и главному старшине, было 26 лет.

Вечером 25 марта, поужинав на корабле, Микаса сошёл на берег. На катере он добрался до первого причала. Ноги сами понесли его к старой квартире в 4-м квартале Васё-дори, выше святилища Хидака. Хотя по-хорошему ему следовало идти в квартиру в районе Тацукава, возле начальной школы. Там жили родственники его жены, на которой он женился 23 декабря 1944 года.

Перед сражением при Лейте Микаса написал письмо матери, жившей в деревне Иимуро (уезд Аса, префектура Хиросима). Он не любил писать письма, но это написать был обязан.

В последний раз он был дома весной 1944 года, получив несколько дней отпуска, когда «Ямато» стоял в доке Курэ. Пятеро сыновей ушли на фронт, единственную дочь забрали в женский трудовой корпус[✱]«[https://en.wikipedia.org/wiki/Women's_Volunteer_Corps Тэйсинтай]»., и мать жила одна.

— Ицуо, я в поле пошла, а ты, как уходить будешь, опусти заслонку на воду, — сказала мать. Эта трудолюбивая женщина, увидев живого и здорового сына, успокоилась и отправилась на привычную работу.

Деревня лежала в глубокой тенистом ущелье между горами. За домами сразу начинался лес. На склоне горы покоился отец, умерший в год инцидента 26 февраля (1936). С кладбища открывался вид на всю деревню.

Микаса вспомнил историю о замужестве матери, Тамаё. Она родилась в соседней долине, залитой солнцем. В день свадьбы они с отцом шли сюда пешком три часа. На перевале отец показал вниз:

— Тамаё, вон в той деревне в ущелье мы и будем жить.

— Неужели мне придётся жить в такой теснине? — рассказывала Тамаё, как у нее тогда упало сердце.

Она родила пятерых сыновей и дочь. Всех своих мальчиков, которых выносила под сердцем, она отдала войне. И каждый день, не зная, живы они или мертвы, она не проронила ни слова жалобы.

Как-то раз она тихо спросила:

— Ицуо, а на каком корабле ты служишь?

— На самом большом и новом. Если он погибнет, значит, и Японии конец, — ответил Микаса.

Микаса пошёл с матерью на поле. Она в одиночку сажала лук на крошечном клочке земли. Идя впереди, она поскользнулась и упала. Когда Микаса поднял её, она показалась ему легкой, как сноп соломы.

— Ицуо, а ты жениться не думаешь? — вдруг спросила она.

— У меня жалованье 55 иен. Я жену не прокормлю.

Мать покивала. А потом сказала:

— Может, пойдешь в семью жены как приёмный сын[✱]Как понятно из контекста, речь идёт об обычае мукоёси, усыновлении зятя. Японское общество столетиями опиралось на патриархальную концепцию семьи — «иэ». Иэ это не сколько семья как группа родственников, но предприятие — крестьянское хозяйство, торговая лавка и далее вплоть до самурайского клана. Наследование иэ велось строго от патриарха к его преемнику, если имелись только дочери (или кровный сын был непригоден в качестве преемника) — то патриарх усыновлял молодого мужчину, который одновременно женился на одной из дочерей и принимал фамилию семьи. Если не было и дочерей, патриарх мог просто усыновить мужчину из другой семьи или даже своего лучшего подчинённого (ёсиэнгуми). После 1947 года мукоёси официально более в гражданском кодексе не прописано, но де-факто активно практикуется до сих пор.?

Микаса ответил, что не хочет.

Вскоре после этого на «Ямато» пришло письмо: мать писала, что договорилась о его свадьбе с усыновлением. Знакомые уговорили: мол, у невесты в семье две дочери, а у вас пять сыновей, отдайте одного. Она не смогла отказать.

— Мотив был плохой. Наверное, во мне взыграли амбиции, — признается Микаса, вспоминая те дни.

Он согласился, но перед выходом к Лейте подумал: «В этот раз точно убьют». С невестой он виделся лишь однажды, когда «Ямато» стоял в Курэ. Ей было 18 лет, она работала в трудовом корпусе в арсенале и носила косички.

Решив, что погибнет, он понял, что должен расторгнуть помолвку любой ценой.

Он написал матери короткое письмо с просьбой отменить свадьбу.

Когда при Лейте в «Ямато» попала бомба, Микаса, глядя в небо, вдруг подумал: «Дошло ли то письмо до Японии?». Он сам удивился, что посреди бомбежки думает о таких вещах.

Потери «Ямато» при Лейте составили 29 убитых, 55 тяжелораненых и 69 легкораненых. После шедшего с 23 по 26 октября сражения на корме состоялись ночные похороны. Говорили, что у некоторых тел были оторваны руки, ноги или головы. Но на Микасе не было ни царапины.

На обратном пути из Брунея американская подлодка потопила эсминец «Уракадзэ», затем лодочные торпеды пустили на дно линкор «Конго». Итог сражения в заливе Лейте был катастрофическим.

24 ноября «Ямато» наконец вернулся в Курэ. Прошло 139 дней с тех пор, как 8 июля он вышел отсюда с солдатами 106-го пехотного полка.

В Курэ у Микасы было много дел. Гражданская жизнь тянула к себе, но корабль был важнее.

Как-то раз он зашел на старую квартиру в Васё-дори, и там его ждало письмо от матери. Письмо, отправленное перед Лейте, до неё не дошло. Мать писала, что в конце декабря планируется свадьба, и просила сообщить, когда дадут отпуск.

На корабле Микаса постоянно думал об этом, но так и не ответил. На «Ямато» все гражданское отходило на второй план.

23 декабря выпало на воскресенье. Увольнение дали с самого утра.

Сойдя на берег, Микаса первым делом пошёл в парикмахерскую. Потом в кино. Но мысли не давали покоя, и он решил зайти на старую квартиру. Около двух часов дня он подошёл к дому в 4-м квартале Васё-дори и увидел на веранде родителей невесты. Они сидели, курили и ждали его.

Микаса остолбенел.

— Что встал как вкопанный? Микаса-сан, у тебя же сегодня свадьба, — сказала хозяйка квартиры.

В тот же вечер в доме родственников сыграли свадьбу. Оказалось, все было готово и без его участия.

Микаса переехал в квартиру в Тацукава-тё, к родственникам своей юной жены. Рядом была начальная школа. Их короткая семейная жизнь продлилась с вечера 23 декабря по 8 января.

В это время «Ямато» стоял в 4-м доке арсенала, ремонтируя повреждения от бомб, полученные при Лейте. Завершив ремонт и модернизацию, линкор перешел на якорную стоянку Хасирадзима.

На Хасирадзиме возобновились тренировки и противолодочное патрулирование.

После того как Микаса вернулся на корабль, жена уехала к своим родителям. Короткий миг гражданской жизни растаял как дым. Микаса чувствовал нежность к своей юной жене, но времени, чтобы взрастить настоящую любовь, было слишком мало.

Военная ситуация ухудшалась с каждым днем. Остановить этот спад было невозможно, налёты американской авиации на метрополию становились все яростнее.

Тренировки шли в условиях постоянной боеготовности. Экипаж делили на две, три или четыре смены, готовые открыть огонь в любую секунду. Благодаря внезапным учебным тревогам время занятия боевых постов после отбоя сократилось до полутора минут. Для зенитных стрельб корабль выходил из Хасирадзимы через пролив Кудако[✱]Между островами Нува и Накадзима, также пролив Хэяно-сэто. в море Иё[✱]Иё-Нада, участок западной части Внутреннего моря у побережий префектур Эхимэ, Ямагути и Оита., а ночевал в бухтах Агэносё (остров Суо-Осима) или Ясима.

Старшины-старослужащие, такие как Микаса, часто слышали об острой нехватке топлива. Говорили, что «Ямато» даже на стоянке сжигает 30 тонн мазута в день, а на ходу в 20 узлов — 600 тонн. Ходили слухи, что линкору «Нагато», флагману в начале войны, вообще не дают топлива, и его башни зачехлены.

15 ноября 1944 года флот был реорганизован. 3-й флот упразднили, и «Ямато» стал флагманом 2-го флота. От Объединённого флота осталось одно название: 3 линкора, 2 авианосца, 1 крейсер и 11 эсминцев.

Командующим 2-м флотом был назначен заместитель начальника МГШ вице-адмирал Ито Сэйити[✱]Ито Сэйити.. Пятым командиром «Ямато» вместо Мориситы стал капитан 1-го ранга Аруга Косаку[✱]Аруга Косаку. Сочетание кандзи 有賀 имеет двойственное чтение Арига/Аруга, правильным является нестандартное второе, характерное для префектуры Нагано, откуда офицер был родом. Однако фуриганы над этим именем в книге нет..

Слух о смене командира вызвал немалое волнение среди экипажа. Такого на «Ямато» ещё не было. Однако Морисита Нобуэй, получив звание контр-адмирала, стал начальником штаба 2-го флота и остался на «Ямато». Главный казначей Исида Цунэо стал адъютантом флота, а на его место прибыл Хории Тадаси. Старпом и командир артиллерийской БЧ Номура Дзиро стал просто старпомом, а должность командира БЧ занял Курода Ёсиро из артиллерийской школы в Татэяме. Сменились также командиры механической и штурманской БЧ, медицинской службы, дивизиона ПМК — прошла масштабная ротация офицеров и матросов. Среди новичков был и Ясуги Ясуо, ставший после войны близким другом Микасы.

В первый день увольнений, 25 марта, Микаса вернулся на старую квартиру и вечером выпивал с жильцами. Разговор сам собой зашел о первой бомбёжке Курэ, случившейся 19 марта[✱]Мартовские бомбардировки Курэ.. Налёт длился около четырех часов, с 7:20 до 11:00. Целью были корабли в порту и военные объекты, в том числе арсенал.

— Мы тут тренировались сосновые ветки жечь, а как тревога завыла — «Грумманы»[✱]F6F «Хэллкет» так и посыпались с неба, — рассказывала хозяйка.

— Что ещё за ветки? — спросил Микаса.

Хозяйка объяснила: с конца прошлого года дружины ПВО и домовые комитеты мобилизовали жителей собирать в горах зелёные сосновые ветки. По задумке, при налёте их нужно было жечь на улицах и пустырях, чтобы дымовой завесой скрыть весь город от вражеских самолётов.

— Всё ради страны старались, глаза от дыма красные, слезятся, а враг так и не прилетел, — вздохнула она.

— Прямо как искусство ниндзя, — чуть не рассмеялся Микаса, но вовремя сделал серьёзное лицо.

Ущерб кораблям в порту от первого налёта на Курэ превзошёл все ожидания. Линкоры-авианосцы «Исэ» и «Хюга», линкор «Харуна», строящийся авианосец «Амаги», авианосец «Рюхо», тяжёлый крейсер «Тонэ» и лёгкий крейсер «Оёдо» получили прямые попадания или повреждения от близких разрывов. «Хюга», «Исэ» и «Рюхо» потеряли боеспособность и из-за нехватки мазута были брошены у берегов островов вокруг Курэ.

— А ваш-то корабль где был, Микаса-сан? — как бы невзначай спросила хозяйка. Она знала, что он служит на «Ямато». Заметив его молчание, она рассмеялась и перевела тему: — А, ну да, вам же нельзя рассказывать.

В тот день «Ямато» находился на якорной стоянке Хасирадзима.

Оператор передачи данных носового поста целеуказания (на топе надстройки) Ясуги Ясуо отчетливо помнил тот бой на Хасирадзиме с американской палубной авиацией, направлявшейся бомбить Курэ.

Ясуги был добровольцем 1943 года. На «Ямато» он попал в начале 1945-го, когда ему было 17 лет. Налёт армады из 70 самолётов стал для него первым боевым крещением. Ярость зенитного огня потрясла его. Его боевой пост находился на самом верху надстройки, и грохот зениток, бьющих снизу, так бил по ушам, что он поспешил надеть наушники.

Через несколько дней, по пути с Хасирадзимы в Курэ, «Ямато» проводил противолодочные учения.

Ясуги впервые увидел перископ, режущий волны по правому борту. Подлодка выпустила торпеду с учебной боевой частью. Торпеда почему-то попала в цель, и от удара огромный дальномер (диаметром около 70 см, точнее, его башенка) сильно содрогнулся.

Командир группы, Командир группы, дальномерщик второго номера старшина Исида Наоёси, стоявший слева от Ясуги, рассмеялся:

— Будь она настоящей — были бы проблемы.

Микаса переночевал на квартире и встал в 4 утра. Вернуться на корабль предписывалось за 45 минут до восхода солнца, чтобы не попасть под возможный утренний налёт.

От дома на Васё-дори до первого причала было три минуты ходьбы. Подойдя к причалу, Микаса удивился.

Экипаж «Ямато» должен был собираться под большими часами. На полутёмном утреннем причале одиноко стоял старпом Номура Дзиро. Глядя на невыразительное лицо невысокого старпома, переминавшегося с ноги на ногу, Микаса подумал: «Волнуется, наверное, все ли вернутся». Номура не ругался, не устраивал перекличек, а просто как-то неприкаянно бродил туда-сюда. Точно так же он топтался под часами и ранним утром 28-го числа.

Вечером 27-го Микаса снова сошёл на берег в Курэ. На квартиру в Васё-дори приехала его жена — жильцы сообщили ей о его увольнении. Ту ночь они провели вместе в квартире в Тацукава-тё.

Рано утром 28-го жена вызвалась его проводить. По дороге они встретили старшину Танаку Киёси, который тоже шёл с молодой женой. Две пары пошли вместе. Не доходя до Первого причала, жена Микасы вскрикнула. Ремешок на её деревянной сандалии[✱]Гэта. порвался. Она чуть не заплакала.

Микаса остановился, но улица была забита возвращающимися матросами, и его постоянно толкали.

— Ладно, отсюда дойду сам. Возвращайся, — сказал он жене.

Жена стояла, сжимая в руке порванную гэта, и молча смотрела на него.

Старший матрос Цуруми Наоити, занимавшийся жалованьем в интендантской службе, ходил в увольнение только один раз — 26 марта.

Он прибыл на «Ямато» в мае 1944 года.

В апреле 1942 года, через пять месяцев после вступления Японии в войну, Цуруми работал торговцем продуктов в Осаке. Он занимался импортом: западный алкоголь, кофе, черный чай. Импорт прекратился, запасы таяли. Завод по производству сиропа, где он тоже работал, перешёл на военные заказы из-за нормирования сахара.

Однажды Цуруми получил повестку о мобилизации рабочим на сталелитейный завод Кобэ. Подумав, он решил вместо этого пойти добровольцем на флот. Два с половиной года он учился в вечерней коммерческой школе Кансай, поэтому решил проситься в интенданты. В апреле 1943-го 18-летний Цуруми, благодаря упорству и дисциплине, закончил трехмесячную учебку с отличием (премией начальника отряда) и был направлен на авианосец «Дзюнъё». В ноябре 1943-го он покинул «Дзюнъё» и поступил в школу интендантов флота (базовая подготовка). Отучившись полгода в Синагаве (Токио), он получил назначение на «Ямато». Корабль находился в Брунее, и Цуруми добирался туда пассажиром на «Мусаси». Гибель «Мусаси» в море Сибуян стала для него потрясением. Для Цуруми, сидевшего в качестве протоколиста на втором мостике «Ямато», это был первый артиллерийский бой в жизни. Тогда американский снаряд с атакующего эсминца попал в интендантский камбуз. К счастью, он не разорвался, но осколки застряли в стене.

В увольнении 26-го числа Цуруми пошёл в дом отдыха для нижних чинов. Там были магазин, столовая, баня, залы для дзюдо и сумо. Войдя, он первым делом направился в баню налево от входа. На корабле пресная вода была роскошью, и он хотел вдоволь насладиться ею. Он смутно догадывался, что это увольнение — перед большим боем. После бани он пошёл в столовую. В меню были карри, хаяси-райс[✱]Хаяси-райс, говядина в демигласе с рисом., удон. Что он ел тогда, он уже не помнит. Поев, сходил в парикмахерскую. Гулять по Курэ не хотелось: кругом патрули, только и знай, что козыряй офицерам. Свой последний день на берегу он целиком провёл в Доме отдыха. Около 7 вечера он вернулся на корабль.

Призывник 1944 года Омори Гиити тоже ходил на берег 26 марта.

Как и Цуруми, он был новичком-интендантом, но служил делопроизводителем («Сёму»). Интендантская служба делилась на отдел финансов (делопроизводство, жалованье) и отдел вещевого и продовольственного снабжения.

После трех месяцев в учебном отряде Омори отучился в школе интендантов в Синагаве. На «Ямато» он попал в январе этого года. До самой гибели корабля три месяца его флотской жизни прошли в суете и прислуживании офицерам.

Слова, которыми его встретили на корабле, врезались в память:

— Вы — расходный материал. Вы хуже лошадей. Вас позвали открыткой за одну сэн — вы и прибежали, лопая праздничный рис. А лошадь за открытку не придёт, её привести надо!

Омори подумал, что попал в ад. Каждый вечер его до полусмерти избивал «палкой духа» какой-нибудь старослужащий, года на три-четыре младше его. Было унизительно получать побои от матросов с детскими лицами. Мобилизованному Омори было 22 года.

Флот был похож на систему подмастерьев: все решало то, сколько порций флотского риса ты съел. Омори окончил школу интендантов, но занимался стиркой и уборкой за начальством. «Прямо как молодая невестка в доме свекрови», — думал он. По боевому расписанию Омори был протоколистом на первом мостике. Своего первого врага он увидел, как и Ясуги Ясуо, 19 марта у Хасирадзимы. Честно говоря, в бою ему было легче, потому что там не ругали и не били.

Отсутствие зуботычин радовало больше, чем пугал риск быть убитым или раненым. Это было общим чувством всех, чья флотская карьера закончилась в статусе «салаги».

— Эй, вы чего расслабились? Здесь вам не гражданка, чтобы даром рис жрать и прохлаждаться без войны! Вы слишком долго на гражданке засиделись, надо из вас эту дурь выбить! — так обычно приговаривали, избивая битой. Когда «старики» осыпали их грязной руганью, одногодки шептались:

— Мы же сюда не по своей воле пришли...

Но друзья по школе интендантов служили в отделе снабжения, и Омори виделся с ними редко.

Возможно, долгая гражданская жизнь оставила в Омори толику дерзости, потому что в свое последнее увольнение он отправился от первого причала в квартал 13-й улицы, до которого было минут двадцать-тридцать ходу.

Перед увольнением даже новичкам выдавали «пропуск» — презерватив в упаковке с нарисованной каской и надписью «Штыковая атака № 1»[✱]Тоцугэки итибан, явно флотский юмор., а также маленький тюбик мази.

На построениях на носовой палубе по дивизионам лица и молодых, и старых матросов преображались. Кители старшин, старших матросов и матросов 1-го класса были без единой морщинки, стрелки на брюках острые. Ботинки сверкали. Всё это Омори и другие новички гладили и чистили до глубокой ночи.

К 22-летнему холостому Омори вышла женщина лет за тридцать. Взглянув на него, она сказала:

— Ты с «Ямато», да? Сегодня обслужу тебя бесплатно.

— Это ещё почему? — грубовато спросил выросший в Осаке Омори.

— «Ямато» уходит в последний поход. На Окинаву.

Омори остолбенел. О том, что «Ямато» идет на Окинаву, он слышал впервые.

Конечно, по толпе матросов, с утра наводнивших квартал, можно было догадаться, что это экипаж «Ямато», а не какого-то другого корабля. Но как женщина могла знать про Окинаву, если он сам, служа на линкоре, ничего об этом не ведал?

После ее слов желание использовать «Штыковую атаку» у Омори пропало.

— Матросик, кушать хочешь? — спросила женщина, глядя, как Омори растерянно уселся на татами. Видимо, решив порадовать молчаливого парня, она принесла еду и фрукты.

— Ты откуда родом?

Омори родился на острове Сёдосима[✱]Сёдосима., но ответил:

— Из Осаки.

— А я из Токио... — весело рассмеялась женщина.

Говорят, в это последнее увольнение один приехавший навестить сына отец сам повёл его в квартал 13-й улицы.

Маэмия Сёити из ремонтно-строительного дивизиона (15-го) попал на «Ямато» 20 января 1945 года. Как и для Омори, это увольнение стало для него первым и последним на «Ямато».

Маэмия сошел на берег после полудня 27-го числа. Квартиры в Курэ у него не было, поэтому он гулял по набережной с товарищами по дивизиону. На улице они увидели гадалку, раскинувшую старый столик с тканью. Маэмия с друзьями решили ради смеха узнать судьбу по руке.

Маэмия протянул правую руку. Гадалка посмотрела на ладонь через лупу и сказала:

— Тебе нужно быть очень осторожным в ближайший месяц. У тебя линия долгой жизни, но этот месяц — самый опасный.

Услышав про опасность в ближайший месяц, Маэмия приуныл, хоть и подошёл к этому как к шутке.

— Да не бери в голову, Маэмия! И ежу понятно: раз столько матросов на берегу, значит, корабль уходит. Скажешь так — не ошибешься. Вот она и брякнула, — стали утешать его товарищи.

И правда, матросы с «Ямато» толпами слонялись по набережной.

Маэмия пошёл к гадалке просто так, но её слова занозой засели в сердце.

Вечером, поужинав с товарищами в городе, он сказал:

— Я еще немного пройдусь, — и отделился от группы. 19-летнему Маэмии слова гадалки не давали покоя, но показывать свой страх друзьям было стыдно. В кино идти не хотелось. Послонявшись по улицам, он вернулся на корабль на последнем катере.

Спустившись на среднюю палубу, он понял, что забыл, где вход в его кубрик. Вход был за кормовой башней ГК, но для Маэмии, прослужившего всего три месяца, днем и ночью корабль выглядел совершенно по-разному. «Как же так? Я же в первое увольнение всё запомнил!» — запаниковал он. Маэмия наматывал круги по кораблю. Кубрик никак не находился, он был готов расплакаться. «Надо было с ребятами возвращаться», — корил он себя.

Когда он наконец нашёл кубрик, было уже за одиннадцать. Он блуждал больше часа, время отбоя давно прошло. Он приготовился к взбучке, но командир группы почему-то ничего не сказал и не наказал его.

В тот же день на берег сошел Ситадзаки Сёго, тоже ремонтник и друг Маэмии. Дом Ситадзаки был в районе Ёсиура (в Курэ), и его отпустили с вечера до рассвета 28-го числа.

Ситадзаки пошёл вместе со старшиной Цудзикивой Мацутаро, тоже ремонтником из префектуры Миэ. Жена Цудзикивы была родом из Ёсиуры и недавно вернулась в родительский дом, где родила дочь.

— Неделю назад родилась, — радостно рассказывал Цудзикива по дороге.

В ту ночь небо было усыпано звёздами. «Неужели я в последний раз вижу звёздное небо Курэ?» — с тревогой подумал Ситадзаки. Командир группы напутствовал: «У кого долги — раздайте. Попрощайтесь с родными. И ведите себя достойно экипажа „Ямато“». К чему бы это? — гадал он.

Домой он добрался после семи. Едва открыл дверь, как навстречу выскочил брат:

— О, пришёл! А мы все ждем!

Семья уже знала, что это последнее увольнение. На столе в гостиной был накрыт ужин.

— Ну, давай по стаканчику, — брат открыл припасенную бутылку казённого пива.

— Держись там, брат, — сказал он, наливая. Отец молчал. Мать тоже была немногословна.

Ситадзаки, отмахавший от первого причала до Ёсиуры больше 40 минут, выпил залпом. Он совершенно не умел пить, и лицо мгновенно покраснело.

— Сё-тян совсем взрослым стал... — тихо произнесла мать. Ситадзаки слушал, опустив голову.

Домашние пиалы и тарелки казались такими мягкими и приятными по сравнению с флотским алюминием.

После ужина он пошёл в баню. Было уже заполночь. На «Ямато» нормально помыться было нельзя, поэтому домашняя ванна с обилием воды показалась ему раем.

После ванны он растянулся на татами. Впервые с момента призыва он мог вот так вытянуться в полный рост на циновке. Странное дело: он лежал на твёрдом полу, но ему казалось, что все вокруг слегка покачивается. Флотская жизнь въелась в тело.

— Не спи на полу, простудишься, — сказала мать.

Она ни на шаг не отходила от него.

— Как там, на корабле? Тяжело? — спросила она тихим голосом, вглядываясь в его лицо. Он притворился спящим и не ответил.

Он только забрался под футон[✱]Футон, одеяло. и начал засыпать, как жутко завыла сирена воздушной тревоги. Ситадзаки рефлекторно вскочил и быстро натянул аккуратно сложенную у изголовья форму. Спать хотелось смертельно.

Мать поднялась на второй этаж, увидела его в форме и спросила:

— Уже уходишь?

— Да.

Ситадзаки сбежал по лестнице и обул ботинки, которые мать уже успела поправить.

Обернувшись, он увидел её усталое лицо.

— Береги себя. Будь здоров. Не ругайся ни с кем.

Ситадзаки кивнул. Выбежал из дома и побежал.

Из-за светомаскировки в родной Ёсиуре было хоть глаз выколи. Светили только звёзды и Луна.

Пробегая мимо порта Ёсиура, он услышал плеск волн. В детстве он часто плавал здесь. Море — это хорошо. Хоть он был и невелик ростом, плавал он лучше всех. «В детстве было здорово», — с тоской подумал он.

Ситадзаки было 18 лет. Воровать продукты («гимбаить») он не умел, начальство его не особо жаловало. «Ямато» был его первым кораблем, и удары «палкой духа» на построениях ломали его не только физически, но и морально.

Налет палубной авиации 19 марта у Хасирадзимы стал его первым боем. Его пост был в 8-й аварийной партии 2-го дивизиона живучести.

— Эй, завещание оставил? — спросил его старший матрос Кодзука Эйдзо. Ситадзаки, сидевший на средней палубе, где врага не было видно, криво усмехнулся.

— Зря смеешься. Враг прямо над нами. Одна бомба — и нам конец.

Ни старший матрос Кодзука, ни старшина Цудзикива и подумать не могли, что погибнут через пару недель.

Спустя 36 лет после войны Ситадзаки встретил на военно-морском кладбище Нагасако в Курэ единственную дочь Цудзикивы. Она показала ему фотографию отца в старшинской форме. На обороте детским почерком было написано: «Папа». Наверное, это было первое слово, которое она научилась писать. Отец погиб, когда ей было всего несколько дней от роду. Перед выходом «Ямато» Цудзикиве предлагали перевод на берег, но он отказался.

На первый причал Ситадзаки прибежал около часа ночи. Кроме него, там была толпа матросов, которых тоже сорвала тревога. К причалу торопливо швартовался дежурный катер. Ситадзаки сомневался, пропустят ли их через КПП ночью, но стоило назвать номер «Ямато», как охрана сразу дала добро.

Сев в катер, Ситадзаки посмотрел на запястье, чтобы узнать время, и понял, что забыл часы дома. Решил, что пусть останутся как память.

В ту ночь дальномерщик Китагава Сигэру, получив от старшины Сакамото совет привести дела в порядок, сошел на берег и направился на съемную квартиру. Сакамото сказал:

— Время нынче неспокойное. Напиши чётко свой адрес и имя, чтобы в случае чего вещи отправили родным в деревню.

Китагава Сигэру прибыл на «Ямато» совсем недавно, 17 февраля, и «путешествие по кораблю» продлилось всего пару дней. Ему с трудом удавалось ориентироваться в лабиринтах линкора. Доброволец конца 1942-го года, он служил на «Хюге» и «Дзюнъё», на «Ямато» пришел уже старшим матросом, поэтому дедовщины почти не помнил. В дивизионе он сдружился с Омурой Хэйдзо. Уже после войны, читая списки погибших, он нашел там десяток фамилий своих одногодок по учебному отряду и поразился: «И этот был на „Ямато“? И тот?». Корабль был настолько огромен, что он встретил лишь двоих из них, да и то мельком, не успев даже поговорить.

Квартиру в Курэ он снимал вместе с шестью-семью матросами с других кораблей.

Часов в семь вечера, когда Китагава завязывал вещи в узелок[✱]Фуросики., к нему зашла хозяйка — вдова.

— Китагава-сан, саке у меня нет, так я вам хоть суп из сладких бобов сируко[✱]Сируко. сварила.

Её муж, главный старшина, погиб на войне.

— Спасибо большое.

В те времена, когда сахар было не достать, такое угощение растрогало Китагаву до глубины души.

Он понимал, что уходит на смерть, но сказать об этом прямо не мог.

— Мы скоро уходим, наверное, долго не вернусь.

— Берегите себя.

Чувствуя досаду от того, что не может выразить свою благодарность до конца, он покинул квартиру незадолго до окончания увольнения.

Старшина-интендант Маруно Сёхати сходил на берег каждый день из четырёх выделенных, так как отвечал за погрузку риса, овощей и мяса.

Вечером 26-го Маруно наскоро поужинал на корабле, взял консервы, саке и сигареты (привилегия интенданта) и на катере отправился в город. В Курэ его старшая сестра держала гостиницу «Киёмидзу», и он взял с собой нескольких сослуживцев. В пристройке (флигеле) гостиницы они устроили попойку.

— Пейте, сколько влезет, — сказала сестра. Её муж тоже присоединился к компании. Он владел кинотеатром в центре Курэ.

Из главного здания гостиницы доносились крики и шум — там гуляли моряки с другого корабля.

Перед флигелем был пруд. Пьяная компания Маруно швыряла туда окурки. Из-за этого после их ухода все карпы всплыли кверху брюхом. Как позже рассказывали Маруно, кто-то сказал:

— Неспроста это. Видать, Сёхати не жилец.

Пьяный Маруно шёл по коридору главного здания.

— Маруно, ты, что ли? — окликнули его. Это был его одногодка, интендант с эсминца «Фуюцуки». Команда «Фуюцуки» тоже там гуляла.

Забегая вперед: именно «Фуюцуки» спасёт Маруно после гибели «Ямато». И к нему подбежит этот самый одногодка со словами: «Ты жив?!».

Некоторые матросы, узнав его, удивлялись:

— Ничего себе, да он сынок хозяйки! — и ухаживали за ним.

Маруно часто снабжал «Фуюцуки» провизией. Вытащенный из воды Маруно, весь в ожогах, но не потерявший наглости, потребовал у матросов эсминца:

— Налейте-ка «каси»! И пожрать дайте!

«Каси» на жаргоне — это сётю[✱]Сётю, дешёвая водка.. Даже в таком состоянии он оставался собой.

— Есть только портвейн.

— Давай портвейн, промёрз до костей.

Спасённым с «Ямато» наливали портвейн, сётю, виски, чай. Маруно, будучи опытным интендантом, прекрасно знал, что именно было загружено в кладовые «Фуюцуки».

В этот день американцы высадились на острова Кэрама (архипелаг Окинава). Высадка на саму Окинаву была не за горами, но Маруно Сёхати об этом ничего не знал.

Новый командующий 2-м флотом вице-адмирал Ито Сэйити предлагал начальнику оперативного отдела штаба Объединённого флота капитану 2-го ранга Миками Сакуо план, при котором «Ямато» и другие корабли могли бы проявить свою реальную мощь. Но штаб Объединённого флота планировал повторить сценарий с приманкой, как у Лейте (роль Одзавы). Объявив операцию «Небеса-1» («Тэн-1»), штаб 26 марта приказал «Ямато» и 2-му флоту перейти в Сасэбо (Кюсю). Идея заключалась в том, чтобы выманить американские авианосцы в радиус действия базовой авиации и уничтожить их.

Логика штаба, по словам Миками, была такой:

Командующий 5-м воздушным флотом на базе Каноя (Кюсю) Угаки Матомэ был категорически против:

27 марта Маруно Сёхати с утра ездил в отдел снабжения за свежей рыбой, мясом и овощами для «Ямато», а потом вернулся на катере на корабль. Вечером он снова сошёл в Курэ и напился с родственниками во флигеле «Киёмидзу».

— Хватит уже пить, — укоряла его жена. Маруно было 26 лет, у них рос пятилетний ребенок. Жена слышала от золовки, что этот визит может стать последним, и хотела провести время тихо, по-семейному.

Но Маруно осушал одну чашечку саке за другой и в пьяном угаре снова бросал окурки в пруд. Когда он сейчас встречается с сестрой в Курэ, она говорит: «Ты тогда убил карпов в пруду, я думала, ты не вернёшься».

Утром 28-го, в последний день увольнений, он снова забирал продукты со складов, а вечером вернулся на «Ямато».

Около полудня того же дня старпом Номура Дзиро шёл по коридору мимо каюты командира. Его окликнул командир Аруга Косаку, одетый в чёрный застегнутый на все пуговицы китель (форма № 1) с петлицами капитана 1-го ранга:

— Наш корабль завтра, 29-го, в 15:00 снимается с якоря и переходит на рейд Митадзири.

Номура понял: началось. Переход из Курэ на запад Внутреннего моря в Митадзири нужен был для того, чтобы при получении приказа на вылазку одним рывком пройти пролив Бунго на юг. Путь к Сасэбо лежал через Симоносэкский пролив, но там было слишком мелко — всего 10 метров. Гигантскому «Ямато» грозила посадка на мель, к тому же американцы засыпали пролив минами[✱]Минирование с воздуха B-29..

Последний катер отходил от пирса в 21:00. Номура каждый вечер приходил на первый причал, боясь, что кто-нибудь опоздает.

Причал во мраке светомаскировки, где нельзя было разглядеть лиц, был заполнен моряками и их родными, пришедшими проститься. Обычно ночью и рано утром вход гражданским в портовую зону был запрещён, но часовые на КПП, видимо, догадываясь, что это последнее увольнение, закрывали на это глаза.

Экипаж «Ямато» насчитывал 3332 человека. От адмирала Ито и командира Аруги до 15-летних юнг — 3332 человеческие судьбы оказались на одном корабле. «Все ли они поняли, что эти четыре дня увольнения — последние в их жизни? Успели ли они насладиться ими?» — думал Номура.

За несколько дней до увольнения он через командиров дивизионов передал приказ:

«Тем, кто является старшим сыном или единственным кормильцем в семье, доложить по команде».

Почти все ответили: «Тревог за оставленных дома не имею» (отказ от перевода на берег).

В это последнее увольнение можно было увидеть разные судьбы.

Номура слышал историю Исидзуки Иккана, молодого главврача штаба, недавно женившегося. 18-летняя жена проделала долгий путь до Курэ и ждала его в гостинице. Но именно в часы увольнения Исидзуки на борту случился приступ аппендицита у матроса, и врачу пришлось экстренно оперировать. Если бы он сказал, его бы кто-нибудь подменил, но Номура узнал об этом только после выхода в море.

Мать оператора РЛС из 11-го дивизиона Масаки Юсо, Аяко, узнав, что 25 марта — воскресенье и, возможно, удастся повидать сына, приготовила его любимый рис с устрицами и поехала в Курэ. От станции Яно на линии Курэ ехать было минут 40.

Масаки был юнгой («сёнэнхэй») 1930 года рождения. На «Ямато» он попал в декабре 1944-го. В письмах домой он неизменно приписывал в конце: «Служится весело, не волнуйтесь, приезжать ко мне не надо». Масаки был вторым из шести детей, младшие братья и сестры были еще совсем крохами. Мать давно хотела его навестить, но это была её первая попытка. Сложив рис с устрицами в лаковую шкатулку[✱]«Дзюбако»., она поехала в Курэ. Но именно в этот день у Масаки было увольнение, и он поехал домой в Яно. Они разминулись. Мать долго бродила по Курэ, не зная, как найти сына, и вернулась ни с чем. В ту ночь пошёл снег. «Конец марта, а так холодно», — думала она, не смыкая глаз в тревоге за сына. Ей вспомнилось, как она провожала его на церемонию поступления в школу операторов РЛС в Фудзисаве. Вокруг колосились пшеничные поля, и её сын был таким маленьким, что почти скрывался в колосьях. Рано утром она вернулась в Яно с нетронутой шкатулкой. Дети дома с восторгом набросились на редкое лакомство.

«А я ведь для Ю-тяна готовила...»

Мать не притронулась к еде. «Что, если мы больше никогда не увидимся?» — сжималось её сердце.

Утро 26 марта, когда выпал сильный снег, врезалось в память и матери Ясуги Ясуо.

Увольнение Ясуги выпало с обеда 25-го до утра 26-го. Вечером 25-го он встретился с матерью в гостинице «Момидзи-кан» в квартале Сакаигава, в 7-8 минутах ходьбы от причала. Они поужинали вдвоем. Без талонов поесть в заведениях было уже нельзя, но семья Ясуги поставляла в эту гостиницу (где часто останавливались офицеры) рис и масло, поэтому их обслужили по высшему разряду. Родители уже знали, что Ясуги служит на «У-556». Ради секретности экипажу строго-настрого запретили называть корабль «Ямато». Предписывалось писать адрес: «Курэ, штаб округа, У-556» или говорить «Часть Аруги».

В январе, когда Ясуги встречался с родителями, они вдруг спросили:

— Ты что, на «Ямато» служишь?

Он опешил. Он никому не говорил, откуда они узнали? Оказалось, посылка, которую мать отправила ему на базу Саэки (Кюсю), вернулась в Фукуяму. В посылке был кашемировый свитер, который мать с трудом достала для мерзляка-сына. Вернул посылку старшина Арита, который хорошо относился к Ясуги.

Мать, Макиэ, заметила, что обертка порвана в двух местах и заклеена другой бумагой. Она отклеила её и увидела под ней надпись «Ямато». Так она поняла, что сын переведён.

Тогда Макиэ с бабушкой бросились в учебный отряд в Курэ. Бабушка души не чаяла в старшем внуке и, узнав, что он буквально на днях отбыл на «Ямато», чуть не упала в обморок от горя. Офицер в отряде успокаивал их:

— Бабушка, не волнуйтесь. Корабль, на который он попал, абсолютно надёжен. Если с ним что-то случится, то и Японии конец. Идите домой со спокойной душой.

Название он, конечно, не сказал, но Макиэ и так всё поняла.

Ясуги не помнил, как именно матери удалось приехать точно 25 марта. Возможно, она тоже решила попытать счастья в воскресенье, как и мать Масаки, или ей кто-то сообщил. Их связным пунктом была лавка тофу «Окусако» в Курэ. Отец Ясуги был главой гильдии производителей тофу, и Окусако разрешили использовать их телефон.

Когда «Ямато» стоял в Курэ (дата стерлась из памяти), Ясуги как-то сошел на берег и позвонил оттуда по межгороду в Фукуяму. Телефон висел на улице под навесом. Хозяева лавки заказали переговоры и соединили его с домом.

Ясуги сказал отцу:

— Спасибо вам за всё. Я скоро ухожу на передовую. Благодарю за то, что вырастили.

Семнадцатилетний Ясуги говорил на удивление спокойно. Отец громко закричал:

— Эй! Ясуо звонит! Все сюда, быстро!

Трубку по очереди брали мать, брат, сестра и даже тётка, жившая с ними.

Мать сказала лишь одно:

— Береги себя. Не болей.

Голос её был обычным, ровным. Было около 8 вечера. Ясуги попрощался со всеми по телефону.

Когда Макиэ приехала в гостиницу 25-го, Ясуги ещё не было. Она сняла комнату поближе к бомбоубежищу, так как слышала о недавней бомбёжке Курэ.

Из Фукуямы до Курэ на поезде было три часа. Билеты помог достать знакомый начальник полиции Фукуямы.

Ясуги пришёл вечером и молча уплетал привезенные матерью гостинцы: тушёные побеги бамбука и любимую фасоль кинтоки-мамэ.

Рано утром 26-го мать разбудила его словами: «Снег пошёл».

Выглянув в окно, он увидел заснеженный Курэ. В предрассветных сумерках белый снег резал глаза. Обычно после ночного увольнения надо было вернуться к завтраку, но из-за угрозы утренних налётов приказали вернуться раньше.

Ясуги попрощался с матерью и побежал к первому причалу. Снег хрустел под ногами. «Может, я в последний раз топчу родную землю», — думал он. Причал был засыпан снегом. Там он встретил Уэмидзу, с которым вместе перевёлся из Саэки.

Уэмидзу спрашивал на кансайском диалекте:

— А где «Ямато»-то?

Он искал катер линкора. Стоявший рядом старшина свирепо зыркнул на него:

— Ах ты ж!..

Называть корабль было запрещено, следовало говорить «часть Аруги».

Раннее утро в Курэ, укрытом снегом, было холодным и тихим.

Вскоре после того, как Ясуги вернулся на корабль, ему передали коричневые перчатки в полоску. Мать привезла их из Фукуямы для своего мерзляка. Утром 25-го резко похолодало.

Макиэ бежала к причалу. В шароварах-момпэ[✱]Момпэ. и гэта (деревянных сандалиях) бежать по снегу было тяжело, снег набивался между зубцами подошвы. Добежав до причала, она хватала за рукав каждого встречного матроса:

— Из У-556 никого нет?

В Фукуяме тоже валил снег. Когда Макиэ возвращалась домой, знакомые удивлялись:

— И как ты в такую метель добралась?

В Фукуяме базировались авиачасти армии и флота. Семья Ясуги поставляла им тофу. Солдаты и лётчики часто захаживали к ним в гости. Отец Ясуги, тоскуя по сыну, привечал эту молодёжь, и они звали его «отцом».

Старшина-лётчик Такахаси с базы Оцуно зашел к ним и сказал:

— Мы будем обеспечивать прикрытие «Ямато» с воздуха, так что я сверху присмотрю, где он там.

Тогда Макиэ сказала:

— Раз вы тоже улетаете в бой, давайте устроим прощальный ужин. И Ясуо с нами посидит.

Она поставила на стол фотографию сына и устроила лётчикам прощальный вечер.

2

Четыре дня посменных увольнений для всего экипажа закончились, и «Ямато» покинул порт. Выход был секретным, но экипажи кораблей, стоявших на базе Курэ, высыпали на палубы и махали фуражками вслед.

«Махание фуражками» (бо-фурэ) — традиционное прощание при выходе в море, но для экипажа «Ямато», знавшего о предстоящем бое, оно было наполнено особым смыслом.

Некоторые, как ремонтник Морикава Токими, получили приказ о срочном переводе на корабль всего восемь дней назад, 21 марта, на Хасирадзиме. Тогда вместе с Морикавой на борт поднялись три человека.

«Ямато» с 3332 членами экипажа на борту заложил широкую дугу по рейду военного порта и, постепенно набирая ход, направился к стоянке Митадзири.

Старпом Номура Дзиро, стоя на палубе, был удовлетворен тем, что выход прошел гладко. Накануне вечером он несколько раз проверял, все ли вернулись из увольнения. Сегодня утром в 8:30 он отправил последний катер к первому причалу для окончательной проверки и получил доклад: отставших и не вернувшихся нет.

Номура не знал, что на борт пробрался один человек без увольнительного жетона.

Это был Утида Мицугу, потерявший глаз в сражении при Лейте, едва не похороненный в море и отправленный в 101-й военно-морской госпиталь в Сингапуре.

Утиду доставили в Сингапур вместе с более чем 120 тяжело- и легкоранеными с «Ямато». Среди тяжелораненых был и Миятакэ Сёити, которому ампутировали ногу.

В конце ноября Утида, Миятаке и другие тяжелораненые были отправлены в Японию на госпитальном судне «Хикава-мару № 2» с пирса Селетар в Сингапуре.

Провожать Утиду, которого несли на носилках, пришёл наводчик 127-мм зенитного орудия Сугиура Кикуо, лежавший в том же госпитале.

— Грустно... Неужели мы видимся в последний раз? — сказал Сугиура с тоской в голосе.

Сугиура Кикуо, доброволец 1943 года, служил на «Ямато» с июля того же года. Он был земляком Утиды, родом из Ёккаити префектуры Миэ.

На «Ямато» было землячество выходцев из Миэ, и Утида по-всячески опекал Сугиуру, который был с ним из одного города.

Когда Сугиура был еще салагой, Утида устроил ему встречу с матерью, приехавшей в Курэ.

— Ко мне мать приехала... — как-то сказал Сугиура. Ему было 18 лет. Утида решил помочь парню повидаться с матерью. Он записал Сугиуру в секцию дзюдо и вывел его на берег под видом «спортивного увольнения». Мать Сугиуры ждала в гостинице.

Перед самым возвращением на корабль Сугиура побледнел — он не мог найти свои ботинки. Его мать заметалась в панике.

Утида знал, что она приехала к сыну, несмотря на больное сердце.

— Да ты что, вот же твои ботинки, — быстро сказал Утида, указывая на свои военные ботинки, которые были намного больше размера Сугиуры.

— Матушка, не волнуйтесь, ботинки нашлись, — успокоил он ее.

Утида возвращался по темным из-за светомаскировки улицам в одних черных носках. Подходя к КПП, он понадеялся, что в темноте часовой ничего не заметит, и спокойно козырнул. Но часовой оказался зорким.

— Эй, постой! А где твои ботинки?

Утида сказал, что их украли в гостинице.

— Что значит «украли»?! — заорал часовой, побагровев.

Утида занервничал: время поджимало, это был последний катер. Опоздаешь — до утра не уедешь, а это уже серьезный залет.

— Позовите начальника караула, — попросил Утида, сочтя часового слишком наглым.

Начальник караула пришел. Утида был с ним знаком — он часто угощал его пайком для спортсменов во время увольнений.

— Утида, ты чего тут устроил? — спросил начальник караула.

— Да вот, ботинки потерял...

— Понятно. Давай, беги, а то опоздаешь.

Благодаря снисходительности начальника караула Утида еле успел на последний катер.

Прощаясь в Сингапуре, Сугиура тихо попросил:

— Не говорите моей маме, что я в госпитале и в таком состоянии.

Утида кивнул. Он прекрасно понимал чувства Сугиуры. Когда его самого в сражении при Лейте взрывом швырнуло на палубу, первое, что он сказал подбежавшим товарищам:

— Если умру, не говорите маме, что в меня попала бомба.

Тогда он думал, что умирает. Но он выжил.

В палатах «Хикава-мару № 2» были постелены татами. Утида прибыл в Японию прикованным к постели. Он думал, что его отправят в госпиталь Курэ, но оказался в Йокосуке.

По мере удаления от Сингапура становилось всё холоднее, но ему выдали только больничный халат и одно одеяло. В начале 1945 года, в новогодние праздники, его перевели из морского госпиталя Йокосуки в госпиталь Красного Креста в Оцу. Навестить его из Ёккаити приехали мать и сестра. Мать с трудом раздобыла сахар и наделала для него сладких рисовых колобков ботамоти[✱]Ботамоти.. Больничный старшина, ответственный за пациентов, осмотрел каждый колобок и... забрал их себе.

Утида, благодарный уже за то, что разрешили свидание, поклонился дважды:

— Спасибо, спасибо вам большое.

Из-за застрявшего в сонной артерии осколка его голос все еще был хриплым.

Старшина помолчал и отрезал:

— Свидание по уставу не положено. Отказано.

Этот старшина был из мобилизованных резервистов.

Лицо Утиды исказилось от гнева.

— А жрать ботамоти, которые мать принесла, по уставу положено?! — рявкнул он.

— Что вякнул?! Сказано не пущу — значит не пущу!

Утида внезапно ударил его костылем. Сбил с ног и начал избивать.

Услышав шум, в палату вбежала мать.

— Мит-тян, прекрати, остановись! — она оттащила обезумевшего сына.

После завтрака на следующий день Утиду вызвали в канцелярию госпиталя.

— Вы выписываетесь за нарушение дисциплины.

Это было наказание. Меньше чем через три недели его вышвырнули из госпиталя Красного Креста в Оцу.

Это было 12 января. Эту дату Утида запомнил четко. В тот день выписывали восемь человек, и только Утиду — со скандалом. Среди восьмерых был один старшина-старослужащий.

Когда они стояли на холодной платформе станции Оцу, старшина спросил:

— Домой хотите?

— Так точно, хотим, — ответил Утида.

— Ладно. Тогда явитесь на сборный пункт к полудню 15-го. Дату выписки в документах с 12-го на 14-е я сам исправлю.

Прямо со станции Оцу Утида поехал домой в Ёккаити. Увидев сына с повязкой на глазу и на костылях, мать испугалась, решив, что после вчерашнего он сбежал из госпиталя.

15-го Утида прибыл в учебный отряд Курэ. Часовой на КПП, увидев его лицо, ухмыльнулся:

— Ну ты и артист.

Сначала Утида не понял, к чему это.

Оказалось, документы из госпиталя в Оцу с датой выписки 12 января уже пришли в штаб округа Курэ.

К нему подбежал знакомый офицер из штаба:

— Говорят, ты там делов натворил!

Но наказания почему-то не последовало. Обычно за такое сажали на гауптвахту. Утида сам удивился, а остальные удивились ещё больше.

После этого Утиду положили в морской госпиталь Курэ, расположенный на холме.

Вскоре после его поступления в палату на носилках принесли раненого матроса. Его положили на койку прямо под койкой Утиды.

Утида хриплым голосом окликнул его. Зрение на оставшемся глазу у него тоже начало падать.

— Матрос 1-го класса Утида Мондзиро! — представился тот.

Утида обомлел.

— Эй, ну-ка повтори!

Ответ был тот же.

Это был его младший брат Мондзиро.

— Мондзиро, это ты? Куда ранило?

Брат сказал, что ранен в руку и ногу, в гипсе. Он служил на корабле береговой обороны «Якумо»[✱]Да, тот самый крейсер времён русско-японской войны. и попал под удар.

На соседней койке лежал главный старшина. Утида тогда был старшиной 2-й статьи. Он попросил главстаршину:

— Это мой брат. Не поменяетесь ли со мной местами?

То ли старшина испугался отчаянного вида Утиды, то ли из сочувствия, но он молча уступил койку.

Возможно, Утида вспомнил встречу братьев Ясухара во время сражения при Лейте. Вспомнил, как юный интендант Ясухара Такэси, забыв о том, что он солдат, бросился на грудь умирающему брату с криком: «Брат, не умирай!».

Но на следующее утро отношение Утиды резко изменилось. В госпитале, как и на корабле, подъём был по расписанию, и вставать нужно было за пять минут до сигнала.

Утида разбудил брата, но тот, успокоившись рядом с братом, сказал, что устал, и остался лежать. Утида сорвал с него одеяло.

— Мондзиро, ты что разлегся?! Подумаешь, ногу зацепило — не раскисай! Встать!

Хрипло кричащий в гневе брат так напугал Мондзиро, что тот вскочил как ошпаренный.

Как-то раз брат сказал Утиде:

— Знаешь, что про тебя другие матросы говорят? Перестань, а то все только и делают, что тебя поносят.

Никто не знал, что они братья, поэтому Мондзиро часто слышал сплетни о брате.

— И что же они говорят?

— Брат, почему ты не стрижешься? Сбрей волосы, прошу.

В уставах флота не было прямого запрета на длинные волосы, но, за исключением офицеров, все матросы стриглись коротко.

Рассказывали, что один капитан-лейтенант интендантской службы, став инструктором в школе, отказался стричься наголо в знак протеста против негласного правила, и за это ему снизили оценку в аттестации.

То, что на «Ямато» Утида носил длинные волосы, зачесанные назад, было скорее не бунтом против системы, а просто следованием своим вкусам.

Утида также любил духи. На флоте царил дух щегольства, и многие пользовались парфюмом. Во время сражения в Филиппинском море один молодой офицер перед первым боем обрызгал фуражку духами в кают-компании, подражая древним самураям, которые перед битвой окуривали благовониями свои доспехи. Сходя на берег, даже новобранцы надевали отутюженную форму. И всегда носили с собой щётку для одежды.

На корабле Утида духами почти не пользовался, но в увольнении — обязательно. Запах был лёгким, многие не замечали, но Утиде нравилось.

В увольнениях он любил заходить в парфюмерные магазины. В Сингапуре он купил «Шанель № 5». Как-то раз он даже рискнул зайти в опасные переулки Джохора на противоположном берегу, чтобы купить духи.

Лежа в госпитале Курэ, Утида не переставал думать о свитке и кортике, подаренных адмиралом Ямамото. Особенно кортик с гравировкой «Исороку» казался ему теперь воплощением самого адмирала. Даже когда Утида скитался по госпиталям, мысли об этих вещах не отпускали его.

В середине марта его навестил Кадоно, товарищ по секции дзюдо с «Ямато». Кадоно принес его вещмешок и с сожалением сказал:

— Утида, тебя тут крепко обчистили.

Утида с грустью посмотрел на свой тощий, жалкий вещмешок.

Удивительно, но на дне мешка лежал нетронутым кусок чёрного сахара, завернутый в бумагу. Видимо, воры приняли его за мусор.

— Утида, говорят, корабль уходит, — как бы невзначай сказал Кадоно. Сам он к тому времени уже списался с «Ямато».

— Опять на Хасирадзиму?

— Не знаю.

Кадоно, видимо, подробностей не знал.

После ухода Кадоно Утида задумчиво смотрел на кусок сахара. Он сберег его, не съев, чтобы отвезти матери в Ёккаити.

Услышав о выходе «Ямато», Утида вспомнил: «Точно, кортик и свиток остались в рундуке!». Перед Лейте всё лишнее сдали на берег, но Утида решил, что безопаснее «Ямато» места нет. Кортик Ямамото был для него талисманом, он завернул его в ткань и положил в рундук.

Но не мог же он заявиться на «Ямато» в больничном халате. Нужно было достать форму. В Курэ в магазинах старьевщиков флотской формы было навалом. Но в халате из госпиталя не сбежишь, да и денег не было. Утида, у которого, как у дзюдоиста, всегда водились деньги, чувствовал себя унизительно. Оставалось только раздобыть форму в самом госпитале.

Ранним утром 28 марта Утида сбежал из морского госпиталя Курэ. Он раздобыл форму и шинель. Чьи они были — неизвестно, он просто взял их без спросу. Форма принадлежала санитару: сакура над якорем на нарукавной нашивке была красной[✱]Имеется в виду съёмная латунная эмблема на нашивке, её цветом обозначалась принадлежность к боевым частям и службам. Для общекорабельной службы она была цвета латуни (золотистого), а на остальные наносилась эмаль — красного цвета для медицинской службы, белого для интендантской и т.д.. Для крупного и высокого Утиды она была тесновата.

От госпиталя до причала было далеко. Раненая нога с застрявшими осколками болела. Боль была адской. Ведь в госпитале он ходил на костылях. Но мимо часовых он шёл, чеканя шаг.

«Если начну хромать, часовой сразу остановит», — твердил он себе. Если идти как обычный матрос, никто не придерётся. В тот день было холодно.

Он добрался до причала и зашел в зал ожидания первого причала, размером татами на пятнадцать. Там было немного теплее.

Внутри никого не было. Он лёг на скамейку в углу. Немного согревшись, задремал. Разбудили его голоса. Зал наполнился матросами, ждущими катер. В окно было видно, как к причалу подходят и отходят катера и моторные лодки. Люди садились и высаживались. Утида посмотрел на группу из десятка матросов. У всех в руках были вещи. «А я с пустыми руками. Подозрительно», — подумал он.

В повязке на глазу и маске Утида сел в катер. Кажется, никто не обратил на него внимания. «Везёт мне», — подумал он. Ни на КПП, ни на причале никто не посмотрел на него косо. Во-первых, была толкучка, а во-вторых, это увольнение было необычным — всем было не до окружающих. Часовые на КПП, зная о выходе, тоже не лютовали, но Утида этого не знал. Один матрос в катере плакал, и Утида не мог понять, почему.

Поднявшись на борт, он увидел на квадратном столе жетоны увольняемых. Своего жетона у него не было. К счастью, дежурным у трапа стоял знакомый старшина Кито Мицуёси.

— Старшина Кито, — тихо позвал Утида.

Кито удивленно уставился на изменившееся лицо Утиды, но глазами показал: «Проходи быстрее». Утида кивнул и прошёл. Кито подбежал к нему:

— Ты живой?! А я думал, тебе конец.

Кито отвел Утиду в угол.

— Ты как здесь оказался? — спросил он скорее растерянно, чем с укором.

— Иди за мной.

Кито потащил Утиду за собой, чтобы спрятать. Они спустились на самую нижнюю палубу, в кабельный коридор.

— Слушай, мне адмирал Ямамото кортик и свиток подарил, помнишь?

— А, было дело.

— Я за ними пришёл. Найди мой рундук, пожалуйста. Они там.

— Ну ты даешь... — опешил Кито. — Ради этого приперся... Рисковый ты парень.

Кито оставил Утиду в кабельном коридоре и пошёл искать рундук. Утида без часов не знал, сколько прошло времени.

Кито Мицуёси, призывник конца 1941 года, был невысок, но обладал звонким, пронзительным голосом. Более трех лет на «Ямато» он служил вестовым (рассыльным). Бегая по кораблю с дудкой («хо-хи, хи-хо»), он знал о корабле всё.

Вскоре Кито вернулся, приведя с собой Караки Масааки.

— Утида, живой! И ноги на месте! — Караки смотрел на него широко открытыми глазами.

— Утида, твоего имени там нет. На рундуке уже другое имя, — сказал Кито.

Утида обессиленно осел на палубу. Он и подумать не мог, что имя на рундуке изменят. Он не получал приказа о списании с «Ямато» и был уверен, что его рундук стоит нетронутым.

— Что ж мне теперь делать? — простонал Утида, потеряв всякую надежду.

Вечером 29 марта «Ямато» бросил якорь на рейде Митадзири.

Перед закатом прозвучала команда «Большой сбор». Командир обратился к выстроившемуся на баке экипажу, разъяснив цель операции «Небеса-1» и задачу «Ямато»:

— Экипажу надлежит проявить дух смертников и, будучи последним флотом Японской империи, оправдать чаяния всего народа. Призываю всех сплотиться!

Микаса Ицуо смотрел на командира Аругу, который стоял у трибуны и говорил медленно, с расстановкой. Микаса вспомнил, как Аруга прибыл на «Ямато» пятым командиром в январе. Был пасмурный, холодный день, шел дождь со снегом. В своей первой речи он сказал:

— Получив приказ о назначении командиром «Ямато», я отправился к мосту Нидзюбаси в Токио, поклонился Императорскому дворцу и поклялся отдать всего себя без остатка служению на этом ответственном посту.

Слушая командира, Микаса понимал: час, который они все ждали, настал. Дата выхода пока не сообщалась, и речь была краткой.

Бак был заполнен моряками в боевой форме.

Солнце уже садилось за островами на рейде Митадзири.

После командира выступил старпом Номура, рассказав о герметизации корабля и тренировках перед выходом. Герметизация означала задраивание всех люков и водонепроницаемых дверей в коридорах для предотвращения распространения пожаров и затоплений в бою.

Сбор завершился. Экипаж бегом разошёлся по своим боевым частям.

Однако в это время разворачивалась драма, изменившая судьбу «Ямато», о которой не подозревали ни Микаса и экипаж, ни командующий Ито, ни даже командир Аруга.

В этот день начальник МГШ Оикава Косиро прибыл во дворец с докладом Императору о ситуации на Юго-Западных островах (Окинаве). Император сказал:

— Операция «Небеса-1» решит судьбу Империи. Пусть армия и флот приложат все усилия, чтобы достичь цели без промаха.

Когда Оикава доложил, что планируется массированная атака авиацией (камикадзе), Император спросил:

— А у флота больше нет кораблей? Нет надводных сил?

Получив доклад Оикавы об этом вопросе, главнокомандующий Объединённым флотом Тоёда Соэму немедленно отправил срочную радиограмму силам операции «Небеса-1»:

«С трепетом внимая высочайшим словам Его Величества, я, Соэму, и все офицеры и матросы клянемся сражаться до последнего вздоха, дабы успокоить сердце Императора, и упорно, до конца стремиться к завершению операции „Небеса-1“».

В дневнике Угаки Матомэ есть запись об этом:

«Главной причиной того, что дело дошло до этого, говорят, стал ответ начальника МГШ на вопрос Императора: „Атаковать будет только авиация?“. Он ответил: „Мы задействуем всю мощь флота“. Ответственность начальника МГШ, призванного быть опорой трона, нельзя назвать легкой».

Эта запись датирована 7 апреля — днем, когда 2-й флот во главе с «Ямато» был уничтожен американской авиацией.

1 апреля американцы высадились уже на самом острове Окинава. К вечеру того же дня северный и центральный аэродромы были захвачены. Чтобы не дать американцам использовать аэродромы, армейское и флотское командование потребовало от 32-й армии (генерал-лейтенант Усидзима Мицуру[✱]Усидзима Мицуру.), оборонявшей Окинаву, немедленно перейти в контрнаступление. 32-я армия назначила наступление на 7 апреля. В поддержку этого контрнаступления командующий Тоёда отдал 2-му флоту приказ о начале операции «Кикусуй-1»[✱]Массированном налёте лётчиков-смертников., а в 13:59 5 апреля издал приказ о подготовке к надводной специальной атаке (т.е. походу в один конец):

На момент 5 апреля эсминцев было шесть, но по просьбе командования соединения добавили ещё два, стало восемь.

В 15:00 штаб Объединённого флота издал приказ на выход:

Командующий 2-й эскадрой контр-адмирал Комура Кэйдзо позже в своих мемуарах «Поход к один конец к Окинаве» писал:

«Внезапно адмирал Ито и 6800 офицеров и матросов получили приказ готовиться к самоубийственной атаке, а через час и одну минуту, в 15:00, пришёл сам приказ — без права на обсуждение».

Комура Кэйдзо был однокурсником по академии как начальника штаба 2-го флота Мориситы Нобуэя (предыдущего командира «Ямато»), так и нынешнего командира Аруги Косаку. С Аругой они вообще были земляками.

С конца февраля по середину марта 2-я эскадра Комуры вместе с «Ямато» тренировалась на западе Внутреннего моря. Каждый день, утром и днем, прилетали разведчики B-29, наблюдая за флотом с высоты, недосягаемой для зениток. Тогда Аруга жаловался Комуре:

— Беда с этим топливом. Приходится ограничивать даже тренировки главного калибра.

— Тяжко тебе, любителю муштры, без топлива сидеть, — смеялся Комура.

Назначив флагманом лёгкий крейсер «Яхаги», Комура попросил начальника арсенала Курэ заменить радар на новый, так как старый был никуда не годен. Но приоритет отдавался производству оружия для камикадзе (пилотируемые торпеды «Кайтэн», подлодки «Корю» и «Кайрю», взрывающиеся катера «Синъё»), а ремонт крейсеров был лишь на седьмом месте, поэтому ему отказали[✱]В книге Лакруа в описании ремонта «Яхаги» в арсенале Сасэбо в ноябре-декабре 1944 года написано, что radar gunfire control was improved. Но тут могла идти речь о разных вещах, могла быть отремонтирована/налажена РЛС ОНЦ № 22 модель 4S, а Комура мог просить заменить РЛС ОВЦ № 13..

Комура предполагал, что американцы высадятся на Окинаве. В этом случае Япония должна была бросить в бой все оставшиеся силы. Он был уверен, что «Ямато» и его эскадра пойдут на прорыв, и хотел подготовить корабли как следует. Он даже послал командира «Яхаги» Хару Тамэити[✱]Хара Тамэити. в Токио обивать пороги Технического и Радиотехнического департаментов, но и там отказали.

Исходя из этого, Комура считал, что Генштаб вряд ли отдаст внезапный приказ на выход линкоров и крейсеров.

Упоминая об этом, Комура не скрывал своего возмущения:

«Мы были готовы умереть за страну. Но нас посылали на смерть на кораблях, которые даже ремонтировать толком не хотели, ссылаясь на седьмой приоритет. А приказ отдали через час после предупреждения. Да еще и топлива дали только в один конец — неудивительно, что мы почувствовали себя оскорблёнными. В Токио сидят и Генштаб, и Министерство, и Технический департамент. Если уж решили бросить 2-й флот на верную смерть, могли бы дать время на нормальную подготовку!»

Но Комура не мог даже вообразить, что решение об операции «Небеса-1» как походе в один конец было принято в спешке начальником Генштаба и главнокомандующим флотом, которые, «с трепетом внимая высочайшим словам», пытались оправдаться за свой доклад.

По воспоминаниям старпома Номуры Дзиро, командир Аруга показал ему копию приказа об специальной атаке 5 апреля после трех часов дня.

Закончив обход корабля, Номура отдыхал на верхней палубе по правому борту у первой башни ГК. Из так называемого «командирского люка» вышел Аруга. Подойдя к Номуре, он молча протянул ему листок бумаги. Номура вытянулся и прочел:

Это была радиограмма, принятая и расшифрованная штабом.

«Содержание приказа было суровым и беспощадным: он вёл нас на смерть. В первый миг я подумал: „Значит, всё-таки Окинава. Вот и пришло то, чего ждали“. Но осознание еще не наступило, и рефлекторно я начал думать о том, какие распоряжения отдать», — пишет Номура в книге «Море скорби».

Номура достал микрофон из бронированной колонки между первой и второй башнями ГК.

— Мичманам и выше — собраться у первой башни правого борта. Бегом!

Когда командир дивизиона ПМК Симидзу Ёсито прибежал на бак, там еще никого не было. Старпом показал ему копию приказа. Увидев слова «Отряд надводной специальной атаки», Симидзу почувствовал, словно его ударили по глазам. Он прибыл на «Ямато» 1 декабря 1944 года. До этого он был командиром артиллерийской БЧ легкого крейсера «Абукума». В сражении при Лейте «Абукума» был потоплен американскими бомбардировщиками. Симидзу два часа плавал в воде, был спасён эсминцем и вернулся в Японию. Не успев даже отдохнуть, он получил назначение на «Ямато».

Как военный, Симидзу перед каждым выходом был готов к смерти и не надеялся вернуться живым. С другой стороны, в любом жестоком бою всегда жила мысль: «Я-то выживу». Но сейчас, увидев слово «Токко» (специальная атака), он понял, что на этот раз умрёт точно. Это вызвало у него непередаваемое чувство. Даже для такого ветерана, как Симидзу, выход в качестве смертника был в новинку. Но он быстро взял себя в руки:

«Ну вот и всё. Повоюем напоследок вместе с ребятами!»

Собралось около 80 офицеров и мичманов. Кто-то был в зелёной боевой форме, кто-то прибежал прямо в рабочей робе. Командир зачитал приказ Объединённого флота, старпом добавил распоряжения о дополнительных работах перед выходом. Всё заняло меньше пяти минут.

Затем Номура снова взял микрофон:

— Большой сбор на носовой палубе!

На ней выстроились около 2500 человек — весь экипаж, кроме вахтенных.

Командир башни ГК № 3 (кормовой) Окутани Мисао подумал: вот и настал час похода на Окинаву. Беспрецедентные меры последних дней — увольнение для всего экипажа, сбор личных данных, приказ разобраться с вещами — наводили на мысли, и он был внутренне готов.

Окутани сошёл на берег 26-го днем. Первым делом он направился в святилище Хатиман, расположенное чуть выше казарм старшин. Заплатив за молебен, он помолился о воинской удаче. А затем купил 32 амулета для своих подчиненных.

Его дом находился в 20 минутах ходьбы, в районе Нагасако. Там его ждала жена, которая должна была родить в апреле. В тот вечер они поужинали вместе с её родителями, выпили саке. Окутани знал, что это последнее увольнение, но жене ничего не сказал.

Командир Аруга взошел на импровизированную трибуну, принял приветствие экипажа и зачитал приказ флота.

«Специальная атака... Значит, конец».

Окутани на миг вспомнил беременную жену. Каждое слово командира отдавалось в сердце.

Над палубой повисла мертвая тишина.

— Перед выходом мне нечего добавить. Призываю каждого из вас проявить дух смертников и, будучи последним флотом Японской империи, оправдать чаяния всего народа, — закончил он.

Произнеся короткую речь, он сошел с трибуны и в одиночестве удалился через командирский люк. Экипаж провожал его взглядом.

Затем выступил старпом Номура:

— Час настал, как и гласит приказ, зачитанный командиром. Мы должны в полной мере проявить результаты наших тренировок и стать истинным божественным ветром «Ямато», чтобы переломить ход войны!

Его речь была гладкой и энергичной.

Прозвучала команда «Разойдись», и все вернулись на посты. Начальники служб и командиры дивизионов провели инструктажи. Началась последняя проверка и подготовка к выходу. Подготовили катера для вывоза горючих материалов, решили выгрузить на берег все стулья и столы. Личные вещи спрятали на нижних палубах.

Засыпая в ту ночь, Окутани думал о старой матери в Наре, о будущем ребенке. Мать писала, что ходит молиться в местный храм. В любом случае, поход утвержден, и он был готов. Вот только хотелось бы хоть одним глазком взглянуть на малыша.

Боевой пост 15-летнего юнги Масаки Юсо был у радара. Вахтенных там оставлять не требовалось, поэтому их дивизион был на построении в полном составе. Слушая командира Аругу, он думал: «Я второй сын. Если умру — семье обузой не стану». Он не боялся смерти, его переполняла юношеская решимость. В силу возраста он воспринимал всё это с чистым сердцем.

В 18:00, после заката:

— Открыть лавку!

— Дивизионам получить алкоголь! — разнеслось по трансляции.

В кубрики принесли саке и пиво, началась пирушка. Масаки по возрасту пить и курить не полагалось.

— Масаки, я сладости принес, давай меняться на твои сигареты, — подошёл старший матрос.

Масаки сидел в углу. У него не было общих тем для разговоров со старшими товарищами. Он старался не отсвечивать и сидел тихо. Он был самым юным на «Ямато».

Он вспомнил день последнего увольнения. Сойдя с поезда, он шел домой в Яно по тропинке среди рисовых полей. Шёл легкий снежок, было холодно.

— Я дома! — крикнул он, войдя.

Но дома никого не было. Даже младших братьев и сестер. Странно. Он не знал, что мать наготовила вкусностей, оставила детей у знакомых и поехала к нему в Курэ. Он подождал, думая, что она куда-то вышла, но она не возвращалась. Увольнение было коротким — всего несколько часов. Время возвращения поджимало. «Наверное, я больше никогда сюда не вернусь», — подумал Масаки.

Сквозь снегопад он ушёл из родного дома и поехал в Курэ. Все матросы на «Ямато» казались ему старшими братьями или отцами. С детства он не любил проигрывать, и на корабле, несмотря на малый рост, старался изо всех сил. К причалу в Курэ он пришел раньше срока. «Буду держаться!» — сказал он себе.

В тот день вершина горы Хайгаминэ тоже была в снегу, и небо было серым.

За пояс твой уцеплюсь —

Возьми меня с собой хоть на край света!

Взять бы и рад,

Да на военный корабль женщин не берут...

Зенитчик из расчёта 25-мм автомата Кобаяси Масанобу, которому всего четыре дня назад (1 апреля) присвоили звание матроса 1-го класса, сидел на расстеленной парусине и слушал песню старослужащего.

В последнее увольнение Кобаяси виделся с родителями, приехавшими из Сайтамы. Они встретились на съёмной квартире в Курэ.

Когда 18-летний Кобаяси увидел родителей, у него на глаза навернулись слезы. Прошло 10 месяцев с тех пор, как они расстались у деревенского храма.

Ранним утром 23 мая 1944 года Кобаяси, раскрасневшись, толкал речь перед односельчанами:

— Я безмерно благодарен господину старосте и всем вам за столь пышные проводы в столь ранний час! Вступив в ряды флота, я всецело посвящу себя военной службе...

Выпалив это на одном дыхании, он почувствовал комок в горле и поспешно закончил:

— Ну, я пошел! Будьте здоровы!

Когда Кобаяси уходил добровольцем, по всей Японии кричали: «Бей американо-британских демонов!» и «Сто миллионов — одно сердце!».

Кобаяси жадно выспрашивал у родителей о новостях из деревни, тоскуя по гражданской жизни.

Булочки с бобовой пастой, которые мать приготовила, скопив скудный паек сахара, были восхитительны.

На прощание Кобаяси обронил лишь то, что служит на величайшем линкоре мира. О скором выходе он сказать не мог — военная тайна. Если он погибнет, они больше не увидятся. Ему отчаянно хотелось рассказать им всё, но он сдержался.

Через несколько дней на стоянке Митадзири Кобаяси повысили до матроса 1-го класса. Жаль, что повышение не пришло раньше — он бы порадовал родителей новыми нашивками.

— Эй, Кобаяси, теперь ты пой! — скомандовал командир группы Цутия.

У Кобаяси не было слуха, но он орал во всю глотку. Он и сам понимал, что фальшивит, но товарищи хлопали в ладоши. Жизнь на корабле состояла из бесконечного напряжения и муштры от подъёма до отбоя, поэтому возможность вот так пошуметь вместе со старшинами была в радость.

Никто вслух не произносил слово «специальная атака». Пили саке из кружек, пели и плясали. Непьющий Кобаяси грыз сладкий ёкан и леденцы.

Авата Ёсиаки, второй номер в расчёте третьей башни ГК (служивший там же, где и Окутани), на общем построении не был — стоял на вахте. Позже командир батареи Умэмура Киёмацу со слезами на глазах сказал ему:

— Раз это «специальная атака», мы должны быть готовы к тому, что живыми не вернемся. Сражайтесь с этой мыслью до конца.

Эти слова запали ему в душу. Смерти он не боялся. Выжить иногда тяжелее.

24 декабря 1941 года, в самом начале войны, эсминец «Сагири», на котором служил Авата, сопровождал конвой на Борнео и был потоплен одной торпедой вражеской подлодки. Это был второй погибший японский корабль в той войне. Авату выбросило в море, и его спасли. Двое его земляков-одногодок с «Сагири» погибли, выжил только он. В Японии выживших спрятали на секретной базе в Сасэбо, чтобы скрыть факт потери корабля, и какое-то время держали под домашним арестом.

На «Ямато» он попал в марте 1942 года, затем ушел в артиллерийскую школу, и в конце 1944-го вернулся обратно.

Он был рад возвращению на «Ямато». Не только потому, что это лучший линкор, но и потому, что это был корабль адмирала Ямамото. Авата с теплотой вспоминал те времена. В коридорах адмирал Ямамото всегда чётко отвечал на приветствие простого матроса, в отличие от некоторых молодых офицеров. Слушать оркестр за обедом тоже было в радость. Как-то раз Авата стоял на вахте у трапа, когда на борт поднялся принц в звании кандидата в офицеры (принц из ветви Куни-но-мия). Авата видел, как адмирал Ямамото лично приветствовал его. Командующий флотом кланяется юному стажёру! Понятно, что он принц крови, но Авату это покоробило[✱]Речь о принце Токухико (1922-2007), третьем сыне принца Куни-но-мия Така, окончившем академию в ноябре 1942 года (71-й выпуск) и прибывшем на «Ямато» в январе 1943 года. В июне того же года он отказался от статуса члена императорской семьи и стал графом Тацута Норихико. В 1966 году был усыновлён вместе с супругой Масако (см. выше про обычай мукоёси) бывшей принцессой Насимото Ицуко, приняв фамилию Насимото.. Узнав о гибели Ямамото, он подумал, что Японии конец.

Вернувшись на «Ямато», Авата поразился, как изменилась атмосфера. Лица товарищей были мрачными.

— Рад вас видеть, ребята! — поздоровался он.

— Зачем ты вернулся? Лучше бы не возвращался, — ответили ему. Видимо, они предчувствовали, к чему все идёт.

Перед попойкой они поднесли саке к орудиям в башне.

— Это наша могила, — сказал кто-то.

Саке выставил командир дивизиона.

— Простите меня, парни, но готовьтесь отдать свои жизни, — сказал он.

Авата был готов к смерти еще с последнего увольнения. В Курэ жила его жена, на которой он женился пару месяцев назад. Она была его двоюродной сестрой из родной деревни. Перед уходом на корабль он втайне от неё написал завещание и спрятал за семейным алтарем[✱]Буцудан..

— Завещание написал? — мягко спросил командир БЧ связи Ямагути Хироси у лейтенанта Ватанабэ Мицуо из штаба.

— Ещё нет. Как-то не пишется...

— Вот как.

Ямагути не стал настаивать. Офицерам-связистам приказали приготовить завещания и пряди волос, но Ватанабэ ничего не написал. Он просто не мог.

У Ватанабэ была 19-летняя невеста, подруга детства.

На Новый год она внезапно приехала к нему. На сигнальный пост Курэ семафором передали, что к нему пришли. Когда он на катере приплыл на первый причал, он увидел её в шароварах-момпэ и капюшоне от воздушных налётов. Хоть это и не был день увольнения, но ради Нового года ему разрешили встречу. До «Ямато» Ватанабэ служил в штабе 12-й объёдиненной авиагруппы в Фукуоке. Невеста приехала туда, и там узнала о его переводе в Курэ.

— Я привезла твой меч.

Прочитав письмо Ватанабэ с просьбой привезти офицерский меч (гунто), она вместе с его родителями простояла всю ночь в очереди за билетом. Она выехала из Токио 28 декабря. Железнодорожный мост через реку Оигава был разбомблен, поэтому ей пришлось ехать в объезд через Сиодзири и Нагою до Хакаты (Фукуоки).

Они погуляли всего час по холму за военно-морским госпиталем и расстались. На прощание он снял с руки часы и отдал ей.

Вспоминая ту встречу, Ватанабэ говорил себе: «Я с ней уже попрощался».

В последнее увольнение в Курэ он пошёл в кафе «Грин» в центре города. Здесь молодые офицеры часто встречались с друзьями. Его обычный маршрут: кофе в «Грин», потом книжный магазин. В этот раз он тоже выпил кофе, прошёлся по улицам и вернулся на корабль.

Ватанабэ любил мостик. Глядя оттуда на горизонт, ему казалось, что за ним — его родина. По ночам он часто поднимался туда. Там же он часто встречал командующего Ито Сэйити.

Напротив каюты адмирала находился «Храм Ямато». Готовясь к походу, молодые штабные офицеры, такие как Ватанабэ, спали в гамаках прямо в коридоре у храма.

За пару дней до этого Ватанабэ лежал в гамаке и читал Толстого. Проходивший мимо адмирал остановился:

— Что читаешь?

Он подошёл ближе.

— Заходи на чай, если хочешь.

Ватанабэ вошел в каюту. Адмирал сидел в расслабленной позе.

— О чем вы думаете, ребята, пришедшие на флот из университетов? Мне правда интересно.

Ватанабэ растерялся, не зная, что ответить.

— Выполнить свой долг и найти достойное место для смерти, — выдавил он.

Адмирал молча кивнул.

Ватанабэ почувствовал, что ответил шаблонно. Это была полуправда. В отличие от кадровых офицеров из академии, у которых была миссия «красиво погибнуть», он хотел другого смысла для своей смерти. Он не боялся умереть, но хотел понимать, за что. В армии приказы не обсуждают, но раз уж приказали умереть, должна быть веская причина. Но он не смог подобрать слов и ответил заученной фразой.

На «Ямато» Ватанабэ дружил с шифровальщиком Такэути Хидэхико, тоже студентом из Кэйо. Они часто стояли на палубе и говорили обо всём на свете — о книгах, фильмах, еде. С восторгом вспоминали французские фильмы «Под крышами Парижа»[✱]«Под крышами Парижа». и «Бальная записная книжка»[✱]«Бальная записная книжка».. Оказалось, они смотрели «Записную книжку» почти в одно время в одном и том же кинотеатре «Сибадзоно-кан» у храма Дзодзё-дзи в Токио.

В ту ночь Ватанабэ вышел из кают-компании и поднялся на палубу. Из открытых люков доносился гул кубриков, похожий на шум прибоя. В коридорах, освещенных тусклым светом, никого не было, от железных стен веяло холодом.

— Пить с горя тоже тошно, — сказал Такэути.

— И то верно. Хотя тем, кто пьет, проще — хоть на миг забудутся.

Небо было усыпано звездами. Ватанабэ посмотрел на высокую башню надстройки, похожую на доспехи самурая. Это был его боевой пост. В ней поистине было королевское величие.

На самом верху вращались полотна РЛС ОВЦ № 21, высматривающей врага. Шесть спаренных 127-мм установок по правому борту замерли, уставившись в небо под одним углом. Завтра или послезавтра на эту ощетинившуюся стволами громаду налетят вражеские самолёты, словно голодные стервятники.

— Ну вот и всё, — глядя в небо, сказал Такэути.

Они поговорили совсем немного и разошлись. На прощание они обменялись амулетами с вложенными фотографиями. Договорились: кто выживет, передаст амулет семье другого.

По трансляции объявили «21:00». Затем раздался голос старпома Номуры:

— Гуляния закончить. Отбой!

Корабль затих. Был слышен только гул машин и шум волн.

«Даже в такой момент дисциплина на корабле была идеальной. Перед выходом экипаж был сплочен как никогда», — вспоминает Номура.

В ту ночь командир дивизиона ПМК Симидзу Ёсито напился в стельку.

После официального банкета с командиром в кают-компании он спустился в кубрики к своим подчиненным. Он садился в их кружки, чокался с каждым. Он быстро охмелел, и очнулся уже в своей каюте — старшины принесли его и уложили на койку.

— Командир, это наша последняя ночь, позвольте нам укрыть вас одеялом.

Слово «последняя» мгновенно отрезвило Симидзу. «Так дело не пойдёт», — подумал он.

— Что за бред?! «Ямато» не погибнет! — рявкнул он несвойственным ему строгим тоном.

Он не хотел, чтобы хотя бы в эту ночь звучали слова «специальная атака» или «последний».

— Так точно, командир! «Ямато» непотопляем! — закричал старшина-старослужащий.

— Вот и отлично! И завтра так же спать меня уложите! Снаряды не попадают, пока не попадут! И «Ямато» не утонет, пока не утонет! Я вам гарантирую!

В каюте раздался смех.

Артиллеристы знали: их угрюмый и неразговорчивый командир в нужный момент умеет разрядить обстановку шуткой с «гражданки».

— Точно! «Ямато» не потонет! Черта с два мы утонем!

— Будем стрелять, пока стволы не расплавятся!

Подбадривая друг друга, они вышли из каюты.

Вскоре Симидзу уснул. Проснулся от жажды. На часах было за два ночи. «Сорок девять стажёров, что пришли пять дней назад, тоже сошли на берег», — подумал он.

На «Ямато» и «Яхаги» 31 марта прибыли 73 выпускника академий (командной и интендантской) в звании кандидатов в офицеры. Такада Сидзуо и еще 40 человек 74-го выпуска академии 1 апреля перебрались на «Ямато» с Токуносимы на десантном катере. Вечером 5 апреля командир Аруга посоветовался со своим однокурсником, начальником штаба флота Мориситой, и, получив согласие адмирала Ито, решил списать их на берег. Они пробыли на борту всего четыре дня и даже не знали устройства корабля. Они блуждали по коридорам, и матросы с недоумением отводили их в первую кают-компанию.

— Мы готовы умереть на «Ямато»! Списать нас сейчас — это позор. Умоляю, попросите командира взять нас с собой!

Симидзу, отвечавший за молодых офицеров, не знал, что ответить десятку стажёров во главе с Такадой, возмущенных приказом. Они дошли до командира корабля.

— Остаться жить и служить дальше — это тоже долг перед страной, — сказал Аруга. Больше никто не спорил.

Вместе со стажерами списали тяжелобольных и десяток неопытных новобранцев из Курэ.

Среди тех, кто покинул корабль, был молодой офицер, тайно передавший письмо. Это был капитан-лейтенант Накадзима Такэси из Фукуоки, 1 апреля внезапно переведённый с «Нагато». На «Ямато» он прибыл 5 апреля, за два дня до гибели, когда корабль стоял у Митадзири.

Вероятно, Накадзима узнал о смертельном задании через пару часов после прибытия. О чем думал в тот момент этот молодой офицер?

Письмо он адресовал молодой жене, с которой обвенчался в конце марта.

В письме, начинавшемся словами «С верой в помощь богов отправляюсь в доблестный поход», в конце было написано:

«Я счастлив, что родился на этот свет и смог жениться на тебе».

Это письмо-завещание доставили жене уже после гибели «Ямато».

Наверняка были и те, кто, узнав о последнем походе, хотел бы покинуть корабль.

Офицер связи штаба Ватанабэ Мицуо вспоминал, что один молодой связист-доброволец повесился перед самым выходом к Окинаве.

В тот день на настенной доске в башне кто-то написал мелом: «Приготовиться к смерти». Кавасэ Торао и Ситадзаки Сёго хорошо это запомнили.

В 6 утра 6 апреля 2-й флот, стоявший на якоре у Токуямы, продолжил сгружать лишние вещи и секретные документы. С рассвета к обоим бортам «Ямато» швартовались эсминцы для перекачки топлива.

О запасах топлива на «Ямато» старпом Номура писал:

«„Ямато“ собрал со дна всех резервуаров в Курэ около 6000 тонн мазута. Приказ Объединённого флота гласил: заправить только в один конец до Окинавы, то есть около 2000 тонн. Поскольку крейсер „Яхаги“ был уже под завязку, чтобы „Ямато“ мог благополучно дойти и ворваться на якорную стоянку, мы приказали заправить под завязку все восемь эсминцев эскорта».

Слова Номуры о «приказе о заправке только в один конец» подтверждаются шифровкой № 060827 от начальника штаба ОФ:

Получено: 6 апреля, 09:50.

«Состав сил и время выхода утверждены согласно вашему запросу. Однако касательно топлива, исходя из требований стратегического руководства и согласно шифровке № 051446, ограничить запас пределом в 2000 тонн».

От Токуямы до Окинавы около 750 миль. Для похода туда и обратно через пролив Бунго требовалось минимум 4000 тонн. Выдать только половину означало приказ не возвращаться.

Считается историческим фактом, что начальники топливных баз в Курэ и Токуяме втайне от Токио залили на корабли около 6000 тонн. 5 апреля на «Ямато» также перекачали топливо с эсминца «Ханадзуки», который изначально планировался для участия в операции. Списанные стажеры ушли именно на «Ханадзуки». Микаса Ицуо вспоминает, как видел эсминцы, принимавшие топливо прямо с бортов «Ямато» на стоянке в Токуяме.

Однако в официальном отчёте о бое указано: «Ямато» — 4000 тонн, «Яхаги» — 1250 тонн.

После войны главнокомандующий Тоёда заявлял: «Я не говорил им не возвращаться. Хватит топлива — возвращайтесь». Но в один конец или нет, операция была чистым безумием.

Хорошо известно, что планы штаба ОФ в отношении «Ямато» в связи с кризисом на Окинаве менялись несколько раз всего за полмесяца в марте.

Сначала планировалось использовать линкор для добивания врага, если авиация добьётся успеха. После высадки американцев на Кэрама 26 марта план изменился: перевести «Ямато» в Сасэбо как приманку для авиации противника. И наконец, внезапное решение о самоубийственном броске на Окинаву.

О подоплеке этого решения вспоминает тогдашний начальник штаба ОФ Кусака Рюносукэ:

«Я в то время находился на базе Каноя на Кюсю. Кажется, это было 3 или 4 числа. Мне позвонили из штаба ОФ в Хиёси (Канагава) и сказали, что оставшиеся надводные силы — „Ямато“, крейсер „Яхаги“ и 8 эсминцев — отправляют в последний поход на врага у Окинавы.

Вообще-то мы долго ломали голову, где и как использовать 2-й флот. Было мнение, что если держать их в базе, их просто потопят с воздуха, и они вообще ничего не сделают. Кроме того, когда вся армия и флот бросаются в специальные атаки, могут ли моряки надводного флота просто сидеть и смотреть? Надо использовать их как можно скорее.

Я был против. Хотя у меня не было конкретного плана спасения корабля, и я понимал, что конец неизбежен, я считал, что сильнейшему линкору в мире нужно дать достойное место для смерти, правильно выбрав время и место. Я говорил об этом еще в Хиёси. Активнее всех за немедленное использование „Ямато“ выступал старший оперативный офицер штаба ОФ капитан 1-го ранга Ками Сигэнори. Думаю, он продавил это решение, воспользовавшись моим отсутствием.

По телефону мне сказали: „Главнокомандующий уже утвердил решение. А вы что думаете, начальник штаба?“. Я разозлился: „Какой смысл спрашивать мое мнение, если командир уже все решил?! Раз решил — значит решено!“. Но было поздно. Хуже того, поскольку Каноя была ближе к базе флота, меня попросили лично съездить ко 2-му флоту и передать приказ. Проще говоря, поручили „зачитать отходную“».

Кусака подтверждает, что архитектором атаки на Окинаву был капитан 1-го ранга Ками Сигэнори. Ками давно настаивал на прорыве линкоров к вражеским базам. Когда американцы напали на Окинаву, он стал требовать этого ещё настойчивее. Однако оправдание Кусаки, что он был в командировке и не участвовал в принятии решения, звучит неубедительно. Скорее всего, он просто не знал деталей (например, даты выхода). И даже если Ками был фанатиком атак линкоров, он не мог решить это в одиночку. Как пишет Кусака, в штабе преобладало мнение, что «Ямато» нужно дать «достойное место для смерти».

Говорят, что единственным, кто усомнился в успехе и потребовал отменить операцию, узнав о ней, был заместитель начальника МГШ Одзава Дзисабуро[✱]Одзава Дзисабуро.. Но Тоёда и часть штабных жёстко настаивали на своем.

После войны Одзава признал свою ответственность: «Я согласился, сказав: „Если главнокомандующий так решил, пусть будет так“. При этом присутствовал начальник МГШ. Учитывая общую атмосферу того времени, я считал и считаю эту специальную атаку закономерной. Небольшой шанс на успех был. Но главная ответственность лежит на мне как на заместителе начальника МГШ».

Кусаке пришлось лично ехать «зачитывать отходную», потому что командующий 2-м флотом Ито открыто выступил против этого приказа.

Кусака прибыл на «Ямато» на гидросамолёте днем 6 апреля вместе со штабным офицером Миками Сакуо. Ито отказывался соглашаться даже после того, как Кусака объяснил логику решения. Миками не выдержал:

— Эта операция должна поддержать генеральное наступление армии. План предусматривает, что вы выброситесь на берег и будете сражаться как пехота!

— Короче говоря, мы просим вас умереть. Умереть красиво, чтобы стать примером для ста миллионов японцев, которые должны стать смертниками, — отрезал Кусака.

— Если так, то вопросов нет. Я согласен, — мгновенно ответил Ито.

Он поставил лишь одно условие:

— Если на пути к цели флот понесёт критические потери и прорыв к Окинаве станет невозможным, имею ли я право как командир изменить задачу?

В его словах читалось нежелание губить людей впустую.

— Когда человек всецело поглощен стремлением уничтожить врага, такие вопросы решаются сами собой. Это зависит от вас как от командующего. А штаб ОФ примет соответствующие меры по ситуации, — ответил Кусака.

— Атмосфера была такой тяжелой, что дышать было нечем, — вспоминал Миками.

В то время штаб 2-го флота и командиры эсминцев были категорически против этого безрассудного плана.

Командир 17-го дивизиона эсминцев капитан 1-го ранга Синтани резко заявил:

— Если флот погибнет сейчас, кто будет оборонять саму Японию? Мы должны сразиться с врагом насмерть именно тогда!

Командир 21-го дивизиона капитан 1-го ранга Котаки возмущался:

— Чем там занимается штаб Объединённого флота в своих бункерах в Хиёси?! Они вообще понимают, что сражение за Окинаву решает судьбу страны?! Пусть сами идут в первых рядах и командуют! Как адмирал Того, как Нельсон!

В час ночи того же дня адмирал Ито собрал штабы 2-го флота, 2-й эскадры и всех командиров кораблей в своем салоне. После инструктажа Кусаки повисло ледяное молчание. Наконец командир Котаки жестко спросил:

— Раз это последняя операция Объединённого флота, почему главнокомандующий и начальник штаба не покинут бункер и не возглавят этот последний поход?!

Тогда адмирал Ито произнес одну-единственную фразу, полную глубокого смысла:

— Нам дали место для смерти.

Начальник штаба 2-го флота Морисита Нобуэ вспоминал:

— В ответ на детали операции, изложенные Кусакой, многие требовали представить встречный план, разработанный нашим штабом. Но после слов Ито: «Нам дали место для смерти», споры прекратились.

Миками Сакуо перед вылетом из Канои привёл свои дела в порядок. Он твердо решил просить оставить его на «Ямато», чтобы участвовать в бою.

Миками был в хороших отношениях с Ито и приезжал поздравить его с назначением на 2-й флот. Тогда Ито сказал ему:

— Это последнее соединение надводного флота. Не используйте нас глупо. Флот не сбалансирован, дайте нам возможность проявить всю нашу мощь.

Отправив флот в последний поход, штабной офицер надводных сил становился не нужен. Миками хотел любой ценой пойти с ними.

Он служил вместе со старшим офицером штаба 2-го флота Ямамото Юдзи в оперативном отделе МГШ, причем Ямамото был его начальником. Когда 2-й флот официально принял приказ, а Ито закончил речь, Миками подошёл к Ямамото:

— Пожалуйста, возьмите меня с собой.

Но Ямамото с лицом, полным сдерживаемого гнева, холодно ответил:

— Мы справимся блестяще и без надзора со стороны Объединённого флота.

Миками молча отдал честь и последовал за Кусакой к гидросамолёту. Когда самолёт взял курс на восток, на мачтах десяти кораблей взвились флаги: «К выходу готов».

3

2-й флот вошёл в пролив Хаясуи[✱]Пролив Хаясуи., соединяющий западную часть Внутреннего моря с Тихим океаном, выстроившись в кильватерную колонну. В авангарде шел крейсер «Яхаги», за ним эсминцы с поднятыми вымпелами с гербом «Кикусуи»[✱]Хризантема на воде, символ со знамени Кусуноки Масасигэ., а замыкал строй «Ямато».

Когда корабли проходили траверз залива Бэппу, наблюдатель на мостике невольно воскликнул:

— Сакура... Сакура цветёт.

В командно-дальномерном посту визирщик горизонтальной наводки Иэда Масароку пробормотал:

— И правда, сакура...

Вдалеке сквозь легкую дымку виднелась зацветающая горная вишня. Он подумал, что это его последний взгляд на родную землю.

Вечером 6 апреля, как и накануне, прозвучала команда «Большой сбор на носовой палубе», и весь экипаж, кроме вахтенных, собрался там.

Поскольку корабль находился на ходу, командир не мог покинуть мостик. Вместо него приказ главнокомандующего Объединённым флотом адмирала Тоёды зачитал старпом Номура Дзиро. После этого он спокойным тоном добавил:

— С этого момента мы становимся отрядом надводной специальной атаки и идем на прорыв к Окинаве. Я хочу, чтобы вы осознали: нам больше не суждено ступить на землю Родины. Прошу всех собрать волю в кулак и до конца исполнить свой долг перед страной.

Офицеры и мичманы выстроились лицом к матросам.

Начальнику зенитного вычислительного поста (ЗЦАП) Хосоде Кюити на миг показалось, что лица матросов побледнели, но затем они налились кровью и обрели решительное выражение.

«Мы им покажем!» — читалось на этих лицах, и Хосода подумал, что именно это и есть истинный «дух Ямато», стремящийся уничтожить врага.

Во время увольнения Хосода ездил домой в Курэ на одну ночь. Там его ждали жена и ребенок. Он предчувствовал, что следующий выход будет самоубийственным, но ничего не сказал ни жене, ни кому-либо еще. Не хотел говорить. Он служил на «Ямато» с апреля 1941 года, еще когда корабль стоял в достройке в арсенале Курэ.

После речи старпома экипаж повернулся в сторону Императорского дворца и совершил почтительный поклон («Ёхай»). Затем все спели государственный гимн «Кимигаё» и под предводительством старпома трижды прокричали «Империя, банзай!».

Все были переодеты в боевую форму. В то утро каждый надел чистое нижнее бельё.

Прозвучала команда «Разойтись», но какое-то время никто не трогался с места, стоя на темнеющей палубе. На фоне заходящего солнца вырисовывались силуэты сосен на берегу Сикоку.

Одни стояли по стойке смирно, сняв фуражки и склонив головы в сторону родных мест. Другие высоко поднимали руки и махали так, словно хотели оторвать их. Они прощались с невидимыми отцами, матерями, братьями, сёстрами, жёнами, детьми, возлюбленными. Плакали все.

Командир группы в расчёте 15-метрового дальномера Исида Наоёси тоже заплакал, когда запели «Кимигаё». Перед глазами встала картина его последнего визита домой. Его первенцу тогда исполнилась всего неделя. Выйдя из дома, он еще раз обошёл вокруг здания. Ему хотелось вернуться и еще раз крепко обнять сына. Вспоминая жену и ребенка, он не мог сдержать слез.

Ах, гордые транспорты,

Прощай, Родина, процветай...

Кто-то вполголоса затянул песню, и те, кто уже собирался уходить, останавливались и подхватывали:

Вдали мы почтительно склоняемся перед дворцом,

Мы поклялись небесам в этой решимости...

Песня переросла в мощный хор, разносящийся над темнеющим океаном. На чёрной глади моря белел кильватерный след линкора.

После построения Микаса читал «Приказ на выход», вывешенный на доске объявлений.

Вокруг постепенно собирались другие матросы. Они читали молча, с напряжёнными лицами.

Микаса перечитал приказ дважды, трижды. Он смотрел на текст так, словно хотел прожечь в нем дыру. Кто-то хлопнул его по плечу. Обернувшись, он увидел старшину Идзуми Сиихару из Хиросимы, с которым они служили вместе еще с достройки.

— Ну вот и дождались, — сказал Идзуми.

Микаса молча кивнул.

— Говорят, прорыв в залив Накагусуку назначен на рассвет 8-го числа.

«Как раз в день ежемесячного чествования Императорского рескрипта», — подумал Микаса.

— Твоя-то башня тонкой бронёй прикрыта. От прямого попадания сразу в щепки разлетится, — заметил Идзуми.

— Да ладно, твой пост вообще у самого днища. Если корабль начнет крениться и торпеда ударит под пояс, вы первые воду хлебать начнете.

Идзуми был командиром счётно-решающего прибора (центрального автомата стрельбы) в центральном артиллерийском посту (ЦАП).

Каждый из них искренне верил, что его боевой пост самый безопасный. Нигде они не чувствовали себя так уверенно.

— Идзуми, ты отцу про выход сказал?

Отец Идзуми работал в арсенале Курэ.

— Нет, ничего не сказал. Мать жалко, если догадается. — Голос Идзуми дрогнул. — Но отец, наверное, и так знает. Он же в арсенале. Утром, когда я уходил, он подозвал меня и сказал: «Если поймёшь, что пришел твой час — умри красиво».

Говоря это, старшина Идзуми водил кончиком своей длинной указки (которую всегда носил с собой) по палубе, словно что-то чертил.

— Идзуми, ты завещание написал?

— Нет. А ты?

Микаса тоже еще ничего не написал.

В это время Утида Мицугу сидел на самой нижней палубе в кабельном коридоре. За откинутым люком скрывалось помещение размером татами на восемь. В глубине кольцами лежали стальные тросы. В отсеке стоял специфический, резкий запах — видимо, где-то слегка подтравливал газ.

Утида служил на «Ямато» с достройки и прекрасно знал этот коридор. Более того, они с Караки Масааки называли его «тайной комнатой» и частенько прятались там, чтобы сачкануть от покрасочных работ в холодные дни.

Когда Караки пропадал, говорили:

— Опять этот лентяй куда-то смылся.

Сбежать от зимней стужи сюда было настоящим спасением — здесь было тепло. Под равномерную вибрацию и гул гребных винтов отлично спалось.

Если зайти в этот кабельный коридор и кто-то закроет люк снаружи, выбраться будет невозможно. Изнутри он не открывался. Поэтому Утида и Караки раздобыли тонкий железный прут длиной около трёх сяку (почти метр) и вставляли его в щель. Если кто-то пытался открыть люк, прут звенел, предупреждая их, а также не давал захлопнуть люк наглухо. С закрытым люком внутри царила кромешная тьма.

— И зачем они вообще эту каморку сделали? — часто обсуждал он с Караки.

Помимо кабелей, здесь проходили важные магистрали гидравлики и трубопроводы со сжатым газом (для систем пневматики, пожаротушения и кондиционирования?).

— Утида, как в старые добрые времена, а? — беззаботно говорил Караки, принося ему еду. Еду таскали Караки, Кито и еще один сумоист, Кита Эйдзи. В основном это были консервы, но ребята, видимо, откладывали для него и порции от своих пайков.

Когда «Ямато» пришел в движение, Утида подумал: «Дело дрянь». Но он и представить не мог, что корабль идёт в один конец на Окинаву. Судя по прежнему опыту, они должны были перебазироваться на стоянку Хасирадзима. Там обязательно подошёл бы катер, или пришлось бы выйти на палубу, и он планировал улизнуть при первой возможности. В тот момент он относился к этому легкомысленно: «Если найдут на ходу — там и разберемся».

5 апреля Утида услышал, как по трансляции что-то объявляют. А затем до кабельного коридора донеслась команда: «Большой сбор на носовой палубе».

Позже прибежал Кито:

— Утида, что делать будем? Плохи дела.

По словам Кито, «Ямато» шёл прямо на Окинаву как смертник.

— Смертник... — голос Утиды потускнел.

Караки и Кита Эйдзи притащили целую кучу сладкого ёкана. Объявили открытие лавки.

— Утида, вечно ты тут сидеть не сможешь. Надо куда-то выходить... — пробормотал Кито.

— У меня же и боевого поста нет, — мрачно ответил Утида.

— Ты с таким здоровьем — и такую чушь несёшь! — возмутился Кита. — Тебе что, так дорог этот кортик от адмирала Ямамото? Мы же все на смерть идём!

Кита смотрел на него так, словно не мог поверить, что Утида говорит всерьёз.

Караки, стащивший («сгимбаивший») из ремонтно-строительной службы фонарик, философски заметил:

— Ну и ладно. В этом весь Утида.

То ли судьба, то ли ещё что, но Утида и сам не мог объяснить свои чувства. Караки с ребятами потихоньку пытались разузнать, куда делся кортик из его рундука, но пока безуспешно.

Малую нужду он справлял прямо на палубу отсека (или в сток), а по большой, таясь, поднимался по трапу в матросский гальюн на палубу выше. Но главной проблемой была вода. Пить хотелось невыносимо. Караки и Кита ловко приносили ему воду в пустых консервных банках.

— Ушли, — сообщил прибежавший Кито. Он рассказал, что стажёры и больные покинули корабль. Но он не сказал Утиде: «И ты тоже уходи».

Около 19:30 корабль приблизился к выходу из пролива Бунго[✱]Пролив Бунго..

Прозвучала команда: «По местам, противолодочная тревога!».

Сделав шаг за пределы пролива Бунго, они оказывались на вражеской территории. Несмотря на то что это море было у самых берегов метрополии, контроля над морем и воздухом у Японии уже не было. Наблюдатели, расчёты радарных постов, прожекторов, противоминного калибра и зениток заняли свои места.

Микаса закончил подготовку к возможной стрельбе по катерам и вышел из башни.

Ветер был сильным. Волны, разрезаемые форштевнем, расходились в стороны, и на их гребнях фосфоресцировал планктон. Корабль шёл вдоль берега, чтобы избежать обнаружения радарами.

После часа напряженного ожидания объявили готовность № 2 (посменное дежурство).

Командир башни ПМК Микаса спустился из башни в кубрик и произнёс перед подчиненными последнее напутствие:

— Чтобы украсить последний бой «Ямато», мы будем вести огонь, пока движется башня, пока жив хотя бы один из нас!

Артиллеристы молча кивали.

В 22:15 из рубки связи раздался истошный крик:

— ПЕРЕХВАЧЕНА ВРАЖЕСКАЯ РАДИОГРАММА! ПЕРЕДАЁТ ПОДЛОДКА ПРОТИВНИКА: «„ЯМАТО“ ВЫШЕЛ, КВАДРАТ 2175, СКОРОСТЬ 20 УЗЛОВ, ВСЕМ СИЛАМ ПРИНЯТЬ МЕРЫ».

Подлодка передавала сообщение не шифром, а открытым текстом, прямо называя «Ямато» и указывая курс, позицию и скорость 2-го флота.

На первом мостике штурман Моги Сиро мрачно пробормотал:

— С таким же успехом можно было бы попросить их самих проложить нам курс.

В тот день над 2-м флотом была сплошная облачность (8 баллов), дул юго-восточный ветер 10,5 м/с, температура воздуха составляла 10,5 градусов по Цельсию.

Было зябко, небо тяжелело в предчувствии дождя.