Глава 3. Крепость

1

Матрос Утида Мицугу узнал о гибели командующего Объединённым флотом адмирала Ямамото Исороку, находясь в отпуске у себя дома в Ёккаити (префектура Миэ).

21 мая 1943 года в экстренном выпуске новостей по радио прозвучало сообщение Военно-морского отдела Императорской ставки:

«Командующий Объединённым флотом адмирал Ямамото Исороку в апреле сего года, осуществляя общее руководство операциями на передовой, вступил в бой с противником и погиб геройской смертью на борту самолета».

Диктор продолжил, сообщив, что Императорским указом преемником назначен адмирал Кога Минэити[✱]Кога Минэити., но Утида уже не слышал этих слов.

«Командующий... Тот самый адмирал Ямамото...»

Оцепенение прошло не сразу, но когда смысл услышанного дошел до него, сердце сжалось от боли. Тело адмирала, которое он разминал через день, когда тот валился с ног от усталости, больше не существовало в этом мире. Утида почувствовал глубокую пустоту.

Когда волнение немного улеглось, вечер на Труке, когда адмирал подарил ему кортик и свиток, вспомнился так живо, словно это было вчера.

— Утида-кун, я хочу тебе кое-что передать.

В тот вечер адмирал вручил Утиде кортик длиной около 30 сантиметров в ножнах с гравировкой «Исороку» и свиток для чайной церемонии («тягакэ») с изображением нарцисса.

Адмирал развернул свиток на столе, написал кистью что-то под цветком и подписался: «Исороку».

Взглянув на Утиду, он с беззаботной улыбкой пояснил:

— Это хайку. На диалекте Ниигаты это приветствие, означающее «Будь здоров!».

Когда Утида уже собрался уходить, адмирал окликнул его, достал лист японской бумаги и написал расписку: «Сей кортик подарен мною Утиде Мицугу». Подписался «Командующий Объединённым флотом Ямамото Исороку» и даже поставил квадратную печать.

— А то будешь ходить с ним по кораблю, подумают, что украл, — усмехнулся он.

Голос адмирала в тот момент звучал в памяти Утиды с пронзительной ясностью.

«Ямато» покинул атолл Трук для усиления зенитного вооружения и прибыл в Курэ 14 мая, за неделю до радиосообщения о гибели адмирала. Экипажу, вернувшемуся в родной порт спустя девять месяцев, по очереди давали долгожданные отпуска на несколько дней.

Но Утида прервал свой отпуск на день раньше и вернулся в Курэ. Он был не из тех, кто зализывает раны в одиночестве.

В это время флагман «Мусаси» с прахом адмирала на борту шел с Трука в Токийский залив. В тот же день, когда Утида услышал новость по радио, о смерти Ямамото официально объявили и экипажу «Мусаси». Со дня гибели прошло 33 дня. Некоторые на «Мусаси» уже догадывались о случившемся, но большинство было ошеломлено. Впрочем, музыканты вроде Хаяси Сусуму, переведенные с «Ямато» и работавшие на узле связи, узнали трагическую весть задолго до официального объявления.

Адмирал Ямамото с начальником штаба Угаки и офицерами штаба вылетел с Трука на авиабазу в Рабауле ранним утром 3 апреля, чтобы лично руководить операцией «И-го». На следующий день ему исполнилось 60 лет. Свой юбилей он встретил под проливным тропическим ливнем Рабаула в окружении старых сослуживцев.

Утром 7 апреля началась операция «И-го» по уничтожению вражеских аэродромов на Соломоновых островах и Новой Гвинее. В Рабаул стягивались истребители, торпедоносцы и бомбардировщики. 7, 11, 12 и 14 апреля были проведены массированные воздушные налеты.

Каждый раз при вылете авиагрупп Ямамото в белоснежном кителе (форма № 2) выходил на взлетную полосу и махал фуражкой, провожая пилотов. Это поднимало боевой дух лётчиков.

В ходе операции «И-го» были потоплены крейсер, эсминец и 35 транспортов, сбито 183 вражеских самолета и сожжено 16 аэродромов (по докладам). Японцы потеряли 42 машины, но результат сочли значительным.

Операция завершилась 16 апреля, а через два дня, утром 18 апреля, Ямамото вылетел с инспекцией на передовые базы в Буине и на Шортленде, чтобы поддержать боевой дух войск. Это был ровно год со дня первого налета на Токио.

В 8 утра 18 апреля, когда два базовых бомбардировщика тип 1 (G4M «Рикко»[✱]«Рикко».) с адмиралом и его свитой подлетали к острову Бугенвиль, на них внезапно обрушилась группа американских истребителей P-38.

Это были 16 машин под командованием майора Джона Митчелла. Не дав шести истребителям сопровождения вмешаться, четыре P-38 атаковали ведущий бомбардировщик с адмиралом. Самолет с бортовым номером 323 рухнул в джунгли и взорвался. Второй самолет, на котором летел начальник штаба Угаки, также был прошит очередями и совершил вынужденную посадку на воду у мыса Моила.

На втором самолете чудом выжили трое: адмирал Угаки, главный казначей флота Китамура и пилот старшина Хаяси. На первом самолете, где находились адмирал Ямамото, адъютант штаба Фукудзаки и другие, не выжил никто.

Днем того же дня о катастрофе телеграфировали из Буина в Рабаул, где оставались офицер штаба Куросима и командующий Юго-Восточным флотом вице-адмирал Кусака Дзинъити. Судьба адмирала была неизвестна. На следующий день, 19-го, картина нападения прояснилась, но подтверждения гибели еще не было. Смерть адмирала Ямамото была подтверждена вечером 20 апреля.

Гибель Ямамото была строжайшей военной тайной, американцы тоже молчали. Поначалу во флоте гадали: не перехватили ли шифровку с графиком инспекции, отправленную вечером 13 апреля? Но так и не поняли, была ли это утечка или роковая случайность.

Лишь после войны США признали, что к 13 апреля они уже расшифровали ту самую телеграмму.

Доклад прошел через министра ВМФ Фрэнка Нокса[✱]Фрэнк Нокс. к президенту. Обсуждался даже вопрос: если сбить Ямамото, не придёт ли ему на смену кто-то более талантливый? Ответ был «нет».

Ямамото имел огромное влияние на флот и считался архитектором вероломного нападения на Перл-Харбор, поэтому приказ Нокса последовал незамедлительно. 16 истребителей P-38 под командованием майора Митчелла взлетели с аэродрома Хендерсон на Гуадалканале (полностью отбитого у японцев в феврале) и перехватили пунктуального адмирала в 35 милях от острова Баллале[✱]Операция «Месть»..

Существует версия, что адмирал Нимиц на Гавайях считал убийство вражеского командующего на основе перехвата «неспортивным» и предоставил решение Вашингтону.

Американцы молчали, чтобы не выдать успех дешифровщиков. Кроме того, брат капитана Томаса Ланфьера[✱]Томас Ланфьер., сбившего (по официальной версии того времени) самолёт адмирала, находился в японском плену, и командование опасалось мести.

Музыкант Хаяси Сусуму, один из 32 переведённых с «Ямато» на «Мусаси», так запомнил те дни.

Им сообщили, что адмирал вернется на «Мусаси» 19-го числа, спустя 15 дней отсутствия.

Поэтому 19-го числа оркестр в белой лётней форме выстроился на верхней палубе у трапа задолго до назначенного времени, готовясь сыграть встречный марш. После прибытия планировался банкет, и музыканты репетировали репертуар.

Но время шло, а адмирал не возвращался. Музыканты истекали потом под палящим солнцем Трука.

— Странно. Адмирал ведь пунктуален, — шепнул Хаяси своему одногодке Нисикаве.

Вдруг поступила команда разойтись. Без объяснений.

— Оркестру находиться в готовности до особого распоряжения.

Музыканты разошлись в недоумении.

О том, что адмирал, вероятно, погиб, Хаяси узнал через два дня. Знакомый вестовой штаба шепнул ему по секрету:

— Адмирал... Не может быть.

Хаяси сначала не поверил.

Гибель главнокомандующего на фронте — такого в истории флота еще не было. И уж тем более не мог погибнуть Ямамото.

— Нет... Это правда, — лицо вестового было бледным и перекошенным.

А еще через несколько дней Нисикава рассказал Хаяси нечто еще более страшное.

— Хаяси, ты заглядывал в комнату отдыха офицеров штаба?

Нисикава был необычайно серьезен.

— Там стоит пять или шесть белых ящиков, похожих на урны для праха. Похоже, адмирал все-таки погиб.

С момента гибели прошла почти неделя.

Хаяси был потрясен. Значит, вестовой не врал.

Прах адмирала и его спутников был доставлен с Буина в Рабаул, а оттуда летающей лодкой на «Мусаси» 23 апреля. Но никто из музыкантов, постоянно бывавших в штабных помещениях, не видел, как белые ящики тайком занесли в комнату отдыха. В тот день весь экипаж был занят учениями на палубе («Большой сбор»), поэтому даже прилет самолета остался незамеченным.

После слов Нисикавы Хаяси пошел к комнате отдыха. У двери стоял дежурный офицер, смеривший его строгим взглядом. Заглянуть при нем Хаяси не решился, но, улучив момент, когда офицер отошел, приоткрыл дверь. Он увидел подобие алтаря, на котором стояли белые ящики. Сомнений не осталось.

Точное число ящиков Хаяси не запомнил, но, вероятно, это был прах офицеров штаба. Прах самого адмирала, скорее всего, находился в его личном салоне. Через два дня, 25 апреля, на «Мусаси» тайно прибыл новый командующий, адмирал Кога Минэити.

Комната отдыха находилась рядом с телефонным узлом в оперативном зале. Во время ночных дежурств Хаяси становилось жутко от мысли, что за стеной лежат мертвецы. Ему было 19 лет (по японскому счёту).

С того времени проход к каюте адмирала и помещениям штаба перекрыли, выставив круглосуточную охрану. Туда пускали только вестовых и связистов. Прибытие адмирала Коги во флотских документах значилось как «инспекция оккупированных территорий командующим округом Йокосука», и на церемониях подъема флага он не появлялся.

Но слухи о том, что случилось что-то экстраординарное, поползли по кораблю.

Музыкантам, уже знавшим правду, офицер штаба по политическим вопросам Фудзи Сигэру через капельмейстера Ватахики приказал молчать. Но между собой они говорили только об этом.

— Обидно до слез. Почему именно он? Словно враг сразу срубил голову нашему полководцу.

— Да уж... Без адмирала Японии, похоже, конец.

Хаяси тоже отвечал с глубокой грустью.

17 мая флагман «Мусаси» с прахом адмирала покинул лагуну Трук, отстав от «Ямато» на девять дней.

23 мая, через два дня после официального объявления о гибели, «Мусаси» бросил якорь в бухте Кисарадзу.

Утром на борту состоялась прощальная церемония.

Экипаж «Мусаси» в парадном строю по бортам («Большой сбор») провожал прах адмирала, который переносили на эсминец «Югумо».

Оркестр с Хаяси в составе играл траурный марш.

Для Хаяси Сусуму, служившего с адмиралом на «Нагато», «Ямато» и «Мусаси» с ноября 1941-го по май 1943-го, эти воспоминания были особенно дороги. Стоя во втором ряду оркестра у трапа, он вкладывал в игру на кларнете всю свою скорбь прощания.

Эсминец «Югумо» с приспущенным флагом в сопровождении «Акигумо» направился в порт Йокосука.

«Ямато», закончив модернизацию зенитного вооружения, снова вышел на Трук через три месяца, 16 августа.

Военная обстановка за это время ухудшилась еще сильнее. Японский гарнизон на Атту погиб полностью, а с Кыски пришлось эвакуироваться[✱]Как говорится, привет шуткам про операцию «Коттедж»..

В сентябре Италия, один из столпов Тройственного пакта, вышла из войны после свержения Муссолини. Япония под ударами американского контрнаступления испытывала острую нехватку кораблей и самолётов, а особенно — пилотов.

Однако в лагуне Трук «Ямато», «Мусаси», «Нагато», авианосцы и крейсера по-прежнему стояли без движения.

Экипажу, кроме рутины и стояночных учений, заняться было нечем. На юг уходили только быстрые эсминцы и подлодки, а про «Ямато» уже в открытую язвили: «Плавучий отель».

Рабочие десанты на аэродром Харусима (Моэн) продолжались, и матросы с лопатами и носилками ворчали:

— Мы землекопы или моряки?

В середине октября адмирал Кога приказал главным силам во главе с «Мусаси» выйти к Маршалловым островам. Разведка доложила, что туда может направиться вражеский флот (атолл Браун, он же Эниветок[✱]Эниветок, более известный по последующим американским ядерным испытаниям.).

17 октября флот вышел с решимостью дать бой, но «Ямато» остался в резерве.

Однако этот поход на 670 миль к северо-востоку закончился ничем — «Большой прогулкой Объединённого флота». Прождав четыре дня в атолле Браун, флот вернулся на Трук 26 октября, так и не встретив врага.

Осенью прошла ротация кадров. Командир «Ямато» Мацуда Тиаки сдал пост третьему командиру, Оно Такэдзи[✱]Оно Такэдзи..

1 ноября состоялось плановое производство в званиях.

Утида Мицугу стал главным матросом. Это высшее звание для матросов.

— Поздравляем, главный матрос Утида!

В голосах подчинённых, поздравлявших его, смешивались дружелюбие и страх перед новым званием. Но сам Утида особой радости не выказывал.

Говорят, для солдата нет большей радости, чем повышение. Не надо бегать с грязной тряпкой, в баню пускают раньше. Матрос 2-го класса увольняется только до вечера, а главный матрос может ночевать на берегу. Став старшиной, получаешь право на увольнение с поездкой на горячие источники[✱]онсэн. на два-три дня раз в две недели.

Но Утида и так пользовался всеми этими благами как дзюдоист. Новое звание ничего не меняло. К тому же он остро чувствовал: «Я призывник, а не доброволец».

Срок службы по призыву составлял три года, но с началом войны его продлили на неопределенный срок. Многие тогда подавали рапорт на «добровольное продление», чтобы поступить в школы специалистов и быстрее выбиться в люди.

Утиде тоже предлагали подать рапорт, но он отказался. Он не считал, что обязан «соответствовать нашивкам».

И тут его вызвал главный боцман корабля главный старшина Ёсида Фумио и ошарашил предложением.

— Утида, послушай меня внимательно.

Главный боцман Ёсида славился добрым нравом и заботой о подчиненных.

Увидев его серьезное лицо, Утида напрягся.

— У меня к тебе просьба. Я хочу, чтобы ты взял на себя обязанности «Кампан» (палубного старшины) и «Якувари» (его помощника-экзекутора).

Утида опешил.

«Кампан» (палубный) — это неофициальная должность, на которую обычно назначали авторитетного старшину. Он следил за дисциплиной, внешним видом, подготовкой и работами матросов. «Якувари» (исполнитель) был его помощником и главным палачом на «построениях на палубе», наводя ужас на новичков. Ёсида хотел, чтобы Утида совместил обе должности.

— Никак нет! Куда мне, неучу, на такую должность!

Утида отказался наотрез. Но обычно мягкий боцман вдруг жестко произнес:

— Ты что, отказываешься выполнять мой приказ?

Утида посмотрел ему в глаза.

— Понял. Дайте два-три дня на размышление.

Он ушёл, не собираясь соглашаться. Решил потянуть время и отказаться. Но сначала посоветовался с одногодками.

— Слышь, мужики, боцман мне такое предложил... Я откажусь, конечно, но решил вам сказать.

Дюжина одногодков, выслушав его, возмутилась:

— Утида, это эгоизм!

— Почему? Вы же знаете, я не гожусь в начальники!

— В том-то и дело! Ты, дзюдоист, жизни не нюхал, тебя не били, вот ты и не понимаешь. Тебе наплевать, что нас каждый вечер метелят?!

— Умоляем, Утида, соглашайся!

Утида замолчал. Упрёк в том, что он «пороху не нюхал», попал в точку. Конечно, его били, но перед этим «якувари» шептал: «Утида, я буду бить понарошку, а ты подыграй». И он считал это нормой. Ему стало стыдно.

Утида был одиночкой. Он не любил стадности. Не любил подчиняться, но и командовать было лень.

Боцман Ёсида снова вызвал его.

— Три дня прошло. Ну что, берешься?

— Так точно. Но есть просьба.

— Что, испугался бумажной работы?

Утида сказал, что у него плохой почерк, и попросил писаря.

— Добро. Если только это — без проблем.

Боцман облегченно выдохнул.

— И еще одно.

— Что еще? Говори быстрее.

— Это я скажу перед строем, когда буду принимать дела.

Через несколько дней дивизион построили на верхней палубе. Старые «кампан» и «якувари» попрощались, и боцман Ёсида объявил:

— Теперь обязанности палубного и исполнителя будет выполнять один человек. Выйти перед строем!

Все затаили дыхание: кто же этот зверь?

Вышел главный матрос Утида Мицугу.

— С сегодняшнего дня я принимаю дела у старшины Цугэ. Возражения есть?

И старшины, и матросы были удивлены.

— Молчание — знак согласия. Объявляю первое решение. С сегодняшнего вечера общие «построения на палубе» (для наказания) запрещены. Коллективные наказания одногодков за проступок одного — запрещены. Если кто провинится — бить только с моего разрешения.

Матросы ликовали, а старые старшины скривились.

Назначение простого матроса на такую должность было неслыханным делом. Боцман Ёсида пошел на это, потому что в 7-м дивизионе было много «сложных» старшин и на них вечно сваливали самую грязную работу. Ёсида рассудил, что авторитетный дзюдоист Утида сможет отстоять интересы дивизиона перед другими. Но он не ожидал, что Утида отменит дедовщину.

Это случилось уже по возвращении с Трука в Курэ. В 7-м дивизионе был кандидат в сборную по дзюдо Ито. К нему приехала мать, и Утида выбил ему увольнительную. Но к сроку Ито не вернулся. Утиде доложили, что один жетон на увольнение не сдан. Он помчался разбираться.

Вахтенным офицером в тот день был Его Высочество принц Куни.

— Один матрос не вернулся. Где он?

Утида попал в переплёт. Про мать Ито соврал, на самом деле он пошел в квартал красных фонарей Асахи-тё (13-й квартал улицы Хондори), и товарищи сообщили, что он там загулял.

Принц, видя молчание Утиды, рассердился:

— Это дезертирство?

Боцман Ёсида, которого тоже вызвали, отвернулся, всем видом показывая: «Я тут ни при чем, сам расхлёбывай». Утида понял: всё равно узнают.

— Ито не дезертир. Он просто зашел на 13-ю улицу и задержался, — сказал он тише.

Он надеялся, что намека на «13-ю» хватит.

— Что такое 13-я улица? Что это за место?

Утида замялся. Сказать принцу такое в лоб было неловко.

— Весёлый квартал, Ваше Высочество.

Но благовоспитанный принц не унимался:

— Что это за место, я спрашиваю?

Утида разозлился и выпалил:

— Весёлый квартал — это место, где мужчины и женщины ложатся рядом и усердно трудятся над продолжением рода!

Принц покраснел и молча удалился.

Вскоре явился Ито. Если бы он бежал, его бы еще простили, но он шел вразвалочку. Утида взбесился. Дело дошло до принца, спустить это на тормозах было нельзя. Он схватил Ито:

— Сегодня вечером я тебя ударю перед строем. Когда ударю — не вздумай вставать. Даже если водой обольют — притворись, что в отключке.

Ито виновато закивал.

В тот вечер Утида впервые ударил человека на построении. Не палкой, а своим железным кулаком. Ито рухнул как подкошенный. Утида приказал принести воды и облил его. Ито не шелохнулся и не издал ни звука. «Молодец, хорошо сыграл», — подумал Утида.

Позже он похвалил его:

— Ну ты и актёр, ловко в обморок упал.

Ито простонал:

— Какой там актёр! Я и правда вырубился. Ты же бьешь как кувалдой!

Если Утида был на «Ямато» знаменитостью, то и кока Маруно Сёхати, гордившегося своей службой, знали все.

Маруно, призывник, старше Утиды на год, тот самый, что крался к мусоропроводу как ниндзя, теперь стал грозным старшиной-интендантом.

Коков на линкорах обычно не жалуют, но Маруно, державший в руках ключи от желудков экипажа, имел вес. В Курэ он заходил в элитный ресторан «Ёсикава», куда пускали только офицеров, с видом заправского лейтенанта. Официантки, истосковавшиеся по сладкому, обожали его за тайком принесенные карамельки и ёкан.

Этот Маруно и на Труке, и позже на стоянке Линга[✱]Линга, южнее Сингапура. каждую ночь после поверки резался в карты («ханафуда») с старшинами в кубрике на нижней палубе.

На стрёме, чтобы не засек вахтенный офицер, стоял матрос 2-го класса Накадзима Гиндзо.

Накадзима, доброволец 1943 года из Када (префектура Вакаяма), был потомственным моряком. Дед был кочегаром на крейсере «Иватэ», отец — матросом на первом «Ямато».

Родня советовала ему идти в механики («на гражданке пригодится»), но он заявил:

— Механики — это чернорабочие в подвале, не хочу!

И пошел в зенитчики, чтобы воевать на палубе.

Он попал в 8-й дивизион, где командиром группы был старшина 1-й статьи Кисиваки Бундзи — приятель Маруно по картам.

Узнав, что 19-летний Накадзима его земляк, Маруно взял над ним шефство.

— Накадзима, возьми мою бескозырку и сходи на камбуз.

На ленте бескозырки написан личный номер и имя. Когда Накадзима приходил с шапкой Маруно, коки сразу накладывали ему «офицерского» сашими, наливали саке и давали сладостей. Накадзима приносил добычу в бамбуковой корзинке.

— Накадзима, угощайся, — всегда говорил Маруно.

Игра шла до рассвета. На следующее утро старшина Кисиваки говорил:

— Накадзима, ты не выспался. Иди в артпогреб, поспи.

Пока Накадзима был «молодым», его били через день, но под крылом Кисиваки жизнь наладилась: перед «построением» старшина давал ему поручение, чтобы тот мог законно отсутствовать.

Иногда Накадзиме становилось неудобно перед одногодками, и он приходил на экзекуцию, получая за всё пропущенное разом. И тогда уже Кисиваки орал на палачей-«якувари».

Старшина Кисиваки Бундзи из Осаки погибнет вместе с Накадзимой во время последнего похода к Окинаве, пытаясь выбраться из артпогреба.

Своим привилегированным положением у Кисиваки Накадзима был обязан покровительству земляка Маруно.

12 декабря 1943 года, под самый конец года, «Ямато» получил приказ покинуть Трук. Он снялся с якоря и направился в Йокосуку для переброски армейских частей.

30 сентября на Императорском совещании Ставка и правительство определили «Абсолютную сферу национальной обороны», включавшую Курилы, Огасавару, Марианские и Каролинские острова, западную Новую Гвинею, Зондские острова и Бирму. Эту линию было решено удерживать любой ценой. Однако решение в центре не означало немедленного отхода войск на передовой.

Флот держал главные силы на Труке, пытаясь удержать Соломоновы острова. Силы для отражения атаки Хэлси собрались в Рабауле 27 октября, но сами попали под удар и понесли потери[✱]Ноябрьские налёты на Рабаул.. Затем в ночном бою у мыса Торокина на Бугенвиле[✱]Сражение в заливе Императрицы Августы. японский флот снова потерпел поражение.

Американцы перенесли удар в центральную часть Тихого океана, на Тараву (острова Гилберта). Атолл оборонял отряд морской пехоты контр-адмирала Сибасаки Кэйдзи[✱]Сибасаки Кэйдзи.. 21 ноября началась высадка. Объединённый флот, стоявший на Труке, не пришел на помощь. Через несколько дней гарнизон Таравы пал.

После падения Таравы и прорыва «Абсолютной сферы обороны» переброска подкреплений на острова центральной части Тихого океана стала срочной задачей.

«Ямато» шел в Йокосуку, чтобы принять на борт солдат, направляемых для обороны Кавиенга на острове Новая Ирландия.

2

На «Ямато» погрузились солдаты 1-го отдельного смешанного полка, сформированного в Уцуномии.

Даже огромная верхняя палуба «Ямато» была забита битком: почти 2000 солдат, десятки грузовиков, десантные катера «Дайхацу»[✱]«Дайхацу»., полевые орудия.

Оно Кадзуо из расчёта 127-мм зенитного орудия (6-й дивизион) с гордостью наблюдал, как армейцы таращат глаза на систему кондиционирования «Ямато» и новейшее зенитное вооружение.

Оно Кадзуо, родом из Химэдзи, прибыл на «Ямато» всего за несколько дней до выхода с Трука. Он сам только недавно закончил артиллерийскую школу в Йокосуке и ещё плохо знал корабль.

На его нагрудной бирке была красная полоса. Он был добровольцем категории «Токубэцу нэнсёхэй» («Специальный призыв юношей»), или сокращенно «Токунэнхэй», которому едва исполнилось 16 лет.

Обычно добровольцев брали с 16 лет, но осенью 1942 года, когда военная ситуация обострилась, флот начал набор юношей с 14 лет (по японскому счёту). Изначально планировалось, что после трёх лет обучения лучшие из них поступят в Военно-морскую академию в Этадзиме.

Конкурс среди мальчишек со всей страны, мечтавших об академии, был сто человек на место. Но осенью 1943 года, когда тучи войны сгустились, трёхлетнюю программу сократили до полутора лет, и юношей спешно отправили на фронт.

Оно на всю жизнь запомнил вид эскадры линкоров в лагуне Трук. Это была воплощенная мощь японского флота. Среди кораблей выделялись два, подавлявшие своим величием.

Это были «Ямато» и «Мусаси». Какой из двух гигантов «Ямато», Оно понять не мог.

— Наш корабль — тот, что справа впереди, — сказал его одногодка Такахаси Минору, где-то раздобывший информацию.

Из десятка с лишним «токунэнхэев», пришедших на «Ямато» вместе с Оно после учебного отряда Отакэ и школы в Йокосуке, до апреля 1945 года дожили только Такахаси Минору, Оно и ещё один парень.

Оно и Такахаси, с тревогой думая о предстоящей службе, завороженно смотрели на исполинский корабль.

С солдатами и грузом на борту «Ямато» вышел из Йокосуки на Трук в 6 утра 20 декабря. Погрузку продовольствия и боеприпасов, шедшую всю ночь, закончили раньше срока — экипаж хотел показать «сапогам» флотскую выучку.

Оно Кадзуо показалось, что в походе муштра стала жестче, а тон приказов — более боевым.

Солдаты разместились в кубриках, расстелив казенные одеяла, и были на удивление молчаливы. Когда матрос 1-го класса Оно проходил мимо, они вскакивали и вытягивались по стойке смирно, отдавая честь. У Оно сжалось сердце, когда он увидел среди них людей возраста своего отца. Это наверняка были призванные из запаса.

Многие из них впервые вышли в море, и вскоре после выхода их начала мучить морская болезнь. По всей палубе расставили ведра, но стоило одному начать, как цепная реакция валила остальных. Один пожилой солдат с запавшими глазами, которого рвало уже одной желчью, выглядел совсем плохо.

— Вы в порядке? — не удержался Оно.

— Простите... Уже все нормально, — ответил солдат с измученным, темным лицом.

При погрузке солдаты, обвязавшись веревками, затаскивали на борт горы зеленого бамбука. Когда матросы спросили, зачем это, те серьезно ответили:

— Приказ: в случае чего связать из этого бамбука плоты.

— Вы что, смеетесь? «Ямато» — непотопляемый линкор! — возмущались моряки.

А старшины ворчали, чтобы армейцы слышали:

— Символ Императорского флота превратили в грузовик для пехоты и барахла. Позорище!

Присутствие пехоты вскоре дало о себе знать невыносимой вонью.

На «Ямато» гальюны располагались на каждой палубе в носу, в центре и в корме. Уборкой занимались матросы, а старшего называли «кавая-бантё» (начальник гальюна).

Солдаты, впервые увидевшие унитазы европейского типа, не знали, как ими пользоваться, и наваливали кучи выше краев, как гору Фудзи.

После доклада «начальника гальюна» пристыженные солдаты вместе с дежурными матросами бросились отмывать уборные.

Ходит байка, что дежурство по гальюну использовали для мести вредным старшинам.

Случай произошел, когда «начальником гальюна» был Хосокава Сюдзи, номер расчёта 127-мм орудия, призывник 1943 года. Один старшина, любивший издеваться над матросами, довел многих до слёз.

Однажды ночью, после поверки, когда шла уборка, этот старшина влетел в гальюн. Хосокава подмигнул товарищам.

Старшина увидел натянутую веревку и табличку «Закрыто».

— Эй, пусти...

— Виноват, идёт уборка, — невозмутимо ответил Хосокава.

Нарушать правила, когда идёт уборка, нельзя даже старослужащему.

— Тьфу ты! Открывай! — попытался надавить старшина, но безуспешно.

— Ладно, побегу в центральный!

От носа до центра на 263-метровом гиганте бежать метров шестьдесят. Пока старшина бежал, Хосокава позвонил дежурным в центральный гальюн:

— Эй, к вам клиент бежит, вешайте табличку!

Когда запыхавшийся старшина добежал, его встретила та же табличка «Закрыто».

Когда солдатам дали первый обед на «Ямато», они вытаращили глаза:

— Сегодня что, праздник на корабле?

Роскошь флотского стола поразила их.

— И что, мясо и рыбу дают каждый день?! — восклицали они и на следующий день.

За день до прибытия на Трук «Ямато» внезапно сотряс глухой удар в правый борт.

Из переговорных труб разнесся рёв зуммера боевой тревоги, и все заняли боевые посты.

Вскоре по трансляции объявили:

— Торпедное попадание в правый борт в районе миделя.

После этого дали отбой.

— Мы не утонем? — дрожащим голосом спросил один пожилой солдат у «токунэнхэя» Оно.

— Не бойтесь. «Ямато» — лучший корабль в мире, ему одна-две торпеды как слону дробина! — бравировал Оно, хотя сам пережил такое впервые.

Солдат, успокоенный его уверенностью, сказал:

— Верно... Вы такой молодой, а держитесь молодцом.

В его взгляде читалась тоска по сыну, оставленному дома.

Оно вдруг стало стыдно за свою браваду. В голосе солдата звучала жалость к нему, 16-летнему мальчишке с детским лицом.

Атаковала «Ямато» американская подлодка «Скейт»[✱]«Скейт»., дежурившая у Трука. Командир «Скейта» стал первым американцем, увидевшим «Ямато» в перископ, хотя деталей он рассмотреть не смог. Для «Ямато» это была первая атака противника и первое повреждение.

Торпеда попала в правый борт под третьей башней ГК. Затопило кормовое машинное отделение и погреб третьей башни, но корабль, не сбавляя хода, шёл на 18 узлах к Труку.

Многие матросы даже не заметили попадания. Узнав о нем позже, они лишь укрепились в вере в «непотопляемый линкор»:

— Получил торпеду и даже хода не сбавил! Вот это «Ямато»!

Рано утром 25 декабря корабль прибыл на Трук, и солдат высадили на катера.

«Ямато» встречал на Труке второй Новый год. В конце года, как и в прошлый раз, дзюдоисты и сумоисты устроили на юте приготовление моти. Три дня праздников экипаж ел суп дзони[✱]Дзони. с моти и белый рис.

Оно Кадзуо и другие новички вместо еды обливались потом, разнося блюда.

1 января 1944 года после поклонения в корабельном храме прошли соревнования. Победившим дивизионам вручали по ящику пива.

Утида участвовал в сумо и выступил отлично. Но адмирала Ямамото, который в прошлом году смотрел на них с первого ряда, уже не было.

10 января 1944 года «Ямато» вышел в Курэ на ремонт. Повреждение от торпеды не мешало ходу. Через шесть дней он благополучно прибыл в Курэ.

Однако док был занят, и пришлось ждать 20 дней.

В док корабль вошел только 28 января. После постановки на кильблоки воду откачали. Каждый день рабочие арсенала в водолазных костюмах спускались под воду, устанавливая подпорки.

Экипаж «Ямато» тоже помогал: чистили оружие, скребками счищали с днища ракушки и водоросли.

Среди работавших был и зенитчик Морисита Хисаси, доброволец 1943 года.

Морисита поразился, увидев «Ямато» в сухом доке целиком. Днище было двойным и выдавалось в стороны, придавая кораблю странный вид. Раздутое брюхо напоминало змею, проглотившую лягушку.

Осмотр места попадания показал, что противоторпедный буль был разрушен, а броневые плиты за ним вогнуты внутрь. Красная краска ниже ватерлинии облупилась, и красивым корабль назвать было нельзя.

Для матроса 2-го класса Мориситы самым ярким впечатлением от дока стал бартер с рабочими. После взрыва линкора «Муцу» на Хасирадзиме в июне прошлого года и взрыва погребов на эсминце «Акидзуки» в Курэ[✱]Не совсем понятно, что тут имелось в виду под взрывом на «Акидзуки». Эскадренный миноносец «Акидзуки» был тяжело повреждён торпедами американской ПЛ «Наутилус» 19 января 1943 года и его ремонт в арсенале Сасэбо был завершён только 23 октября (для этого была использована носовая часть строящегося однотипного эсминца «Симоцуки»). В Курэ он заходил только в период с 7 по 11 ноября. Корабль погиб в сражении у мыса Энганьо 25 октября 1944 года., рабочих на проходной обыскивали строжайше. Но они все равно умудрялись проносить вещи с гражданки и менять их на товары из корабельной лавки.

Установщик трубки в расчёте 127-мм орудия Цубои Хэйдзи (призванный из учителей) в перерыве пошёл на корму, опутанную кабелями и шлангами. В доке сверкали синие вспышки сварки, грохот клепальных молотков отдавался в кишках.

— Эй, Цубои-кун!

Цубои подумал, что это кто-то из одногодок с «Ямато». Кубрики были разбросаны по разным палубам, и встретить своих было трудно. Обернувшись, он увидел Осаки Мицуясу, своего земляка из деревни Гого (префектура Миэ), в рабочей робе.

Цубои обрадовался встрече. Осаки, зная, что его все равно призовут, пошел работать в арсенал в 1941-м, чтобы возиться с любимыми машинами.

— Ты когда на «Ямато» попал?

— В июле 43-го. На зенитках.

— Самолеты сбиваешь? А я этот корабль строил. С главным калибром намучились.

Осаки рассказал, что при залпе трех орудий башни ударная волна сбивала снаряд среднего орудия с траектории. Поэтому сделали так, чтобы при залпе сначала стреляло среднее, а через 0,3 секунды — боковые[✱]Объяснение принципа работы устройства задержки выстрела..

— Надо же, какие тонкости, — удивился Цубои.

Поговорив о пушках и порадовавшись встрече, друзья разошлись.

Пока «Ямато» был в ремонте, американцы высадились на Кваджелейне (Маршалловы острова), и к 6 февраля гарнизон погиб.

Адмирал Кога понял, что удержать Маршалловы острова невозможно. После падения Кваджелейна над Труком нагло, на большой высоте, прошел разведчик B-24, сделал круг и ушёл. Это означало скорый налёт.

Кога решил перенести линию обороны на рубеж Огасавара — Марианские острова — Каролинские острова и перебазировать флот на Палау. Корабли срочно покинули лагуну: «Мусаси» ушел в Йокосуку, «Нагато» и остальные — на Палау и в Сингапур (Линга).

Вскоре Трук подвергся сокрушительному удару. 17 февраля, через семь дней после ухода «Мусаси», 450 самолетов с американских авианосцев атаковали атолл.

Авиация на островах Нацусима (Дублон) и Харусима (Моэн) была уничтожена, сгорели и самолёты, ожидавшие переброски на юг. За два дня боев были потоплены крейсер «Нака», 9 боевых кораблей и 31 транспорт. Трук, который называли «японским Перл-Харбором», перестал существовать как база.

Главные силы флота спаслись, но 50-тысячный гарнизон Трука оказался в блокаде, как и Рабаул.

После ухода американцев белоснежные пляжи и пальмовые рощи превратились в выжженную землю. Черный дым от горящих нефтехранилищ застилал небо.

Весть о разгроме Трука дошла до экипажа «Ямато» в доке Курэ.

«Ямато» провел на Труке в общей сложности 13 месяцев — треть своей жизни. Все это время он простоял пришвартованным к бочке, лишь изредка выходя в лагуну для тренировок. Это была скучная, пасторальная жизнь на пороге войны.

Для Утиды это было место общения с адмиралом Ямамото. Самукай вспоминал, как менял платок на бананы. Увако переживал за семью Ито.

Что стало с прекрасным зеленым островом? Живы ли дети в японской школе, островитяне, женщины из бараков?

Для юных «токунэнхэев» Оно и Такахаси Трук был первой в жизни базой. А те солдаты из Уцуномии, которых везли в Кавиенг... Не остались ли они брошенными на Труке?

Экипаж «Ямато» скорбел о Труке, как о родном доме.

Пока «Ямато» стоял у стенки после выхода из дока, пришел слух о гибели адмирала Коги. В конце марта, перед налетом на Палау, штаб отправил корабли на север, а сам вылетел на двух летающих лодках в Давао. Самолет с адмиралом попал в шторм и пропал без вести.

За два года и четыре месяца войны флот потерял двух главнокомандующих. После гибели Коги адмиралы больше не командовали флотом с мостика линкора. Третьим командующим стал Тоёда Соэму, бывший в начале войны начальником округа Курэ. Он поднял свой флаг на легком крейсере «Оёдо» в Токийском заливе, не выходя в море на линкорах.

1-й флот, созданный еще при Того Хэйхатиро, был расформирован. «Ямато» и «Мусаси» вошли в состав 1-й дивизии линкоров 2-го флота.

Сменился и командир «Ямато». 25 января, во время стоянки в доке, капитан 1-го ранга Оно сдал дела четвёртому командиру, капитану 1-го ранга Морисите Нобуэю[✱]Морисита Нобуэй..

3

В 6:30 утра 17 октября 1944 года пост наблюдения флота на острове Сулуан у входа в залив Лейте передал:

«Один линкор, шесть эсминцев, сближаются».

Следом:

«Один линкор, два авианосца, сближаются».

Не имея времени на шифрование, они передали срочную радиограмму открытым текстом. А в 8:00 пост на Сулуане прекратил связь, передав напоследок:

«Враг начал высадку. Император, банзай!»

«Ямато» принял приказ Объединенного флота о начале операции «Победа-1» («Сё-1»): «Первому набеговому соединению немедленно выйти в море и выдвинуться в Бруней».

К тому времени штаб Объединённого флота переместился с крейсера «Оёдо» у Кисарадзу в подземный бункер на территории университета Кэйо в Хиёси (префектура Канагава)[✱]Университет Кэйо..

Около 2 часов ночи 18 октября 2-й флот во главе с флагманом «Атаго» под командованием вице-адмирала Куриты Такэо[✱]Курита Такэо. вышел со стоянки Линга, где сто дней проводил интенсивные тренировки, и взял курс на Бруней (северо-западное побережье Северного Борнео). Это была армада из 39 вымпелов: 7 линкоров (включая «Ямато», «Мусаси», «Нагато»), 11 тяжёлых и 2 лёгких крейсера, 19 эсминцев. Чтобы избежать обнаружения подводными лодками, соблюдалось полное радиомолчание, сигналы горна не подавались, светомаскировка была строжайшей.

С рассветом начали противолодочное маневрирование. 39 кораблей шли противолодочным зигзагом, меняя курс. Среди кораблей флота, потускневших от палящего южного солнца и ветров, лишь «Мусаси» выделялся ярким, свежим шаровым цветом[✱]В оригинале 銀ねず色 (гин-нэдзу-иро), «серебристо-крысиный»..

Пока флот стоял в Линга, командир «Мусаси» Иногути Тосихира[✱]Иногути Тосихира. посетил «Ямато».

У входного трапа он встретил старшего помощника (и командира артиллерийской БЧ) «Ямато» Номуру Дзиро:

— Номура-кун, похоже, грядет решающая битва. Давай перед выходом перекрасим борта?

Иногути был заместителем начальника Артиллерийской школы в Йокосуке в то время, когда Номура был там инструктором. Номура прибыл на «Ямато» в феврале 1944-го, а Иногути принял «Мусаси» только в августе.

— Нет, в бою краска все равно облезет. «Ямато» мы перекрасим не спеша, когда вернемся в метрополию, — ответил Номура.

Он считал, что перед выходом лучше дать людям отдохнуть, чем тратить силы и время.

— Вот как...

Иногути не стал настаивать и вернулся на «Мусаси».

На следующий день на «Мусаси» с утра закипела работа, и к вечеру он сиял свежей краской.

Этот «марафет» запомнил Оно Токуо из дивизиона зенитных автоматов, прибывший на «Ямато» в феврале 1944-го во время докования.

— Перед Лейте «Ямато» отдыхал, а «Мусаси» наводил красоту, так как шёл на войну. Тогда старпом Номура сказал: «Если „Ямато“ и „Мусаси“ сцепятся, „Ямато“ точно победит». Почему? Потому что когда на стоянке в Линга отпускали в увольнение в Сингапур, с «Ямато» никто не опоздал к отбою, а с «Мусаси» опоздали несколько человек. Он сказал, что по дисциплине мы выше.

Оно тогда было 17 лет. За месяц до назначения на «Ямато» он участвовал в операциях на юге на лёгком крейсере «Кума», который был потоплен английской подлодкой у Пенанга[✱]«Кума» был торпедирован 11 января 1944 года ПЛ «Тэлли-Хо».. Оно спасся, связав плот, так как хорошо плавал.

В 10:30 18-го числа на «Ямато» прозвучала команда: «Начать покраску верхней палубы!». Это было не для красоты: открытую палубу красили чёрной огнестойкой краской, готовясь к воздушным налетам.

Прорыв флота Куриты в залив Лейте планировался на рассвете 25-го. План предусматривал проход проливом Сан-Бернардино на закате 24-го, выход в море восточнее острова Самар, уничтожение вражеского надводного флота в ночном бою и прорыв в залив Лейте до восхода солнца. Ночной переход от Самара до Лейте должен был скрыть корабли от авиации.

Вечером по трансляции объявили о начале операции «Победа-1».

Зенитчик Оно напрягся: перед сражением в Филиппинском море (операция «А-го») им ничего не сообщали о целях, а тут объявили. Видимо, чтобы поднять дух.

Сразу после этого с главного КДП на топе фок-мачты раздались крики. Наблюдатель Накамура (ныне Мисима) Сёсукэ поймал руками ястреба, севшего на площадку. Ястреб был ещё птенцом. Когда Номура Дзиро отнес его показать вице-адмиралу Угаки на мостик, тот обрадовался:

— Ого! Это доброе предзнаменование.

Вице-адмирал Угаки Матомэ, бывший начальник штаба Объединённого флота, чудом выживший во втором самолёте при гибели Ямамото, теперь командовал 1-й дивизией линкоров с борта «Ямато».

Слова о предзнаменовании отсылали к легенде о золотом коршуне императора Дзимму, а также к случаю с крейсером «Асама» в русско-японскую войну, когда перед походом на Сахалин на его мачту сел ястреб[✱]Так в оригинале, но не совсем понятно, что тут имелось в виду, Сахалинская операция это самый конец войны и «Асама» в ней не участвовал. Возможно, речь шла о походе к Владивостоку в начале войны?.

Командующий Угаки тут же сложил хайку:

Ястреб на мачте —

Знаменье верной победы

В грядущем бою.

— Эй, Микаса! Это ты, старшина Микаса?

Микаса Ицуо, командир 155-мм установки ПМК № 1 (носовой), мыл руки у умывальника на верхней палубе, когда услышал голос.

С палубы эсминца «Симакадзэ», пришвартованного к борту «Ямато» для заправки, ему улыбалось загорелое лицо.

— Ба, да это ж старшина Сумида!

Это был Сумида Ё, с которым они четыре года назад учились в одном классе высших курсов специалистов в Йокосуке.

— Сколько лет! Ты на «Симакадзэ»?

— Ага, месяц уже. Перевели из инструкторов авиакорпуса.

— А боевой пост где?

— Прямо перед тобой.

— А, на топе.

Палуба «Ямато», где стоял Микаса, была примерно на одном уровне с КДП «Симакадзэ». «Симакадзэ» был самым быстрым кораблём флота, развивавшим 41 узел.

С Сумидой они не просто ели из одного котла, но были друзьями. Часто сбегали от инструкторов, чтобы выпить в городе.

Сумида был оригиналом: никогда не спешил, не суетился. Он получил повышение на год позже одногодок, но его это совершенно не волновало.

По воскресеньям в школе пели военные песни. Пока все орали марши, Сумида с серьезным лицом затягивал детскую песенку: «Алло-алло, черепаха...». Окружающие давились от смеха. Военных песен Сумида не пел никогда.

— Жаль, только встретились, а уже обед.

— Еще увидимся, где-нибудь, — весело сказал Сумида.

— Бывай здоров!

Микаса помахал рукой и спустился в люк. Прозвучала команда «Мыть руки» (за 5 минут до обеда), и все ждали еды.

20 октября флот бросил якорь в заливе Бруней (север Борнео).

«Ямато» стоял в ожидании выхода, принимая топливо для решающего броска и занимаясь проверками вооружения.

Внутри корабля слышался скрежет — сдирали краску, чтобы уменьшить пожароопасность.

В кубрике старшины Микасы убрали всё горючее: четыре толстых деревянных стола сложили и вместе со стульями подвесили к подволоку. Убрали гамаки и койки. Помещение стало пустым и огромным. Голый металл стен в кубриках и коридорах выглядел зловеще.

Вечером 21-го перед выходом открыли лавку. В каждом дивизионе и группе устроили прощальную попойку без чинов.

Но трагизма прощания не чувствовалось. Холодное пиво приятно холодило горло. Захмелевший Микаса вспоминал неожиданную встречу с Сумидой.

«Сумида... Месяц на „Симакадзэ“ и сразу на КДП — тяжело тебе придется. Держись там».

Воспоминания о курсантской юности в Йокосуке накатили теплой волной.

Микаса не знал, что это была их последняя встреча. Эсминец «Симакадзэ» погибнет через полмесяца после сражения в заливе Лейте, 11 ноября, попав под налёт американской авиации по пути в бухту Ормок с конвоем. Сумида погибнет вместе с кораблём.

— Ну что, завтра выход, — окликнул его командир батареи Токуда.

Недавно он радостно рассказывал Микасе, что получил письмо из дома: у него родился сын.

Токуда подозвал матроса 1-го класса Ямаду и спросил совета: какой свиток лучше купить в честь рождения сына.

Ямада был торговцем антиквариатом из Осаки. Он начал объяснять с вежливостью приказчика, сыпля терминами, так что Микаса ничего не понял. Токуда, видимо, тоже.

— Да... Сложное это дело — свиток выбрать.

— Так точно! Думаю, так же сложно, как мне понять ваши объяснения про артиллерию. Так точно!

Артиллеристы рассмеялись.

— Ну ты даешь, Ямада! — захохотал и Токуда.

Ямада был шестым номером расчёта, подчинённым Микасы в перегрузочном отделении. На «Ямато» он попал в феврале 1944-го в Курэ.

— Матрос 1-го класса Ямада Минору прибыл для прохождения службы! Прошу любить и жаловать.

Ямада был старше Микасы на 15 лет — 40-летний резервист с женой и детьми.

Драить палубу он не успевал, бегал, обливаясь потом, и вообще фартук торговца шёл ему больше, чем форма.

— Ты когда-нибудь запомнишь или нет?

Он был старательным, но артиллерийская наука давалась ему туго, и Токуда часто его ругал. Впрочем, круглолицый Ямада был парнем простодушным и беззлобным.

Микаса как-то спросил его, как отличить подлинный антиквариат.

— Так точно. Я ведь университетов не кончал, с мальчиков начинал. Хозяин учил: «Смотри на настоящее». Я ходил по храмам, к коллекционерам, насмотрелся на шедевры. Вот и весь секрет, так точно.

Ямада имел привычку вставлять «Так точно» («Хай») в начало и конец фразы.

— Значит, если насмотреться на настоящее, подделку сразу увидишь?

Микаса слушал со смешанным чувством.

Сын крестьянина, он пошёл на флот в 16 лет, чтобы не быть обузой семье. Прошло девять лет. Он не жалел, что провёл юность на службе, но иногда думал: «Я знаю только флот. Не сужу ли я о людях и вещах слишком узко?» Гражданский мир казался ему бесконечно далеким.

Рано утром 22 октября заправка закончилась. В 8 утра на мачте флагманского крейсера «Атаго» взвился сигнал к выходу.

— Приготовиться к выходу!

— Вира якорь!

Команды капитана 1-го ранга Мориситы гремели по трансляции.

Голос Мориситы всегда звучал мощно. Он не любил формальностей и редко произносил речи.

Но его речь при вступлении в должность поразила даже Микасу:

— Наш корабль — не феодальный лорд. Война в критической фазе. Время, когда нас называли «непотопляемым линкором» и держали в тылу, прошло. Наша миссия — использовать мощь корабля на все сто, с готовностью умереть, сделав этот плавучий замок своей могилой.

Морисита Нобуэй, из 45-го выпуска академии, был торпедистом, однокашником Комуры Кэйдзо (бывшего командира «Мусаси»), Абэ Юдзи (командира «Нагато») и Аруги Косаку (последнего командира «Ямато»). Он родился в семье ткача в Карии (Айти), войну встретил командиром крейсера «Ои», потом командовал «Харуной» и «Сэндаем».

— Корабли, на которых я служу, не тонут, — хвастался он.

Старшина Исида Наоёси (пост 15-метрового дальномера), служивший на «Ямато» с 1942 года, восхищался Мориситой. При Лейте, когда самолеты пикировали на мостик, Морисита стоял без каски, с сигаретой в зубах, и командовал:

— Лево на борт!

Он сочетал самурайскую удаль с открытостью и пользовался доверием матросов.

Правда, первое впечатление было не очень.

По сравнению с высоким красавцем и оратором Оно, коренастый Морисита сразу закрутил гайки в тренировках.

— Результат сказался у Лейте, но поначалу мы ворчали, что он слишком придирчив. А после боя каждый матрос был готов за него умереть, — говорит дальномерщик-горизонтальщик Хосоя Таро.

Накануне выхода, во время попойки, Морисита зашел во 2-ю кают-компанию к старшему лейтенанту специальной службы Иэде Масароку с бутылкой саке.

— Вы, офицеры из низов, должны быть опорой. Именно вы двигаете «Ямато», — сказал он. Он был в набедренной повязке, только что из бани.

— Вы так говорите, командир, а «академики» наверху только важничают, не тренируются и шпыняют нас, — возразил Иэда.

— Хм.

Морисита посмотрел на него.

— Разрешите сказать правду. Почему офицеры, которые ни черта не видят и не тренируются, получают бинокли лучше, чем у нас?

Иэда Масароку был упрям и ненавидел несправедливость. Речь шла о 12-см монокулярах на визире центральной наводки. Когда обнаруживали врага, дальномер давал дистанцию, а наводчики корректировали прицел. Иэду бесило, что эсминцы, которые он еле видел в свой 12-см прицел, офицеры рассматривали в 15-см бинокуляры, но при этом ничего не замечали из-за плохой подготовки.

— Понял, — помолчав, сказал Морисита. — Я тебя понял. Но сейчас ничего не изменишь. Пока не вернемся в Курэ, старайся видеть в 12-сантиметровый так же, как в 15-сантиметровый. Договорились, Иэда?

«Он меня понял», — решил Иэда и больше не спорил.

Вскоре под пасмурным небом 32 корабля 1-й и 2-й групп Первого набегового соединения вышли из залива Бруней.

Старшина Микаса, глядя, как приходят в движение стальные горы, подумал: «Величественный выход».

За девять лет службы он не видел, чтобы в одном строю развевалось сразу шесть вице-адмиральских флагов. Но в голове всплыла строчка из древней поэмы:

«С войны приходят немногие...»

Он думал о том, что ждет флот в бою без прикрытия с воздуха.

Микаса знал, что в соединении нет ни одного авианосца.

Четыре уцелевшие после Мариан авианосца под командованием Одзавы Дзисабуро шли с севера как приманка, чтобы увести американцев от Лейте. В их ордере шли линкоры-авианосцы «Исэ» и «Хюга», но былого блеска у Кидо Бутай уже не было.

Вторая группа Первого набегового соединения вице-адмирала Нисимуры Сёдзи[✱]Нисимура Сёдзи. с линкорами «Ямасиро» и «Фусо» должно было прорываться через пролив Суригао с юга. Вдогонку ему с Тайваня шли Второе набеговое соединение вице-адмирала Симы[✱]Симы Киёхидэ. и эсминцы контр-адмирала Кимуры[✱]Кимура Масатоми.. Вся эта армада из 63 кораблей шла в бой, поставив на кон судьбу Японии.

«Ямато» ещё не был в настоящем пекле. Мидуэй, Трук, Марианы — он везде был статистом или опоздавшим. В битве у Марианских островов он лишь немного пострелял из зениток (причем свои же приняли звёзды за самолёты и сбили один свой истребитель).

Если бы это был бой линкоров, «Ямато» показал бы себя. Но враг — самолёты.

Перед операцией «Победа-1» ПВО «Ямато» усилили. Сняли бортовые 155-мм башни, поставили дополнительно шесть спаренных 127-мм установок (всего стало 24 ствола). Добавили 25-мм автоматы: 28 строенных и 34 одиночных установок, плюс пулемёты. Все 122 ствола превратили палубу в стального ежа. Поставили РЛС ОВЦ № 13.

Сто дней в Линга тренировались до изнеможения, благо топлива из Палембанга было вдоволь. Каждый член экипажа верил: в этот раз «Ямато» себя покажет.

Все были в боевой форме. Корабли, вспенивая воду, вышли в море.

В открытом море, опасаясь подлодок, развили 20 узлов. Флот разделился на две группы.

«Ямато» был в 1-й группе. Шли двумя колоннами. В одной — крейсера «Атаго», «Такао», «Тёкай» и линкор «Нагато». В другой — крейсера «Мёко», «Хагуро», «Мая», за ними «Ямато» и «Мусаси». Эсминцы в охранении.

2-я группа во главе с крейсером «Яхаги» шла в таком же ордере.

Днем с крейсеров «Носиро», «Такао» и «Атаго» то и дело поступали сигналы:

«ВИЖУ ПЕРИСКОП».

Это были коряги, но флот каждый раз шарахался в сторону.

На «Ямато» тоже слышали шумы, похожие на торпеды, — ложная тревога.

Флот был похож на стаю пугливых птиц, но осторожность не бывает лишней. Враг не мог пропустить выход такой армады.

Тренировки продолжались и на ходу.

— В бою пощады не будет! Подлодки рядом, не расслабляться! — орали командиры групп.

Напряженный первый день сменился сумерками.

Флот сбавил ход до 16 узлов и подошел к проходу Палаван на севере Филиппин.

По плану они должны были войти в проход ночью 22-го и пройти южную оконечность Миндоро утром 24-го.

Узкий проход Палаван был идеальным местом для засады подлодок, но пока все было тихо.

Море было пугающе спокойным — затишье перед бурей. Скорость держали 16 узлов для экономии топлива.

В чёрной воде фосфоресцировал планктон.

Микаса Ицуо дремал у орудия, но сон был чутким.

Чудовищный взрыв раздался вскоре после окончания утренней противолодочной тренировки.

— Противолодочная тревога! — взвизгнула труба.

Микаса увидел, как над темным морем вздыбилась вода.

Пока он бежал к башне, слышались крики:

— Попали!

— В «Атаго» попали!

В этот момент за кормой «Атаго» взметнулся столб воды и грохнул взрыв.

— Опять! Теперь «Такао»! — в башне кто-то вскрикнул от страха.

В 6:30 утра 23 октября, через сутки после выхода, в проходе Палаван флагман «Атаго» получил четыре торпеды в правый борт и затонул за 20 минут. Почти одновременно «Такао» задымил и начал циркуляцию.

Вместе с гибелью «Атаго» четыре торпеды получил тяжёлый крейсер «Мая», шедший перед «Ямато». Он стремительно затонул.

Микаса, смотревший вперед, увидел в прицел четыре следа торпед, идущих слева направо. Несколько огромных водяных столбов встали стеной. Когда вода опала, крейсера «Мая» на поверхности уже не было.

— «Мая»... Исчез...

Микаса почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

Зенитчик Морисита Хисаси, стоявший вахту ПВО, тоже видел, как флагманы «Атаго» и «Такао», шедшие в 5 км слева по курсу 50 градусов, исчезли в дыму и брызгах.

Ему показалось, что всё произошло за минуту-две.

Заревела сирена боевой тревоги. Завертелись пушки. Но самолётов не было.

— Торпеды! Торпеды!

— Лево на борт, самый полный!

В этот момент раздался грохот, разрывающий внутренности, и взметнулся огненный шар. Из огня вырос столб воды выше мачт. «Мая», шедший по диагонали перед «Ямато», взорвался. Когда дым рассеялся, корабля уже не было.

— Твари!

Зенитчик Хатанака Масатака из 8-го дивизиона проклял невидимого врага.

«Ямато» со скрежетом заложил вираж, уклоняясь от торпед.

Это был первый удар противника в операции «Победа-1».

Морисита с ужасом думал о том, что ждёт их дальше, если такие потери понесены в самом начале. Сердце сжималось от страха и напряжения. Он видел, как из воды вытаскивают адмирала Куриту и моряков с «Атаго».

Установщик трубок в расчёте 127-мм установки № 5 главный матрос Цубои Хэйдзи, вглядываясь в воду, едва не вскрикнул. Мимо проплывала круглая платформа зенитного автомата (непонятно, с «Мая» или «Атаго»), на которой сидело несколько матросов. Их выбросило взрывом, и они чудом уцелели. Они махали руками.

«Держитесь! Живите!» — мысленно крикнул им Цубои.

Повезло ли им — неизвестно. В кишащем подлодками море остановиться для спасения было нельзя. Платформа с людьми скрылась за кормой.

После потери «Атаго» командование временно принял адмирал Угаки на «Ямато». Курита, подобранный эсминцем «Кисинами», приказал «Ямато» взять на себя связь.

Экипаж «Атаго» спасали «Кисинами» и «Асасимо». Повреждённый «Такао» в сопровождении эсминцев ушел в Бруней.

На «Асасимо» оказалось много связистов с «Атаго». Их уход с поля боя привел к тому, что связь на новом флагмане «Ямато» работала со сбоями.

Штаб 2-го флота изначально просил Тоёду назначить флагманом «Ямато» из-за его мощной радиостанции. Но в штабе Объединённого флота решили, что 2-й флот — это ночные бойцы, и командовать ими лучше с крейсера, чтобы координировать действия с эсминцами. Просьбу отклонили.

Адмирал Курита перешел с «Кисинами» на «Ямато» только после обеда, когда паника улеглась. Экипаж был на взводе: любое бревно принимали за перископ.

В 15:40 «Кисинами» пришвартовался к левому борту «Ямато». Сигнальщик Коти Сюндзи с мостика наблюдал за пересадкой.

— С тех пор как попал на «Ямато», ни разу не умывался, — говорил Коти.

Эсминец мотало на волнах, а «Ямато» стоял как скала.

Коти с удивлением смотрел на шатающегося Куриту. Адмирал, мокрый и в мазуте, был одет в матросскую форму.

— Почему адмирал в матросской робе?

Неужели не нашлось офицерской формы?

Шифровальщик Кодзима Киёфуми (лейтенант), выпускник университета Кэйо, увидел среди прибывающих офицеров знакомое лицо.

— Сасаки?!

Лейтенант Сасаки Ёдзи поднялся на палубу в белой рубашке с коротким рукавом и шортах, выданных на эсминце.

— О, ты на «Ямато»?

Сасаки радостно подошел к нему.

— Ты как, наглотался мазута?

— Нормально.

Сасаки сразу перешёл к делу:

— Штабные — идиоты. Враг пас нас с самого выхода из Брунея. Они болтали открытым текстом, я всё слышал. Я докладывал, а они отмахнулись. Они нас, резервистов из студентов, за людей не считают.

Сасаки и Кодзима были однокурсниками по Кэйо и вместе призвались в октябре 1943-го как офицеры резерва из студентов.

Сасаки служил в группе радиоразведки на «Атаго». Выросший в США, он отлично знал английский. Как только флот вышел из Брунея, он перехватил сообщение американской подлодки:

Кодзима, ставший шифровальщиком на «Ямато» в июле 1944-го, через несколько дней после прибытия получил от старшего офицера кают-компании приказ написать эссе о впечатлениях от службы.

Кодзима честно написал все, что думал, критикуя флотские порядки.

Вечером его вызвал командир Морисита.

«Всё, хана мне», — подумал Кодзима.

Морисита ухмыльнулся:

— Читал твою критику. Вы, университетские, видите шире, чем мы, узколобые солдафоны из академии. Если что заметишь — говори прямо.

Кодзима вернулся в шифррубку с мыслью: «Командир — мужик толковый».

Сражение при Лейте стала для Кодзимы первым боем.

Узел связи на «Ямато» делился на радиорубку и шифррубку. Кодзима сидел в шифррубке с старшим лейтенантом Цудзуки. Через круглый люк можно было попасть в телефонную станцию.

В бою телефонная станция была загружена. Связь между кораблями шла по телефону и флагами, а шифровальщики занимались секретными радиограммами.

На рассвете 23-го атаковали подлодки «Дартер» и «Дэйс»[✱]«Дартер» и «Дэйс».. «Дартер» с 900 ярдов всадила 4 торпеды в «Атаго» и через три минуты — две в «Такао». Четыре торпеды в «Мая» пустила «Дэйс».

Согласно Морисону[✱]Самуэль Эллиот Морисон., «Дартер» доложила Хэлси[✱]Уильям Хэлси. об обнаружении флота в 6:20. Атака на «Атаго» произошла через 12 минут, а в 6:53 он затонул. Для подлодок было подарком, что у флота не было эсминцев в авангарде.

Кодзима в рубке слышал сигнал с «Атаго»:

— ПОТЕРЯЛ ХОД.

— СКОРОСТЬ 8 УЗЛОВ... 6 УЗЛОВ... ПОТЕРЯЛ ХОД.

Слышал он и о «Такао».

Потом грохнуло снова. Начальник связи капитан-лейтенант Танака крикнул в люк:

— Это «Мая»! «Мая» взорвался!

Кодзима был в шоке.

В июле именно «Мая» привез его и других выпускников на Линга. Это был первый боевой корабль в его жизни.

На «Мая» служил его однокурсник, шифровальщик Накасо Таро. Накасо опекал Кодзиму в рейсе, а перед выходом из Брунея приходил на «Ямато» и восхищался:

— Вот это мощь! Королевский корабль!

Кодзима сказал Сасаки, который все еще кипятился по поводу тупости штаба:

— Жуткое начало. Хорошо, что ты жив.

Сасаки перехватил сообщение подлодки в 8 утра 22-го.

«Слежение началось сразу после выхода. Но информация Сасаки не дошла до „Ямато“. Штаб проигнорировал доклад „студента“, и это привело к трагедии», — пишет Кодзима в книге «Флот Куриты».

Впрочем, помимо доклада Сасаки, перед входом в пролив (в 17:18 22-го) флот получил данные радиоразведки из Овада о работе подлодки к западу от Палавана. В 2:50 ночи 23-го радиоразведка «Атаго» (старший лейтенант Цурута) тоже засекла сигнал и предупредила флот:

Проблема в том, что, зная это, флот шёл на 16 узлах. И проводил утреннюю тренировку как ни в чем не бывало.

Начальник штаба Коянаги[✱]Коянаги Томидзи. позже оправдывался в книге «Флот Куриты»:

«Вероятно, они следили за нами с вечера по радару, а на рассвете вышли в атаку. Мы ждали подлодок и усилили бдительность, но из-за экономии топлива не могли дать полный ход».

Экономия топлива стоила дорого. Идти ходом 16 узлов (18 во время маневра) в самом опасном месте, когда противник идёт 19 узлов, было ошибкой.

К тому же флагманом был уязвимый крейсер, а эсминцы не были выдвинуты вперед. Начало битвы показало беспечность командования.

«Ямато» стал флагманом 2-го флота. На мачте подняли два флага: Куриты и Угаки.

«Мы ждали этого, но почему же этот день стал таким несчастливым?» — сокрушался в дневнике Угаки.

В полночь флот сменил курс на юго-восток, вошёл в пролив Миндоро и направился в море Сибуян.

4

На следующее утро, 24 октября, в 8:10 наблюдатели «Ямато» обнаружили три вражеских самолёта-разведчика.

Самолёты, похожие на чёрные рисовые зернышки в далеком небе, сделали широкий круг, словно присматриваясь к флоту, а затем, видимо, закончив разведку, улетели на восток.

В то утро, еще затемно, зенитчик Морисита Хисаси и его товарищи переоделись в боевую форму. На поясе — противогаз, в карманах кителя — вата, марля, бинты и косынка для оказания первой помощи при ранении.

Морисита рассовал за пазуху семь амулетов в фиолетовых мешочках, присланных матерью, в том числе из храмов Нарита-сан и Исэ. Заняв свое место у спаренного 13-мм пулемёта правого борта, он первым делом погладил ствол и сказал:

— Ну, дружище, сегодня вся надежда на тебя.

Наводчик, главный матрос Оиси, известный любитель выпить, плеснул на ствол припасенный для особого случая виски — «на удачу»[✱]В тексте именно ウィスキー, «виски». Ко временам ВМВ в Японии уже велось производство данного крепкого алкогольного напитка, например, винокурней «Ямадзаки» компании «Сантори»..

Опытный старшина 2-й статьи Киносита из артпогреба напутствовал:

— Патронов навалом. Стреляйте, не жалейте!

Когда Морисита только пришёл на «Ямато», он начинал подносчиком в погребе. Старшина Киносита в обычной жизни был добродушным дядькой, похожим на сельского жителя, но на тренировках спуску не давал.

Сто дней в Линга были особенно суровыми. Стрельбы по данным радара, с корректировкой самолётом-разведчиком — всё как в реальном бою. Стреляли боевыми по конусу, который тащил самолет. Однажды 13-мм пулемёт Мориситы перебил трос у самого конуса. Тогда Киносита похвалил его:

— А ты молодец, зауважал.

Морисита почувствовал себя мужчиной. Мысль о том, что изнурительные тренировки наконец пригодятся, заставила его напрячься.

Старшина Киносита, чтобы взбодриться, залпом выпил стакан виски, налитый Оиси.

Флот шел на восток по морю Сибуян в походном ордере: линкоры и крейсера в центре, эсминцы кольцом вокруг.

«Мусаси» шел справа за кормой «Ямато».

Тёмно-синее море было спокойным, как масло, небо — безоблачным.

В это время адмирал Хэлси, командующий американским флотом, отдал приказ:

«Всем силам: атакуйте, только атакуйте! Удачи!»

В 10:05 наблюдатели «Ямато» обнаружили строй вражеских самолётов. Сигнал о воздушной тревоге был передан всем кораблям.

— Приготовиться к отражению воздушной атаки!

Вместе с ревом зуммера стволы зенитных орудий и МЗА поднялись в небо.

— 13-мм пулемёт № 2 к бою готов!

После доклада на ЦАП прозвучал напряжённый голос:

— Вражеская группа приближается!

Морисита и другие зенитчики впились взглядами в небо, пытаясь уловить чёрные точки. Видеть, как враг пикирует на тебя, страшно, но ждать атаки, затаив дыхание, — еще невыносимее.

Первая волна атаковала в 10:26. Когда флот подходил к проливу севернее острова Таблас, на него обрушились 45 истребителей, пикировщиков и торпедоносцев. Удар был нацелен на «Ямато», «Мусаси», «Нагато» и «Мёко».

Зенитки и МЗА открыли шквальный огонь.

Корабль наполнился оглушительным грохотом. Снаряды рвались в небе, усеивая лазурь моря Сибуян чёрными облачками разрывов и осколками. Вражеские самолёты снова и снова заходили в атаку сквозь стену огня.

В воде потянулись белые следы торпед.

— Пикировщик! Идет на нас! — крикнул главный сигнальщик Ватанабэ Сиро.

Командир Морисита на мостике ПВО, не вынимая сигареты изо рта, своим характерным хрипловатым голосом скомандовал:

— Лево на борт! Самый полный!

Он отдавал команды, словно рассчитывая траектории торпед.

Корабль сильно кренился, уклоняясь от бомб и торпед, но маневры командира были настолько искусны, что старпом Номура восхищенно цокнул языком:

— Это просто чудо какое-то!

В это время на «Ямато» поступило экстренное сообщение с «Мусаси»:

— ПОЛУЧИЛ ПОПАДАНИЕ ТОРПЕДЫ, БОЕСПОСОБНОСТЬ НЕ ПОТЕРЯЛ.

Торпеда попала в правый борт «Мусаси» ближе к корме.

— ПОПАДАНИЕ ТОРПЕДЫ В ПРАВЫЙ БОРТ В КОРМУ. ХОД 15 УЗЛОВ.

Следом торпеду получил крейсер «Мёко».

Первый налёт длился около 20 минут.

Флагман 5-й дивизии крейсеров «Мёко», поврежденный в самом начале, вышел из боя. Ему приказали самостоятельно возвращаться в Бруней. «Мусаси», получивший торпеду, серьёзных повреждений корпуса не имел, но от сотрясения заклинило визир центральной наводки ГК, что сделало невозможной эффективную стрельбу осколочно-зажительными снарядами типа 3 главным калибром.

В наступившей жуткой тишине, когда смолк грохот разрывов и выстрелов, командир башни ПМК Микаса Ицуо закурил.

Из-за ветра и нервного напряжения сигарета сгорела мгновенно. Форма насквозь пропиталась потом.

Напряжение спало, и лица артиллеристов снова стали человеческими.

Открыли люк в задней части башни, чтобы проветрить. По очереди сходили в импровизированный туалет под башней — банку с морской водой, привязанную, чтобы не упала. Туда же бросали окурки.

Во время первой атаки противоминный калибр не успел открыть огонь, и снаряды остались в стволах. Если бы это были бронебойные, можно было бы оставить, но зенитные снаряды имеют дистанционные трубки, которые устанавливаются каждый раз по-новому, а боезапас ограничен — всего 30 снарядов на ствол. Тратить их впустую было нельзя, поэтому нужно было разрядить орудия банником через дуло. Для этого пришлось залезть на крышу 2-й башни ГК, оттуда перебраться на ствол 155-мм орудия и работать, сидя на нём верхом.

Перед началом второй волны (в 12:06) матрос 1-го класса Ямада Минору замешкался и остался сидеть на стволе.

— Ямада, быстрее! — заорал Микаса, обеспечивавший связь с башней.

Пока Ямада слезал, башня начала поворачиваться, и он застрял.

От крыши башни ГК до дульного среза было далеко.

Старшина Нагарэда протянул руку, но до Ямады было не достать.

— Ямада, смотри вперед и ползи потихоньку! Давай, ещё немного!

Нагарэда ухватил его за шиворот и втащил на крышу башни.

Ямада, белый как мел, заглянул в амбразуру прицела и тихо сказал:

— Виноват, командир.

— Быстро внутрь, сейчас начнётся!

Командир батареи Токуда хлопнул ввалившегося в боевое отделение Ямаду по плечу и сказал только:

— Больше наружу не выходи.

Боевой пост Ямады Минору был в перегрузочном отделении.

По-хорошему, ему следовало бы врезать, но на этого 40-летнего резервиста невозможно было сердиться.

Позади места горизонтального наводчика находился люк в перегрузочное отделение.

Иногда Микаса заглядывал вниз и видел Ямаду, который, вцепившись в трап, с тревогой смотрел наверх.

Он сидел там один. В бою ему оставалось только следить за манометром гидравлики, и от одиночества ему было ещё страшнее.

После первой атаки он спросил с нескрываемым ужасом:

— Жутко как. Мы выживем?

— Выживем, — ответил Микаса. — А если помрём, то все вместе. Ты не один.

Ямада слабо кивнул.

Микаса был счастливчиком: пройдя путь от достройки «Ямато» на плаву до последнего похода, он ни разу не видел своими глазами смерти или крови товарищей.

Если бы Микасу спросили о его боевом кредо, он бы ответил:

— Вращать башню плавно, быстро, мягко, резко и всегда бесстрастно следуя за указателем.

Даже при резких маневрах уклонения Микаса твердил себе: «Плавно, бесстрастно», работая маховиком.

Целью противоминного калибра были торпедоносцы в строю или перед сбросом торпед.

Противоминная артиллерия считалась слабым местом «Ямато», поэтому при модернизации в Курэ элеваторы защитили 200-мм крышками (в тексте «200 м», но это явно опечатка). Также для усиления ПВО сняли две бортовые башни 155-мм, заменив их на три 127-мм спаренные установки (шесть стволов) с каждого борта и добавив 25-мм автоматы.

— Воздушная тревога!

По кораблю разнёсся сигнал, нагнетая напряжение.

На этот раз орудия Микасы тоже изрыгнули пламя.

Вражеские самолеты атаковали прицельно «Ямато» и «Мусаси». Микаса подумал, что огромные широкие корабли слишком заметны с воздуха. Самолёты носились как хищные звери, поливая палубы пулемётным огнем.

Хатанака Масатака (зенитчик у 3-й башни ГК с левого борта) с изумлением наблюдал за яростью атаки.

— А они хороши, черти!

Американские пилоты вызывали невольное уважение.

Самолёты пикировали так низко, что Хатанака мог разглядеть лица пилотов.

Они налетали волна за волной. Вражеские трассы скрещивались с трассами «Ямато», образуя огненный дождь.

Боевой пост 13-мм пулемёта № 2 Мориситы находился по бокам от боевой рубки (ПВО-поста) на мостике.

Командир расчёта, старшина 2-й статьи Такахаси, был сражён осколками близкого разрыва.

— Командир!

Морисита закричал. Изо рта старшины хлынула кровь, он умер мгновенно.

Медлить было нельзя. Наводчик, главный матрос Оиси, принял командование, а Морисита занял место наводчика.

В этот момент на мостик спикировал истребитель. Морисита нажал на гашетку. Он не знал, попал или нет, но стрелял не переставая.

Прямое попадание пришлось в 127-мм зенитную установку № 5 (правый борт, корма). Бомба пробила щит. Один из 12 номеров расчёта, подносчик матрос 1-го класса Ито, упал. Осколок, срикошетив от палубы, пробил ему кисть руки. Кровь закапала на настил.

Цубои Хэйдзи, установщик трубок в расчёте, стоявший рядом, закусил губу: вот и у них первый раненый.

Ему хотелось броситься на помощь, но бой продолжался.

— Ито, прости! Потерпи немного!

— Я в порядке! — мужественно ответил 17-летний паренёк.

Цубои стоял спиной к стенке башни, перед ним были приборы и казенник, поэтому он не видел, что происходит снаружи. Неизвестность пугала ещё больше. От непрерывного грохота и запаха сгоревшего пороха можно было сойти с ума.

Налёт длился меньше 10 минут, но показался вечностью.

Стрельба стихла, гул моторов удалился.

— Живой... — выдохнул Цубои. В ушах звенело, перепонки, казалось, лопнули от грохота.

— Эй, отведите Ито в медпункт! — приказал командир группы Уэдэ Соко.

— Я сам дойду. Позаботьтесь об остальном!

Прижимая раненую руку, Ито побежал в лазарет.

Коти Сюндзи был на первом мостике. После гибели «Атаго» штабы 2-го флота и 1-й дивизии линкоров объединились, и на мостике было не протолкнуться от офицеров. Коти, ведшему журнал боевых действий, было тесно среди начальства.

Справа сидел адмирал Курита, слева — адмирал Угаки.

Командир Морисита и адмирал Угаки были в белой форме без спасательных жилетов. Это контрастировало с Куритой и его штабом, одетыми в жилеты. Коти заметил, что Курита выглядит усталым и подавленным.

Перед выходом он переболел лихорадкой денге и ещё не оправился, да к тому же купание в мазуте после потопления корабля сил не прибавило.

Коти услышал чей-то голос:

— «Мусаси» плох.

Яростные атаки врага сосредоточились на «Ямато» и «Мусаси».

«Ямато», уклоняясь от торпед, закладывал виражи на полном ходу, сильно кренясь. Каждый раз Коти восхищался мастерством командира. Спокойствие Мориситы вселяло уверенность. Но Коти тревожило одно: флот громят, а наших самолетов нет.

В это время штаб на «Ямато», потеряв терпение, отправил радиограмму флоту Одзавы и Юго-Западному флоту:

«ВРАЖЕСКАЯ ПАЛУБНАЯ АВИАЦИЯ НЕПРЕРЫВНО АТАКУЕТ ТОРПЕДАМИ. ЗАПРАШИВАЮ ДАННЫЕ О ПРОТИВНИКЕ И СРОЧНУЮ АТАКУ ВАШИМИ СИЛАМИ».

Во второй волне «Ямато» уклонился от всех торпед и бомб, а «Мусаси» получил две бомбы и три торпеды в левый борт.

«Ямато» получил попадание бомбы во время третьей волны. Бомба ударила в носовую часть справа от башни ГК № 1.

Микаса услышал взрыв в носу. Открыв смотровую щель, он увидел дым из пробоины возле люка в кубрик его 4-го дивизиона. Хорошо, что они убрали оттуда всё горючее.

Из люка выполз член аварийной партии в дыхательном аппарате и упал на палубу. Из-под его маски шёл дым.

«Такого жестокого боя я еще не видел», — вздохнул Микаса.

Попадание бомбы не повлияло на скорость «Ямато». Но взрывом снесло один 25-мм автомат вместе с расчётом.

Четвертая, пятая волна накатывали одна за другой. Строй рассыпался, корабли кружили, уворачиваясь друг от друга.

В башне Микасы артиллеристы, обливаясь потом, заряжали и стреляли. Зенитки и пулемёты вели непрерывный огонь.

Матросы почти не видели самолётов — все внимание было приковано к механизмам.

В пятой волне участвовало, казалось, более 200 самолётов.

Вдруг наступила тишина. Всё заволокло жёлтым дымом.

Микаса вылез из башни. Глубоко вздохнув, он огляделся и заметил на палубе что-то тускло блестящее на солнце. Это был искорёженный, обгоревший ствол установки МЗА — видимо, залетел от близкого разрыва.

Микаса поднял глаза и застыл.

Прямо по курсу был «Мусаси». Он выглядел ужасно. Нос до первой башни ушёл под воду.

— Сколько же он словил... — прошептал кто-то сзади. На лице матроса блестело то ли пот, то ли слёзы.

Микаса подумал, что их ждёт та же участь. Через десять минут, завтра или через месяц — вопрос времени.

Он вспомнил слова из приказа перед выходом:

«Империя сто лет лелеяла свой флот... Ныне настал час решающей битвы... Я пойду впереди и жду от каждого доблести...»

Я ел казенный рис девять лет и четыре месяца...

Вдруг Микасу осенило.

— Почему «Мусаси» прямо по курсу?

Флот должен идти на восток.

— Что происходит?

Он понял, что флот развернулся на запад.

В 15:48 адмирал Курита отдал приказ:

Через некоторое время флот снова развернулся.

Начальник штаба Коянаги Томидзи в книге «Флот Куриты» пишет:

Флот Куриты совершил четыре поворота, что после войны породило споры о «загадочном развороте». В эфире царил хаос ложных донесений. Этот эпизод подробно разобран в книге Фукуды Юкихиро «Объединённый флот: Сражения у Мариан и Лейте». Автор, бывший лейтенант интендантской службы с крейсера «Хагуро», вёл журнал боевых действий на мостике и детально восстановил хронологию.

Когда ветераны «Ямато» вспоминают Лейте, они всегда говорят о гибели «Мусаси» и о том, как «Ямато» впервые пустил в ход главный калибр (здесь, вероятно, речь о стрельбе шрапнелью по самолетам или о бое у Самара на следующий день; в тексте пока описывается только воздушный бой).

Коти Сюндзи (первый мостик):

— После обеда они навалились всей стаей. Когда мы проходили мимо «Мусаси», он уже потерял ход. Мы бросили его... Я подумал: когда-нибудь и «Ямато» так же бросят.

Идзумото Томэо (РЛС ОНЦ № 22):

— На закате я видел, как «Мусаси» погружается носом. «Мусаси» утонул, но мне и в голову не приходило, что «Ямато» может утонуть. Нас так надрессировали: «Ямато» не тонет.

Хатта Тоёсаку (установщик трубок в расчёте 127-мм орудия):

— Когда «Мусаси» накрыли, я испугался. Но за «Ямато» страха не было. Командир дивизиона говорил (хоть так и нельзя), что экипаж «Мусаси» плохо обучен. И пушек у них меньше было, наверное.

Оно Токуо (25-мм зенитный автомат):

— Американцы били только «Мусаси». Как львы в саванне: выбирают того, кто отбился от стада. И ещё, помните, «Мусаси» перекрасился перед выходом? Может, он стал заметнее?

Хосоя Таро (15-м дальномер, вестовой командира):

— С таким командиром, как Морисита, мы были спокойны. «Ямато» неповоротлив, но он умудрялся проходить между торпедами. Это было нечто. Я видел, что «Мусаси» плох, но о гибели узнал позже. На посту не поговоришь. Но тогда впервые закралась мысль: значит, и непотопляемые тонут. Словно чары развеялись.

Накатани Кэнсукэ (кормовой автомат):

— Мы верили в непотопляемость, и это был шок. «Что, „Мусаси“ тонет?!» — все были в ужасе.

Ивамото Масао (наводчик прицела ГК):

— Честно говоря, до Лейте я думал, что «Ямато» утопить невозможно. Но на деле, хоть мы и не утонули, бомбы и торпеды мы словили. Тогда я впервые понял: любой корабль, как его ни называй, может пойти ко дну.

Это воспоминания, записанные спустя 30 лет.

Однотипный линкор «Мусаси» затонул. Он ушел на дно моря Сибуян (13°07' с.ш., 122°32' в.д.) на глубину 800 метров. Погибли командир контр-адмирал Иногути Тосихира и 279 членов экипажа. В это число входят и 117 спасенных с крейсера «Мая»[✱]Так в тексте, но это ошибка или опечатка. На «Мусаси» погибло 1023 члена экипажа и 117 спасённых из экипажа потопленного крейсера «Мая». Более точная глубина на месте гибели линкора — 910 метров..

Адмирал Угаки, служивший с Ямамото на обоих линкорах, записал в дневнике:

«Увы, я потерял свою половину! Нет мне прощения. Но он пал, став щитом для „Ямато“. Сегодня не повезло „Мусаси“, завтра черёд „Ямато“. Рано или поздно оба они примут на себя удар врага. Это бесконечно грустно, но в безрассудной битве иначе нельзя. Если завтра „Ямато“ постигнет та же участь, и у меня останется только „Нагато“, это уже не будет дивизией, и моё существование как командующего потеряет смысл. Я твёрдо решил, что „Ямато“ станет моим местом смерти, и я разделю судьбу корабля».

Многие на «Ямато» уважали Угаки.

После Лейте Угаки командовал 5-м воздушным флотом. В апреле 1945-го, во время последнего похода «Ямато» к Окинаве, он, проигнорировав приказ штаба Объединённого флота «Прикрытие истребителями — ноль», под свою ответственность выслал 15 истребителей прикрытия. Среди пилотов он отправил сына адмирала Ито Сэйити (командующего флотом на «Ямато»), чтобы тот защищал отца. Вечером 15 августа 1945 года, уже после указа о капитуляции, Угаки вылетел с базы Оита во главе 11 пикировщиков «Суйсэй» в последнюю атаку на Окинаву и не вернулся. В руках он сжимал короткий меч (вакидзаси), подаренный адмиралом Ямамото.

Флот Куриты прошёл пролив Сан-Бернардино (между Лусоном и Самаром) ночью, в кильватерном строю, с эсминцами в авангарде. Шли без огней, в полной боевой готовности, затаив дыхание. Все ждали атаки подлодок, нервы были на пределе, но врага не было.

Микаса расстелил циновку в башне и прилёг. Железо было твёрдым.

Часы показывали за полночь. Из-за маневров в море Сибуян прорыв в залив Лейте сдвинулся на 11 утра. Наступило 25 октября — день решительного боя. Сердце колотилось.

Как там на тесном мостике «шишки» — Курита, Угаки, Морисита? Нам-то проще: сказали стрелять — стреляй. А пока можно и поболтать.

Говорили, что в носовом насосном отделении перекачки топлива заперт матрос-механик — люк заклинило или затопило выход. По телефону сказали, что у него есть вода и галеты, но откачать воду на ходу нельзя. Каково ему там одному, в железном мешке?

«Ямато» получил два попадания. В третьем налёте — в нос справа, потом — пробило левый борт в носовой части у ватерлинии. Приняли 3000 тонн воды, но контрзатоплением крен выровняли, нос осел всего на 80 сантиметров.

После боя Микаса ходил смотреть пробоину у первой башни. Трап в правый кубрик был разбит. У левого трапа, возле лазарета, бурлила белая пена — пробоина в жилой палубе ниже. Раньше, когда было четыре башни ПМК, там жили артиллеристы 2-й башни.

«Мисо-суп на ужин был вкусный», — подумал он, слушая шум волн за бортом.

Удивительно, как коки умудрились приготовить ужин вовремя после такого боя.

Микаса не знал истории про главного казначея Исиду Цунэо и коков.

Исида хотел задержать ужин из-за налёта, но старшина Маруно Сёхати и остальные интенданты взбунтовались:

— Для военных еда — главная радость! Если ужин задержится, они подумают, что мы даже рис сварить не можем, и упадут духом!

Исида сдался. Камбуз превратился в поле боя: старослужащие, обычно раздававшие тумаки, бегали в мыле наравне с молодыми.

Для Маруно сражение при Лейте отличалась от других только масштабом. Он не видел боя, сидя внутри, и верил, что линкор не утонет. Обед (рисовые колобки в бамбуковых листьях, по два на брата) готовили под грохот орудий, от которого дрожал живот, но за работой страха не было. За обедом чумазые матросы прибегали в перерывах между атаками.

Наводчик визирной колонки № 6 Миятакэ Сёити (позже сменил имя на Масакацу) во время разворота видел «Мусаси» в сумерках. Огня и дыма не было, но нос ушёл в воду. Корабль выглядел беспомощным, но Миятакэ не думал, что он утонет. Эсминец рядом с ним казался игрушечным.

В Линга они отрабатывали буксировку «Ямато» «Мусаси» и наоборот.

Миятакэ как-то был на «Мусаси» по обмену опытом. Был в первой башне — точь-в-точь как на «Ямато». Он чувствовал, что «Ямато» — старший брат, а «Мусаси» — младший.

«Как там мама в Химэдзи?» — вдруг подумалось ему.

Миятакэ был призывником из Химэдзи. На медкомиссии в городском холле, где собралось 2000 человек (в Химэдзи стояла 10-я пехотная дивизия), годных по классу А (годен без ограничений) было мало. Но Миятакэ, учившийся в вечерней школе, прошёл легко.

— Куда хочешь? — спросил офицер.

Пехота — топать пешком, кавалерия — лошади, которых он боялся, обоз, артиллерия...

— Куда Родина пошлет, — браво ответил он.

— Здоров, умен, воля твердая. Класс А!

Тётки из «Женская ассоциация национальной обороны» в белых фартуках захлопали.

Его прочили в гвардию, но из-за «семейных обстоятельств» отправили на флот.

Обстоятельством была сестра, переболевшая в детстве энцефалитом. Она отстала в развитии и училась в одном классе с Миятакэ.

Мать плакала от счастья, что сына признали годным.

На «Ямато» он перешёл с линкора «Хюга» в 1942-м. Впервые он увидел «Ямато» с палубы «Хюги» 8 декабря 1941-го, когда тот возвращался с испытаний.

— Справа по борту корабль № 1! — объявили тогда.

Слухи ходили фантастические: «30 узлов вперёд, 2 назад, 1 вбок!». Все мечтали на него попасть.

Миятакэ и не надеялся, но ему повезло.

На «Ямато» были его одногодка Караки и земляк Утида. В 1943-м Миятакэ выиграл флотские соревнования и получил красную лакированную чашечку с надписью «Корабль Ямато».

Мать писала часто, даже на Трук письма доходили. Она писала на рулонной бумаге кистью, в старинном стиле: «Как поживаешь, сын мой?».

— Опять тебе рулон прислали! — смеялись товарищи.

В каждом письме был амулет. У него их скопилась гора: Нарита, Исэ... Узнав, что мать совершает обряд «стократного паломничества»[✱]Хякудо-маири. ради него, Миятакэ прослезился.

За четыре года службы он понимал важность Лейте.

— Потеряем Филиппины — лишимся нефти, и Японии конец, — говорили офицеры.

Перед тем как добраться до Лейте, один за другим выбыли «Атаго», «Такао», «Мая», на второй день досталось «Мёко» и «Мусаси», мелькнула мысль:

«Следующий — „Ямато“?»

Но это была мимолётная мысль, общая для всех.

«Во сколько мы вчера обедали?» — подумал Миятакэ и, сморенный усталостью, уснул.

Утида в ту ночь не мог уснуть.

Он вспоминал тренировки в Линга. Перед походом секцию дзюдо распустили.

Каждый вечер были «построения» и битье. Даже Утиду, бывшего тогда «палубным», ударил старослужащий-старшина.

Однажды ночью старшина Кадзи Томисабуро взял пожарный брандспойт с латунным наконечником:

— Утида, не обижайся, — и ударил его по заднице.

Хотел лёгонько, но попал по пояснице. Такой штукой можно убить.

Утида, обычно спокойный, впал в ярость. Кровь бросилась в голову. Он вырвал брандспойт и заорал:

— Мы можем сдохнуть через минуту, а ты нас бьёшь?!

Он погнал старшину по палубе:

— Думаешь, побои помогут победить?

И избил его до крови.

Ночевал он на боевом посту. Утром не пошёл на завтрак. Пришел командир группы.

— Меня так избили, что я ходить не могу. Хочешь, чтоб я ел — неси сюда.

Никакого почтения к чинам не осталось.

Пришли командир дивизиона Иида и офицер Сакаи.

— Мы знаем, что случилось. Остынь.

С началом операции «построения» прекратились.

— На войне лучше, хоть не бьют, — говорили новички.

Утида тосковал по временам дзюдо.

Его пост — строенный 25-мм автомат № 9 по левому борту. Раньше он стоял на палубе, теперь его вынесли на спонсон за борт. Рядом с мостиком. Расчет: командир, наводчик, горизонтальщик, заряжающие.

Сражение для Утиды началось утром 23-го. Он умывался на палубе, когда грохнуло. Слева по курсу взлетел столб воды и люди.

Это был «Атаго». Вечером с эсминца на борт поднялся какой-то начальник, которого вели под руки.

— Кто это? — спросил Утида.

Потом узнал — Курита.

Утида думал, что флагман — «Мусаси», и только тогда узнал про «Атаго». Ему казалось, что «Мусаси» специально подставляли как флагман, поэтому его так атаковали.

Бой в море Сибуян показал ему мощь войны, но страха он не чувствовал. Ужас пришел после 25-го.

Пролив Палаван показался ему уже родного залива Исэ. Он восхищался, как Морисита уворачивается от бомб.

Глядя, как пули взбивают воду, он думал:

«Надо же, а попасть-то не так просто».

Враг мазал, но и свои мазали из-за качки. Это бесило.

Но Мориситу он зауважал безмерно после первых морских похорон.

Первым погибшим на «Ямато» в этом сражении стал старший матрос Ясухара, наводчик.

Пуля прошла навылет. Он был ещё жив, когда его принесли в лазарет.

Утида прибежал туда.

— Ясухара-кун...

Тот лишь странно рассмеялся. Вид у него был неживой. Врач покачал головой.

Утида вспомнил: в интендантской службе есть младший брат Ясухары, Такэси.

Утида попросил командира:

— Разрешите брату попрощаться.

— Разрешаю.

Утида договорился с интендантами и привел брата. Тот шёл молча.

У входа в лазарет брат замер. Даже здесь он помнил о субординации.

— Чего встал? Разрешение есть, заходи!

Брат сделал шаг, увидел умирающего и, забыв, что он солдат, бросился к нему:

— Брат!..

Ясухара открыл глаза и протянул руку.

Он что-то сказал, но Утида не расслышал за плачем брата. Мальчишке было лет 16.

Утида заплакал. Он никогда не видел встречи братьев на поле боя.

Брат, забыв про офицеров, вцепился в Ясухару:

— Не умирай!

Утида не выдержал и вышел.

Ясухара умер до полудня.

Вечером по приказу командира состоялись похороны. Обычно о смерти рядового докладывали только боцману, но тут узнал сам Морисита.

Тело завернули в одеяло и накрыли флагом. К ногам привязали учебный снаряд.

Церемония проходила на правом шканцах (офицерская территория).

Утида удивился: неужели командир так расчувствовался из-за первого погибшего?

Правый борт — только для офицеров.

«Командир... Вот оно что...»

Морисита хоронил простого матроса как офицера. И сам командовал церемонией.

Он собирался перерубить канат, держащий доску с телом, и подозвал брата Ясухары. Поставил рядом и дал ему тоже коснуться каната.

Сигнальщик сыграл «Смерть воина»[✱]«Иноти во сутэтэ» — скорбная мелодия..

Доску наклонили, тело скользнуло в воду.

— Брат! Брат!

Мальчишка бежал по палубе, глядя на исчезающий сверток.

Утида плакал. Плакал и капитан Морисита.

Тело, увлекаемое снарядом, ушло в глубину.

5

По мере того как флот Куриты продвигался на юг вдоль восточного побережья острова Самар, погода начала портиться.

Перед рассветом они находились чуть более чем в четырёх часах хода от входа в залив Лейте.

После восхода солнца экипаж «Ямато» завтракал.

На море было ещё сумрачно.

Артиллеристы башни противоминного калибра переговаривались за едой:

— Как ворвёмся в залив Лейте, дадим им прикурить по полной!

— Покажем им наш «дух Ямато»!

— Эй, если у нас «дух Ямато», то у америкашек какой дух?

Матросы смеялись, подбадривая друг друга.

Их лица, не мытые уже три дня, блестели от пота и жира.

Микаса улыбнулся.

Все вроде бы готовы к смерти, но каждый в глубине души уверен, что сам-то он уцелеет. Наверное, только так и можно воевать.

Прошлой ночью они прошли пролив Сан-Бернардино, буквально молясь богам, но, выйдя из него, вопреки ожиданиям, не встретили вражеских авианосцев. Микасе казалось, что он спит, и от этого было еще тревожнее.

На рассвете флот, ведомый «Ямато», шёл на юг к Лейте мимо побережья Самара.

На свинцово-серой глади моря выделялись только белые буруны от форштевней. То тут, то там висели пелены шквалов.

Микасе почему-то казалось, что эти шквалы изменят судьбу флота.

В командно-дальномерном посту на топе фок-мачты наблюдатель Накамура Сёсукэ, всматривавшийся в горизонт, вдруг закричал:

— Вижу на горизонте точки, похожие на горошины!

Главный визирщик Мурата Мотоки, горизонтальный визирщик Иэда Масароку, установщик поправок и командир расчёта Такэсигэ Тюдзи, наводчик прицела Ивамото Масао и корректировщик Кобаяси Кэн по очереди прильнули к бинокулярам.

Действительно, на светлеющем море были видны крошечные точки-горошины.

— Это же мачты, да? — с волнением спросил горизонтальщик Иэда у наводчика Мураты.

— Мачты. Точно, вражеские мачты!

Отчетливо были видны перекрестия на верхушках мачт.

— Господин командир артиллерийской БЧ! На горизонте мачты! — доложил Мурата.

Снизу поднялся главный сигнальщик.

— Без сомнения, мачты, — подтвердил он и доложил: — Семь мачт. Пеленг 25 градусов, дистанция 37 000 метров.

В это же время «Нагато» и другие корабли также обнаружили на горизонте мачты, похожие на вражеские.

С «Нагато» передали по телефону:

— ВИЖУ МАЧТЫ. ПЕЛЕНГ ОТ НАС 120 ГРАДУСОВ, ДИСТАНЦИЯ 32 000 МЕТРОВ.

Но на мостике «Ямато» царила мертвая тишина.

Силуэты в биноклях походили на вражеские авианосцы, но командование, видимо, настолько не ожидало встретить здесь авианосцы противника, что не могло поверить своим глазам.

— Не соединение ли это Одзавы? — пробормотал кто-то из офицеров штаба.

Наблюдатели в КДП видели, как дистанция сокращается. Показались надстройки авианосцев, а вскоре и полётные палубы, уставленные самолётами.

Но с мостика не поступало никаких приказов.

Удерживая вражеские авианосцы в перекрестии прицела, Мурата и Иэда скрежетали зубами от досады:

— Что за бред?! Они там на мостике слепые, что ли?!

Почему нет приказа открыть огонь?

— Вражеские авианосцы ложатся на левый борт, уходят! — доложили наблюдатели.

И одновременно из КДП закричали:

— Стреляем! Дайте стрелять!

Командир артиллерийской БЧ Номура повторял:

— Отставить, отставить!

На мостике командующий 1-й дивизией Угаки с раздражением переводил взгляд то на Куриту и его штаб, то на противника.

Начальник штаба Коянаги заметил состояние Угаки и что-то шепнул Курите.

— Угаки-кун, бери командование боем 1-й дивизии на себя, — сказал Курита.

Угаки тут же скомандовал:

— 1-й дивизии приготовиться к стрельбе!

Командир Морисита звонко и радостно скомандовал:

— Открыть огонь!

— Цель — вражеские авианосцы! Дистанция 38 000 метров! — крикнул командир артиллерийской БЧ Номура.

Главный калибр немедленно дал первый залп.

«Ямато» полным ходом шёл на сближение, поэтому цель находилась прямо по курсу. В залпе участвовали шесть орудий первой и второй установок ГК, третья (кормовая) башня стрелять не могла.

Главный калибр «Ямато» изрыгнул пламя.

Грохот залпа потряс весь флот.

Самолёт-корректировщик, запущенный с «Ямато», доложил: «Первый залп — накрытие!»

Когда раздался залп ГК, у Утиды перехватило дыхание. Ему хотелось закричать: «Не уйдёте, гады!»

— Первый залп ГК — накрытие! Вражеский авианосец получил сильный крен!

Хотя это не было мгновенным уничтожением, сообщение по трансляции вызвало ликование экипажа.

В башне Микасы артиллеристы прыгали от радости.

— Теперь наша очередь!

Жара в башне нарастала. В предвкушении боя кровь кипела.

Микаса крутил маховик горизонтальной наводки, следуя за указателем.

Замигал сигнал готовности к стрельбе в носовом секторе.

— Не сходится! — в ужасе понял Микаса.

Указатель цели и указатель башни не совпадали, а значит, стрелять было нельзя.

Микаса побледнел.

Его люди в поте лица зарядили орудия, а он не может выстрелить? Разве навыки, отточенные годами изнурительных тренировок без выходных (по флотской поговорке „понедельник, понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, пятница“), были не для этого момента?

Микаса затаил дыхание. Прошло всего две-три секунды, но они показались вечностью.

«Не терять хладнокровия. Плавно, быстро, мягко...»

Раздался залп противоминного калибра.

Башня непрерывно изрыгала огонь то вправо, то влево.

Артиллеристы, обливаясь потом, как заведённые досылали снаряды, и орудия стреляли.

Вслед за «Ямато» и «Нагато» огонь открыл «Харуна». Эсминец «Джонстон» скрылся в дыму и столбах воды от разрывов.

— МЫ УНИЧТОЖИЛИ ВРАЖЕСКИЙ КРЕЙСЕР! — прогремело по трансляции.

Однако «Джонстон» был лишь тяжело повреждён, но не потоплен. На «Ямато» приняли эсминец за крейсер, а когда тот мгновенно скрылся в дымовой завесе, решили, что он пошёл ко дну.

В этот момент налетел сильный шквал.

Из-за шквала и дымовой завесы видимость упала до нуля.

— Проклятье, шквал... — простонали в КДП.

Горизонтальщик Иэда прильнул к своему 12-сантиметровому монокуляру, дожидаясь просвета в дыму и дожде.

Вражеские авианосцы точно там, но где именно?

— Даже погода за них!

По лбу Иэды катился липкий пот.

Вдруг раздался истошный крик сигнальщика:

— «Харуна» сближается!

Каким-то образом «Харуна» на полном ходу мчался прямо на «Ямато».

Оба линкора шли на максимальной скорости.

«Столкновение!»

В последнее мгновение «Ямато» заложил руль вправо и чудом разминулся с «Харуной».

«Харуна» прошёл параллельным курсом борт о борт, затем отвернул и умчался вдаль.

Оказалось, что «Харуна», шедший слева сзади, увеличил ход, пытаясь перехватить вражеские авианосцы. При этом он не заметил, что «Ямато» тоже повернул влево в погоне за врагом, и их курсы пересеклись.

Артиллерийский бой после обнаружения противника продлился чуть больше десяти минут. Потеряв врага из виду, флот Куриты прекратил огонь.

Из-за невыносимой жары в башне Микаса открыл смотровую щель.

Он посмотрел вперед: ни своих, ни чужих, всё заволокло стеной дождя.

Вскоре шквал прошёл.

Флот возобновил артиллерийский огонь.

«Ямато» изменил курс, словно идя на таран. Но американцы тоже не дремали: посыпались ответные снаряды.

В районе матросского камбуза по правому борту «Ямато» поднялся чёрный дым. Снаряд упал и в районе ангара для шлюпок, но не взорвался.

Незадолго до восьми часов наблюдатель закричал:

— Торпеды! Идут на нас!

Шесть пенных следов, словно из ниоткуда, прочертили поверхность моря.

— Лево на борт! Самый полный! — крикнул Морисита в переговорную трубу из поста ПВО.

Отвернуть вправо навстречу торпедам или влево, уходя от них? Поняв, что уклониться маневром не успеет, Морисита резко положил руль влево на 90 градусов, пропуская торпеды параллельно бортам. Четыре торпеды шли вдоль правого борта, две — вдоль левого, с той же скоростью, что и «Ямато» (26 узлов)[✱]У американской торпеды Mark 15 действительно был режим со скоростью 26,5 узлов для стрельбы на максимальную дальность..

— Что за черепашьи торпеды! — выругался Морисита. Корабль не мог маневрировать.

Японские кислородные торпеды давали 42 узла (обычные — 35), поэтому он рассчитывал, что они быстро обгонят линкор. Но эти торпеды, выпущенные американским эсминцем по крейсеру «Хагуро», плелись еле-еле.

Идти параллельным курсом с торпедами, да еще и в сторону, противоположную врагу, в самый разгар боя — ситуация была непредвиденной.

«Прошло около десяти минут, но они показались мне целым днем», — писал Угаки. Можно представить разочарование адмирала, сжимающего бинокль на мостике и смотрящего на пустой горизонт.

Американские авианосцы вышли из-под шквала и под прикрытием дымовой завесы уходили на юг.

«Конго» и «Тонэ» яростно преследовали их, ведя огонь.

«Ямато» запустил самолёт-корректировщик для разведки, но тот был атакован вражескими истребителями.

Бой разгорелся с ещё большей яростью, чем накануне.

«Ямато» дал залп главным калибром по силуэтам, мелькающим в дымовой завесе.

Но авианосцы умело уклонялись. Это были небольшие эскортные авианосцы, маневренные и юркие, поэтому прямых попаданий не было. Когда снаряды падали рядом, вода окрашивалась в яркие цвета (в снаряды добавляли краситель для определения падений).

Говорят, американские матросы, глядя на это, кричали:

— Эй, япошки стреляют по нам в «Техниколоре»!

Чуть позже восьми часов «Ямато» прошёл мимо места гибели эскортного авианосца «Гэмбиер Бэй».

Американские матросы облепили корму тонущего корабля, многие уже барахтались в воде, хватаясь за обломки.

В этот момент заговорили зенитные автоматы «Ямато».

Команды «Начать стрельбу» с мостика не было, но автоматы стреляли.

Командир Морисита опешил:

— Прекратить огонь! Отставить!!

Стрельба смолкла.

Огонь открыл 9-й автомат Утиды и его товарищей.

Перед этим один из его наводчиков был убит пулемётной очередью с самолёта, и Утиде ударила в голову кровь.

Японские моряки, оказавшись в воде, умирают молча, а эти американцы машут руками и кричат: «Хэллоу!». Это вывело его из себя.

Утида переключил управление с визирной колонки на локальное и открыл огонь по воде.

В следующем налете зенитчик Морисита был ранен. Вражеский самолет спикировал прямо на их 13-мм спаренный пулемёт с правого борта.

Морисита попытался поймать его в прицел и рухнул.

Он потерял сознание.

Сколько прошло времени — пара минут или больше десятка — он не помнил. Память провалилась.

Очнувшись, он потянулся к шее и нащупал липкую кровь.

— Ты жив? — с тревогой спросил кто-то рядом.

— Ага... — хотел ответить он, но из горла вырвался лишь хрип.

Тем не менее руки рефлекторно достали из кармана вату. Он вывалился из-за пулемёта. Прижав вату к ране, он снова отключился.

Очнулся от боли в груди.

Над ним склонилось лицо главного врача.

Ему вкололи несколько доз кардиостимулятора, и он пришёл в себя.

Врач ножницами разрезал на нем форму и бельё — именно тогда пропал амулет из храма Нарита. Лицо Мориситы полностью замотали бинтами.

Его погрузили в плетеную бамбуковую люльку и спустили на лифте.

Он помнил, как его внесли во временный лазарет на средней палубе, а потом опять провал.

— Воды... Воды...

Голоса вернули его к реальности.

Он лежал под трапом в лазарете.

«Слышу нормально».

Но что с глазами?

Морисита с тревогой поднял руку и чуть сдвинул бинт над левым глазом.

«Левый видит».

Он приподнял бинт выше.

«Правый тоже».

Он успокоился. Раз глаза и уши целы — жить будет.

Успокоившись, он почувствовал жуткую жажду.

— Воды... Воды... — стонали вокруг.

— Воды... Дайте воды, — хрипло выдавил Морисита.

После нескольких попыток кто-то влил ему в рот немного воды. Она была холодной и невероятно вкусной.

Средняя палуба ходила ходуном — артиллерийский бой продолжался. Был слышен грохот выстрелов.

На Мориситу внезапно накатил дикий страх.

Когда лежишь в беспомощности, ничего не делая, страх берёт своё. На боевом посту он и подумать не мог, что может быть так страшно. Его била неудержимая дрожь.

Наводчик визирной колонки Миятакэ Сёити понял, что ранен, сразу после окончания третьего налёта.

В этом налете они сбили «Хеллдайвер».

Когда атака была отбита, командир расчёта докладывает на мостик:

— Израсходовано столько-то снарядов, потерь в людях и технике нет, сбит один самолёт.

После доклада Миятакэ взял недоеденный рисовый колобок перепачканной в пороховой гари рукой и запихнул в рот. Некоторые пили саке для храбрости.

Жуя рис, он почувствовал, что правая нога чешется.

Он машинально потер ногу. Рука провалилась в плоть. На белой перчатке остался кусок мяса.

— Командир, кажись, меня зацепило.

Офицер обернулся:

— Куда?

Увидев окровавленную перчатку, спросил:

— В руку?

— Никак нет, в ногу.

Из-за противоосколочного жилета он не мог наклониться. Когда он наконец откинулся назад, увидел, что штанины на обеих ногах разорваны в клочья и пропитаны кровью.

Командир побледнел. Трёх минут не прошло, как он доложил, что потерь нет.

Санитары были заняты другими ранеными и пришли не сразу.

Миятакэ вытащили из расчета и положили на палубу.

Перед сражением в заливе Лейте с палубы содрали линолеум, оставив голое железо.

Полуденное солнце раскалило металл. Кровотечение усилилось, сознание Миятакэ начало мутиться.

Вокруг с тревожными лицами толпились его одногодки, в том числе Караки Масааки.

Как только Миятакэ закрывал глаза, проваливаясь в небытие, кто-то бил его по щекам. Он снова открывал глаза.

Офицер твердил: «Спать нельзя!» и вливал ему в рот воду из фляг, выданных каждому на время боя. Челюсти не слушались, вода попадала в нос. Зато он не отключался.

Наконец пришли санитары, положили его в такую же плетёную люльку, как Мориситу, и отнесли в лазарет.

Все амулеты, присланные матерью, пропитались кровью, а деревянная дощечка из Нарита-сан раскололась надвое.

В медицинской карте Миятакэ эта рана описана так:

После третьего налёта флот Куриты внезапно повернул на север. Этому предшествовал приказ от 09:11:

Вскоре после этого корабли подверглись непрерывным атакам с воздуха, и сбор занял два часа. Флот лёг на курс 225 градусов, направляясь к заливу Лейте. А через два с лишним часа произошёл тот самый разворот.

— По трансляции объявили, что мы идём на север атаковать вражеское авианосное соединение. Это всё, что мы знали о развороте, — рассказывает старшина Микаса.

Официальная история гласит, что была получена радиограмма о нахождении на севере крупного соединения противника, включая авианосцы. Но никакого соединения там не было.

Микаса продолжает:

— Когда же мы встретим эти авианосцы? Бой — это настрой. Я твердил себе: «Не расслабляться!», но, признаться, напряжение спало. Мы понесли такие потери, чтобы прорваться в залив Лейте. И вот, когда цель была перед носом, нам сказали: «Идем на север бить авианосцы». Но американцы продолжали бомбить нас и там.

В 11:36 штаб 2-го флота отправил в штаб Объединённого флота телеграмму:

Они собирались вернуться туда, откуда с таким трудом вышли ночью в кильватерном строю.

Адмирал Угаки, находившийся на мостике, спросил начальника штаба Коянаги:

— Начальник штаба, мы идем на север?

В его тоне сквозил упрек: разве враг не на юге?

— Да, мы идём на север, — ответил за него адмирал Курита.

В своём дневнике Угаки записал:

И в качестве приписки добавил:

Эти строки выдают истинные чувства Угаки.

Многие молодые офицеры тоже были в бешенстве:

— Какой еще возврат?! Что за чушь?!

Бывший командир батареи ПМК Фукаи Сюнносукэ вспоминает:

— Мы шли в бой с мыслью, что ворвёмся в залив Лейте и погибнем, уничтожив их транспорты и авианосцы. И вдруг перед самой целью, под надуманным предлогом, мы разворачиваемся! Мы, молодые офицеры, страшно разругались со командиром артиллерийской БЧ Номурой. Мы кричали, что штабные творят дичь. Но всех, кто тогда возмущался, по возвращении в Курэ списали на берег. Почти всех отправили в самое пекло, на верную смерть.

Одним из них был земляк Фукаи из Такахаси (префектура Окаяма), командир дивизиона на «Ямато». По возвращении в Курэ его отправили в морскую пехоту на Филиппины, где он и погиб. Тогда перевод туда был равносилен смертному приговору.

Фукаи добавляет:

— Из тех, кто тогда спорил со штабными и артиллеристом, в живых остался, наверное, только я один.

Горизонтальщик КДП Иэда Масароку даже спустя 40 лет после войны не может простить того разворота на север.

Как и на рассвете, в тот момент наблюдатели в КДП снова обнаружили вражеские корабли.

Главный визирщик Мурата Мотоки доложил:

— Господин командир артиллерийской БЧ! Мачты вражеских линкоров, пеленг 90 градусов по левому борту!

Номура Дзиро тоже увидел две мачты крупных кораблей на фоне острова Самар. Навели 15-метровый дальномер — дистанция составила в среднем 40 000 метров, что было в пределах досягаемости главного калибра.

Номура через вестового передал на мостик:

— Левый борт 95 градусов, вражеские крупные корабли, дистанция 40 000 метров. Главный калибр к бою готов.

И стал ждать приказа. Но мостик ответил молчанием.

Позже, когда флот вернулся в Бруней, адмирал Угаки спросил Номуру:

— Командир артиллерийской БЧ, те вражеские линкоры, что мы видели на отходе от Лейте... они действительно там были?

Номура ответил:

— Так точно. Визирщик Мурата тоже их видел.

В своей послевоенной книге «Море скорби» Номура пишет, что лицо Угаки при этих словах выразило глубочайшее сожаление.

«Вполне понятно, что я и все артиллеристы до конца дней будем оплакивать этот упущенный шанс, который больше никогда не повторится».

Иэда Масароку говорит:

— Утром 25-го по приказу Мориситы мы открыли огонь. Первый же залп накрыл цель, один корабль накренился. Если бы мы продолжили стрелять, могли бы уничтожить их всех. Потом, когда мы снова увидели мачты, штаб не смог решить, свои это или чужие. Я настаивал на стрельбе... Горько осознавать, что из-за бездарности командования мы упустили врага, который был прямо перед нами. После войны я встретил Номуру-сана и спросил его о том решении, но внятного ответа так и не получил.

Угаки тогда решил, что мачты, замеченные Иэдой, принадлежат южному соединению («флоту Нисимуры»), идущему на восток. Офицеры штаба признали, что мачты и трубы действительно похожи на линкоры типа «Пенсильвания», но решили, что корабль всего один, и предпочли погнаться за призрачным авианосным соединением на севере.

Однако Угаки, согласившись с доводами штаба, видимо, засомневался.

В дневнике он записал:

Мачты, которые увидел ГКДП «Ямато», принадлежали американским линкорам «Теннесси», «Калифорния», «Пенсильвания» и пяти тяжёлым крейсерам. Это соединение под командованием контр-адмирала Олдендорфа только что, минувшей ночью, уничтожило флот Нисимуры в проливе Суригао и теперь шло от залива Лейте.

2-е набеговое соединение Нисимуры (тихоходные старые линкоры «Фусо» и «Ямасиро», тяжёлый крейсер «Могами») шло южным маршрутом, чтобы соединиться с Куритой в заливе Лейте. Но поскольку Курита запаздывал, Нисимура прорвался в пролив в одиночку и был уничтожен. Уцелел лишь эсминец «Сигурэ». Адмирал Нисимура и командиры «Ямасиро», «Фусо» и «Могами» погибли.

Авианосное соединение Одзавы в этот день блестяще выполнило роль приманки, уведя флот Хэлси на север, и было полностью разгромлено.

Американцы продолжали атаковать уходящий на север флот Куриты.

2-й флот потерял тяжёлые крейсера «Судзуя», «Тёкай», «Тикума» и эсминец «Новаки», тяжелый крейсер «Кумано» был сильно повреждён.

После последней атаки (около 16:00) флот Куриты направился к проливу Сан-Бернардино.

В стороне пролива небо полыхало закатом.

Микаса смотрел на багровый горизонт.

Тяжёлый крейсер «Кумано», получивший торпеду в носовую оконечность и отставший от строя, был для него родным: он служил на нём в ноябре 1937 года еще при достройке в Кобэ. На эсминце «Симакадзэ», который горел после попадания бомбы, был его одногодка старшина Сумида.

— Эй, Микаса...

Обернувшись, он увидел старшину зенитчиков Кобаяси. Кобаяси был его одногодкой.

— Смотри...

Кобаяси показал на следы пулемётной очереди на палубе.

Здесь открытый 25-мм автомат вел дуэль с самолетом.

Кобаяси понизил голос:

— Одного нашего убило. Только что.

Кровь на палубе смыли морской водой.

Заметив кусок плоти, прилипший к вентиляционной трубе, Кобаяси сказал:

— Вроде всё убрали, а вот...

Он завернул останки в носовой платок и спрятал в карман.

— Слушай, если найдешь американскую пулю, оставь её торчать в палубе на память, — попросил Микаса. Этот Кобаяси тоже погибнет в следующих боях.

Башня № 1 не пострадала, зенитных снарядов оставалось еще половина боекомплекта.

В 21:30 флот прошёл пролив Сан-Бернардино в западном направлении.

Выйдя в море Сибуян, «Ямато» встретил утро 26 октября.

Из 32 кораблей, вышедших из Брунея, осталось 15.

В это утро снова налетели армады вражеских самолётов.

Первая волна началась незадолго до восьми.

Флот шел в кольцевом ордере вокруг «Ямато». Флагман 2-й эскадры эсминцев «Носиро», шедший впереди, попал под сосредоточенный удар и получил крен 16 градусов на левый борт.

«Ямато» получил два прямых попадания в носовую часть. Одна бомба взорвалась на броне крыши первой башни ГК, не причинив вреда, а вторая пробила верхнюю палубу в носу и взорвалась в кубрике.

Через полтора часа подошла вторая волна — 47 армейских бомбардировщиков B-24.

«Ямато» вёл огонь из главного калибра и отделался тремя близкими разрывами.

Во время последнего в тот день налёта Утида находился на площадке 9-го автомата по левому борту.

Командир расчёта был убит, и наводчик Утида принял командование. Несколько номеров расчёта тоже были убиты, палуба была залита кровью.

— Я вас достану, гады! — орал Утида.

Осколок бомбы, разорвавшейся прямо под спонсоном, погнул центральный ствол строенного автомата. Из-за этого автомат заклинило по горизонтали.

Утида бросился снимать ствол.

Из-за спешки замок не поддавался, хотя на тренировках он делал это сотни раз. В Линга они отрабатывали снятие стопоров, и Утида был чемпионом по скорости замены ствола. Сын кузнеца, он специально ходил в мастерские и доработал крепление своего зенитного автомата так, чтобы центральный ствол можно было снять сразу, не снимая предварительно боковые (как положено по инструкции).

Утида голыми руками схватил раскаленный добела ствол и выбросил его за борт.

Ладони мгновенно были обожжены.

Он забыл обмотать их мокрой тряпкой. Но в пылу боя он не чувствовал ни жара, ни боли от сожженной кожи. Непрерывные налеты притупили все чувства.

Забравшись на установку, Утида помахал рукой мостику:

— 9-й автомат, к наводке готов!

Он торопился доложить о готовности, адреналин зашкаливал.

Скрыться с открытой площадки было негде, но места для страха в душе не оставалось.

Как только он крикнул «Готов!» и поднял руку, рядом разорвалась бомба. Взрывной волной его швырнуло на палубу. Осколками ему выбило левый глаз и прошило навылет от ягодицы до бедра.

«Всё. Мне конец».

В ту же секунду перед глазами возникло лицо матери.

Впервые в жизни он осознал весь ужас войны. Ему стало страшно.

В глазах помутнело. Что-то мешало на щеке, болтаясь и раздражая. Он и подумать не мог, что этот кусок мяса — его собственное глазное яблоко, выбитое осколком, перерезавшим нервы и мышцы.

— Старшина Утида, вы живы? — спросил матрос.

— У меня с лицом всё нормально?

— В порядке.

Матрос был белее мела, но Утида этого не видел.

Лицо Утиды было залито кровью. Он схватил болтающийся кусок мяса. В голове прострелило острой болью. Взглянув на то, что оторвал, он понял:

«Это же глаз».

Машинально он сунул глаз в карман. Оттолкнув матроса, который пытался оттащить его в лазарет, Утида крикнул:

— Заряжайте, мать вашу! Бой ещё идет!

Но встать не смог — правая нога тоже была перебита.

Утида ползком добрался до временного лазарета.

Там было полно раненых. Санитар, увидев Утиду, вздрогнул, но быстро перевязал глаз и ногу. Рядом стонал матрос с распоротым животом, запихивая обратно вываливающиеся кишки.

— Эй, вколи ему обезболивающее! — закричал Утида.

Когда Утида попытался выползти из лазарета, санитар остановил его:

— Лежите, вам нельзя!

— Со мной всё в порядке.

Напряжение не отпускало, он же заменял командира расчёта. А главное — мысль «я должен их сбить» гнала его обратно.

Увидев вернувшегося Утиду, расчет онемел от шока.

Добравшись до автомата, он сел в кресло горизонтальщика. Из правого глаза неудержимо текли слезы. То ли от боли, то ли от обиды — он не понимал. Как «кампан» и «якувари», он не имел права показывать слабину перед молодыми.

Палуба была завалена стреляными гильзами, некуда было ступить. Зенитчики не тратили время на то, чтобы выбрасывать их за борт, а только стреляли.

Раненый Утида сидел в кресле. Через некоторое время он переключил управление с локального на централизованное (от визирной колонки).

Он помнил, как во время этой стрельбы его выбросило из кресла за пределы площадки. Сознание уже мутилось, в глазах темнело. Кажется, кто-то сказал, что его надо срочно в медпункт, но точно он не помнил.

Упав на палубу и подумав: «Сколько же тут гильз...», он вдруг отлетел метров на десять. Очередной близкий разрыв. Его отбросило прямо в сидячем положении.

В этот момент множество осколков впилось ему в грудь. Изо рта хлынула кровь, и он потерял сознание.

Когда Утида смутно пришёл в себя, бой, видимо, закончился — выстрелов не было слышно. Он лежал на ком-то. Надо бы встать, но сил пошевелиться не было. И голоса тоже.

Утида лежал в куче трупов.

Вскоре пришли Караки Масааки и другие дзюдоисты с носилками — они решили сами предать тело товарища морю. Его отнесли в матросскую баню для омовения. Там его раздели и обмыли всё тело.

Сквозь туман Утида думал, что товарищи дезинфицируют его раны и готовят к операции. Ему и в голову не приходило, что они обмывают его как покойника.

Его положили голым на одеяло. Сунули в руки пару снарядов ПМК в качестве груза. Трое дзюдоистов начали заворачивать его в одеяло и сильно придавили.

От боли в переломанных костях Утида застонал. Это был первый звук, который он смог издать.

— Эй, он же звуки издает! — вздрогнул кто-то.

— Мать честная, бегом в лазарет!

— Он живой! Утида живой! — донеслось до его ушей.

Кажется, это был голос Караки Масааки.