Глава 2. Остров

1

В день, когда «Ямато» стал флагманом и принял на борт командующего флотом адмирала Ямамото Исороку, экипаж был построен на шкафуте по дивизионам.

11 февраля 1942 года к правому борту линкора, стоявшего на якоре на рейде Хасирадзима, подошел белый командирский катер с адмиральским флагом на корме. Послышался стук ботинок по трапу, и когда адмирал Ямамото в сопровождении офицеров штаба ступил на палубу, оркестр заиграл встречный марш «Уми юкаба»[✱]«Уми юкаба»., а на мачте взвился адмиральский флаг.

Личный состав замер в строю, устремив взгляды к входному трапу. Стоявший у лееров матрос 2-го класса Такахаси Хирому из 14-го дивизиона (эксплуатационная служба) подумал:

«Надо же, какой он низкорослый и коренастый».

Таково было его первое впечатление.

Спустившись с трапа, адмирал на мгновение задержался и поднял взгляд на носовую надстройку.

Такахаси вздрогнул. Он заметил, что у адмирала не хватает двух пальцев на руке. Матроса охватило странное чувство торжественности момента.

— Эй, ты! Назови звание и фамилию начальника штаба Объединённого флота! — неожиданно остановившись, бросил вопрос один из штабных офицеров.

Пока Такахаси соображал, к нему ли обращаются, его одногодка, стоявший слева, отчеканил:

— Контр-адмирал Угаки Матомэ[✱]Угаки Матомэ.!

Штабной офицер с золотыми аксельбантами двинулся дальше вдоль строя, устраивая проверку на знание званий и фамилий командующего округом Курэ, начальника Берегового учебного отряда и других высших чинов. Экипажу было приказано знать командование в лицо. Любой, кто прослужил на корабле хотя бы день, знал: малейшая оплошность во время церемонии чревата взысканиями.

Командир караула у трапа, старшина 2-й статьи Микаса Ицуо, тоже встречал командующего. Глядя на плотно сжатые губы и прямую спину Ямамото, он подумал, что именно так и должен выглядеть адмирал, ведущий за собой флот.

Многие матросы, впервые увидев командующего Объединённым флотом, застыли от волнения и трепета.

Адмирал, одетый в безупречную парадную форму первого срока, отвечая на приветствия офицеров, в сопровождении командира корабля спустился через люк в адмиральский салон. Офицеры штаба последовали за ним.

Вскоре прозвучала команда «Разойдись», и дивизионы направились в кубрики.

Один из матросов хлопнул по плечу своего одногодку — матроса 3-го класса дивизиона зенитных автоматов Нагасаку Китару — и вполголоса заметил:

— Пусть «Ямато» и стал флагманом с адмиралом на борту, нам, призывникам, от этого ни тепло ни холодно, верно?

— Да уж, радуются этому только старшие матросы и те, кто повыше[✱]В оригинале тут говорится о званиях хэйтё и дзёто суйхэй, но для описываемых событий это является анахронизмом (реформа осени 1942 года ещё не произошла). Поэтому используется обтекаемая формулировка..

— Говорят, у них квоты на производство в званиях другие. Мол, служить на флагмане выгодно для карьеры.

Центр боевого управления всегда там, где флагман. Старшины волновались из-за статуса флагманского экипажа, считая это высшей честью для военного моряка. Но и простые матросы, пусть и в меньшей степени, ощущали некоторую гордость.

— Сегодня вечером наверняка устроят «построение на палубе» для вправки мозгов.

— Точно. Над линкором «Ямато» пронесется шторм дисциплины.

Для рядового состава это было куда более насущной проблемой.

И все же для матроса 3-го класса Нагасаки напряжение того дня, когда он по команде «Большой сбор» встречал адмирала Ямамото в парадной форме, осталось в памяти на всю жизнь.

Нагасака получил предписание о назначении на «Ямато» за два месяца до этого события. Это случилось 18 декабря 1941 года, через два дня после официальной церемонии вступления корабля в строй. В день сдачи экипажу официально объявили, что новый линкор наречен именем «Ямато».

Нагасака был призывником 1941 года. После курса молодого бойца в Береговом учебном отряде он два месяца прослужил в Военно-морской академии в Этадзиме на хозяйственных работах.

Получив назначение на «Ямато», утром 18-го числа он на катере отправился от пирса Курэ на якорную стоянку Хасирадзима[✱]Хасирадзима..

Хасирадзима находится к югу от залива Хиросима и к юго-востоку от города Ивакуни, в окружении десятка мелких островков. Самый большой из них, Хасирадзима, расположен к северу от якорной стоянки, отсюда и пошло её название.

Эта акватория, изолированная от торговых путей Внутреннего моря и обладающая обширной площадью, стала главной базой Объединённого флота. После вступления в строй «Ямато» был пришвартован к бочке к западу от флагмана «Нагато».

Катер шел по тихой глади утреннего зимнего моря.

На рейде стояло множество боевых кораблей разных классов. Кто-то из попутчиков невольно воскликнул:

— Ого, корабль как гора!

Нагасака тоже первым делом был поражен его размерами. Он действительно возвышался как гора. Не корабль, а остров. Стальной остров. Он закрывал собой горную гряду острова слева по борту[✱]Снова пояснение названия главы..

Клот мачты терялся в легкой зимней дымке. Катер подошел к трапу левого борта. Трап правого борта предназначался исключительно для офицеров.

Предстояло подниматься по нему с тяжелым вещевым мешком на плече.

Сверху на прибывших смотрели матросы экипажа. Подниматься с грузом по крутому трапу тяжело, но уронить мешок — позор, поэтому он шел осторожно, шаг за шагом.

— Медленно! Живее! — донеслось сверху, видимо, от вахтенного офицера.

Самая верхняя палуба, выкрашенная в тёмно-серый цвет, была надраена до блеска, ни пылинки. В линолеуме можно было увидеть свое отражение.

Нагасака инстинктивно попытался снять ботинки, но, увидев, что остальные идут обутыми, поспешил за строем. Палуба была огромной. У него закружилась голова от вида широкого полубака с характерным уклоном, который позже назовут «склоном Ямато».

В тот день на борт прибыло около 100 человек пополнения. Среди них были старшины, 16-17-летние добровольцы, только что из учебного отряда, и призывники возраста Нагасаки (21 год). Нагасаке показалось, что эти взрослые призывники выглядят даже более встревоженными, чем юные добровольцы.

Убрав вещи в кубрики, новички отправились на ознакомление с кораблем в составе своих дивизионов. Эта процедура называлась «путешествием по кораблю». Для новобранцев и переведенных с других кораблей она проходила по-разному, но обычно занимала неделю.

Под руководством командиров групп (старшин) Нагасаку и других водили по всем боевым постам и отсекам.

Главный калибр производил неизгладимое впечатление. Шесть стволов смотрели в нос, три — в корму. Носовые башни располагались линейно-возвышенно, массивные, закованные в толстую броню. Из них выступали три толстых ствола, похожих на положенные на бок дымовые трубы. Смотреть на них снизу вверх было жутко.

— Калибр знать вам не положено, но запомните: он самый большой в мире, — сказал командир группы, глядя на орудия, излучающие скрытую мощь. — Когда эта штука плюнет огнем, врагу конец.

Новобранцы восхищенно выдохнули.

Офицерские каюты располагались в носовой части. Кают-компания офицеров (командиров дивизионов и выше) была по правому борту. Кают-компания для младших офицеров и кандидатов (первая кают-компания) и кают-компания для офицеров специальной службы (вторая кают-компания) находились на противоположном борту. Личные каюты офицеров располагались на верхней и средней палубах. Коридоры шириной два метра, надраенный линолеум, корабельная лавка, парикмахерская, прачечная, цех по производству лимонада «Рамунэ» — всё это создавало атмосферу гражданской жизни. Матросы называли этот проход «Гиндза-дори» в честь главной торговой улицы Токио[✱]Сейчас она известна как Тюо-дори. Судя по планам палуб, имеется в виду проход по левому борту..

Салон командира корабля находился на верхней палубе ближе к миделю, по правому борту.

— Здесь живет командир.

Новобранцы лишь прошли мимо, не увидев интерьера. Оформлением салона занимался начальник кораблестроительного отдела арсенала Нивата, заказавший отделку судостроительному заводу «Мицубиси» в Нагасаки, где строился однотипный «Мусаси». Картины Ёкоямы Тайкана[✱]Ёкояма Тайкан. «Фудзи» и Каваи Гёкудо[✱]Каваи Гёкудо. «Гора Микаса» на светло-фиолетовых стенах были его идеей.

Командиром корабля в момент прибытия Нагасаки был Такаянаги Гихати[✱]Такаянаги Гихати..

Перед каютой командира располагался «Храм Ямато» — синтоистский алтарь из некрашеного дерева. На каждом японском корабле имелось святилище, но на «Ямато» в качестве духа-хранителя почиталась частица божества из святилища Оямато[✱]Оямато. в городе Тэнри (префектура Нара). На Новый год у экипажа была традиция совершать паломничество к корабельному храму.

Рядом с салоном командира находились апартаменты командующего флотом.

— Запомните! Скоро наш корабль станет флагманом Объединённого флота. Вы, как матросы почетного флагмана, должны в кратчайшие сроки освоить службу и быт на корабле, — с пафосом, словно он сам был командиром, вещал старшина.

Однако фактически «Ямато» принял флаг только через два месяца. Через пять дней после прибытия группы Нагасаки адмирал Ямамото и штаб флота посетили корабль с инспекцией в сопровождении командира Такаянаги.

Экипаж не знал, что после этой инспекции штаб потребовал внести ряд улучшений. Поэтому в начале года корабль снова встал в 4-й док арсенала Курэ для дооборудования и лишь затем вернулся на Хасирадзиму, чтобы принять адмирала и его штаб.

16 декабря, в день официальной церемонии вступления «Ямато» в строй, произошло дурное предзнаменование.

В 9 часов утра на юте началась торжественная церемония. В центре были построены командир и экипаж, на флангах — кораблестроители из арсенала.

— В самый разгар подъема флага и чтения молитв синтоистским священником из громкоговорителей вдруг раздалось: «Пожар в первой башне!». Аварийная партия ремонтно-строительной службы бросилась туда. Говорят, возгорание произошло в зарядном погребе первой башни из-за скопления магниевой стружки, — свидетельствует старшина ремонтно-строительной службы Бандо Садамаса, служивший с периода достройки.

К счастью, пожар был незначительным и его быстро ликвидировали, но сам факт происшествия во время церемонии сдачи шокировал и строителей, и экипаж. Учитывая скромность засекреченного спуска на воду, некоторые увидели в этом тень, нависшую над судьбой «Ямато».

Даже после вступления в строй «Ямато» оставался сверхсекретным объектом. Личному составу после ознакомительной экскурсии было строго запрещено появляться где-либо, кроме своих боевых постов, кубриков и мест общего пользования. Поэтому даже старослужащие на удивление плохо знали расположение помещений корабля. Чтобы составить полную картину, требовалось собрать воедино рассказы многих людей. О пожаре Нагасака и другие новички, прибывшие через три дня, не знали — действовал режим строжайшей секретности. Но матрос 3-го класса дивизиона зенитных автоматов Утида Мицугу, служивший с периода достройки, подтверждает слова Бандо — видимо, это событие сильно врезалось в память.

— Сегодня проводим кросс по кораблю!

Группу Нагасаки построили на самой верхней палубе в день окончания недельного «путешествия».

Кросс был зачетом на знание устройства корабля. Каждый получал маршрутный лист, должен был отметиться в контрольных точках и как можно быстрее вернуться на старт. Это тренировало ориентирование, а результаты учитывались при распределении по боевым постам.

Контрольное время — один час. По команде новички бросились врассыпную. Маршруты у всех были индивидуальные.

Бегая вверх-вниз по трапам и петляя по бесконечным коридорам, они теряли ориентацию: где правый борт, где левый, где нос, где корма.

«Ямато» был не только огромен, но и сложен внутри. Корпус делился на семь уровней: самая верхняя палуба, верхняя, средняя, нижняя, самая нижняя, палуба трюма и трюм (двойное дно), а в некоторых сечениях доходил до девяти уровней. На каждом уровне — от 300 до 400 отсеков. Спросишь дорогу у встречного матроса — он ухмыльнется и махнет направо. А это оказывается ложным направлением. Немало новичков блуждало по лабиринтам корабля часами.

Впрочем, во времена прибытия Нагасаки корабль только вступил в строй, и встречные матросы часто сами разводили руками: «Я тоже здесь недавно, не знаю».

Через полгода-год условия сдачи зачета ужесточились. Тех, кто опаздывал к контрольному времени на 20 минут, встречали пощечинами. Это был первый урок суровой флотской службы.

Нагасака не помнит, каким он пришел к финишу — тогда, в начале службы корабля, это было не так страшно. Зато ему запомнился случай с пополнением, прибывшим сразу после сражения в Филиппинском море в 1944 году. Тогда Нагасаке поручили помогать в обучении прибывшего пополнения. ПВО усиливали, экипаж значительно обновился, а военная обстановка ухудшалась, поэтому среди новичков были и 16-летние добровольцы, и 30-летние резервисты.

В последний день ознакомления начался кросс. Маршрут включал штурманскую рубку, склады — места, где они уже были с экскурсией, но в одиночку найти их оказалось непросто.

Добровольцы были проворными и возвращались через 15-20 минут. А один матрос 1-го класса пропал. Прошел обед, прошло четыре часа — его нет. Это был 38-летний парикмахер, призванный из запаса.

По корабельной трансляции объявили:

— Один из вновь прибывших пропал без вести. При обнаружении немедленно доставить на самую верхнюю палубу.

Организовали поиски и нашли его на средней палубе. Он шатался от усталости, но продолжал бежать, отчаянно разыскивая нужный отсек.

На корабле учили: передвигаться только бегом, даже по трапам. Если палубный офицер увидит идущего шагом — последует удар. «Если заблудился — бегай кругами, но бегай!» — так им внушали в самом начале.

И резервист свято соблюдал этот приказ.

На флоте всегда требовалась быстрота.

«Элегантно, со смекалкой, аккуратно и с боевым духом — вот моряк». Таков был негласный девиз.

Смекалка здесь означала не просто хитрость. Для военного моряка, чей корабль — это поле боя и возможная могила, проворство было жизненно необходимо. Ошибка одного — ответственность всех, что неминуемо вело к коллективному наказанию одногодок.

Так Нагасака и его товарищи закончили недельный курс молодого матроса, сняли красные повязки «Путешествие по кораблю» и стали полноправными членами экипажа «Ямато».

В тот вечер, когда прибыл адмирал Ямамото, как и ожидали Нагасака с товарищами, после вечерней поверки была объявлена команда «Построение на палубе».

«Построение на палубе» — это процедура, когда старшины и старослужащие выстраивают молодых матросов на верхней палубе для неуставного воспитания. Инструментом служила дубовая палка, известная как «палка для вливания морского духа» или «баттэ» (бита). Биты были пяти размеров. № 3 — толщиной около 10 см, № 4 — сучковатая, а № 5 представляла собой железный лом.

В каждом кубрике эти пять палок лежали на почетном месте, подобно реликвиям в храме. Пропитанные потом и кровью, они зловеще блестели. Их называли «палками, заставляющими задницу плакать», иногда рукоятки были украшены кистями.

— С сегодняшнего дня наш корабль — почетный флагман с адмиралом Ямамото на борту. А вы этого недостойны. Сейчас я волью в вас боевой дух, будьте благодарны!

Один из старших матросов встал перед строем и угрожающе ударил битой по палубе.

Хоть к побоям они привыкли еще в учебном отряде, приятного было мало.

— По одному выйти из строя! Ноги на ширине плеч! Руки вверх! — скомандовал он.

Видимо, в честь статуса флагмана начали сразу с биты № 3. Первый удар был особенно сильным, со свистом. Старослужащий, стараясь соответствовать моменту, вкладывал всю силу. На седьмом или восьмом ударе бита сломалась.

— Так, теперь я, — тут же вступил старшина, достав сучковатую биту № 4. На третьем-четвертом ударе один из новичков потерял сознание и рухнул на палубу.

— Что, уже свалился?! Встать, слабак! Ты позоришь флот!

Старшина окатил его забортной водой из ведра и продолжил экзекуцию.

Нагасаку тоже били палками № 3 и № 4. Он не потерял сознание, но голова онемела, а ниже поясницы всё горело огнем.

В тот вечер, похоже, «воспитывали» все дивизионы — с соседней палубы сквозь удары бит тоже доносились крики. У интендантов в ход шли большие деревянные лопатки для риса.

«Построение на палубе» было неизбежным спутником службы на любом корабле. С начала войны Нагасака и его товарищи испытали всю суровость тренировок, но с настоящим противником еще не встречались. Иногда казалось, что главный враг — внутри. Этот внутренний враг, калечащий тело и дух, был для новичков страшнее невидимого неприятеля.

«Что останется от флота, если убрать „построение на палубе“?» — риторически вопрошал доброволец Самукай Ёсисада, прибывший на борт в марте 1943 года. Окончив Береговой учебный отряд и школу связи, в первый же вечер после «путешествия по кораблю» он прошел через ритуал приветствия. В учебке рукоприкладством занимались инструкторы, а на корабле иерархия спускалась вниз: главные старшины били старшин 1-й статьи, те — 2-й статьи, те — старших матросов, и так далее по цепочке.

Даже получив травму, в лазарете приходилось докладывать: «Упал с трапа». Военврачи прекрасно знали истинную причину.

Той ночью Нагасака, скрючившись от боли на животе, спросил своего одногодку:

— Мы, призывники, не рвемся в начальники. Но если выслужим шевроны и станем старшими матросами или старшинами, тоже начнем бить?

— Кто знает... Наверное, из десяти семеро-восьмеро начнут. Даже если сам не хочешь, старшие заставят. Тут ведь даже одна лишняя миска супа (срок службы) дает право командовать. Такая уж армия, — философски ответил тихий товарищ.

«Построения» случались не каждый день, но самым тяжким в ежедневной рутине для Нагасаки была приборка палубы.

В 6:00 — сигнал «Подъем», утреннее построение, и сразу команда палубного офицера:

— Драить верхнюю палубу!

Огромную палубу поливали водой и терли швабрами, а за спиной зорко следили «деды» — старшие матросы.

— Медленно!

— Задницу опусти!

Окрики сыпались градом.

Через месяц он освоил технику, но привыкнуть было трудно.

Пятку правой ноги ставишь на ягодицу, левую ногу выставляешь вперед и вбок, и, раскачивая бедрами, двумя руками работаешь шваброй. Доходишь до края:

— Поворот! — и шеренга разворачивается, продолжая тереть в обратном направлении.

Зимой было особенно тяжко. Тело горело от работы, но босые ноги на мокром линолеуме немели от холода и покрывались обморожениями. К тому же на правом борту, где располагались апартаменты адмирала, было приказано соблюдать тишину. Ходить по коридорам правого борта запрещалось, приходилось делать крюк через левый борт.

— Быть флагманом тоже не сахар, — ворчали матросы.

После швабр звучала команда:

— Приготовить «софу»!

«Софу» — это тряпки. Снова выстраивались в шеренгу и насухо вытирали палубу. Надраенный линолеум блестел как зеркало. Ползали как крабы от края до края.

Нагасака вспомнил, как при первом прибытии хотел разуться из-за чистоты палубы. Теперь он понял, какой ценой давалась эта стерильность.

По сравнению с палубой, вечерняя чистка тазиков для умывания была терпимой. Но и тут старшины использовали это как повод для придирок. Тазик нужно было надраить зубным порошком до зеркального блеска, иначе утром старшина отказывался им пользоваться.

Самукай рассказывал, что особо вредные старшины проводили пальцем по дну, и если на пальце оставался налет порошка — заставляли переделывать. Приносишь снова — он наливает воду и смотрит. Если на поверхности плавает хоть крупинка — переделывай.

«Зачем это издевательство? Это же не имеет никакого отношения к войне», — думал Самукай.

Большую часть денег в корабельной лавке молодые матросы тратили на бумагу для чистки офицерских ботинок и зубной порошок для тазиков.

Нагасака мечтал умываться хотя бы раз в две недели.

Здесь требуется пояснение.

«Раз в неделю умыться — это роскошь. Я за все время на „Ямато“ до его гибели ни разу толком не умывался», — говорит Коти Сюндзи, сигнальщик штурманской БЧ, земляк Самукая из Вакаямы.

Коти, доброволец 1943 года, прибыл на корабль в июле, на четыре месяца позже Самукая. До гибели корабля — год и девять месяцев. Ему тогда было 18 лет. Он объясняет причину:

«Когда звучит команда умываться, молодые носятся с сервировкой стола для старослужащих. Не успеешь встать в очередь — воды не достанется. На корабле пресная вода дороже золота».

Между добровольцами и призывниками существовал антагонизм. Призывники рассуждали так: «Эти сами вызвались, вот пусть и терпят, зато карьеру сделают». С другой стороны, самим добровольцам тоже приходилось несладко — по любому поводу они слышали упреки: «Эй вы, и это вы — добровольцы?!» (мол, назвался груздем — полезай в кузов, не ной).

Среди самых жестоких старшин на «построениях» было много бывших призывников. Добровольцы приходили юными, не знавшими жизни, и флот становился их первой школой выживания в реальном мире.

Для Коти хуже отсутствия умывания было то, что нельзя было помыться в бане или постирать одежду, находясь на вахте. Его пост был на первом мостике. Коти родился в семье фермера в поселке Накасу города Танабэ, среди гор и рек, и к физическому труду привык. Но одно было невыносимо.

На юге спина мгновенно покрывалась потом и солью, рисуя «карту мира» на форме.

— На мостике полно начальства: контр-адмиралы, капитаны 1-го и 2-го ранга. И когда тебе говорят: «Ты воняешь, отойди», — это обидно, — вспоминает он.

В отличие от Коти, первый пост Нагасаки был на самой нижней палубе.

До призыва Нагасака Китару работал грузовым клерком на станции Такэтоё в уезде Тита (Айти). Канцелярский работник, не поднимавший ничего тяжелее ручки и счетов. Медкомиссию прошел по классу Б, но с отличными результатами тестов. После учебного отряда ему шепнули:

— Качайся. Ты пойдешь служить на корабль.

И два месяца на берегу его гоняли на физической подготовке.

Нагасаку назначили подносчиком боеприпасов к 25-мм зенитным автоматам. Если не было изменений, день начинался в 8:00. Как подносчик, он спускался глубоко в трюм, брал деревянные ящики с трассирующими или обычными снарядами весом около 6 кан (22,5 кг) и через люки и трапы тащил их наверх к пулеметному гнезду. Цель тренировки — отработка быстрой подачи и заряжания магазинов. Это требовало огромной физической выносливости.

Отстанешь от других при переноске — наказание суровое. Стоять, держа ящик на вытянутых руках, пока не разрешат опустить. Уронишь — опасность взрыва, остановишься — получишь «палкой морского духа».

Но даже бывший клерк Нагасака, втянувшись, начал мечтать стать полноценным номером расчета. Зенитчик, ведущий бой на открытой палубе, — это почетно. Он старался изо всех сил, чтобы скорее стать зенитчиком.

К моменту, когда «Ямато» стал флагманом и принял адмирала Ямамото, Нагасаку, как он и мечтал, перевели в расчет зенитного автомата.

2

С того дня, как адмирал Ямамото перенес свой флаг на «Ямато», он каждое утро и вечер неизменно появлялся на кормовой палубе в полной парадной форме для церемонии подъема и спуска военно-морского флага.

В этот момент караул из двенадцати матросов, отобранных из строевых дивизионов, под торжественные звуки горна брал винтовки «на караул», приветствуя скользящее по флагштоку полотнище.

— На карау-ул!

По команде начальника караула весь личный состав во главе с командующим замирал в строю, отдавая воинскую честь. Военный оркестр исполнял государственный гимн[✱]Кимигаё.. Эта строгая и торжественная церемония, проводимая дважды в день, придавала флагману особый блеск. Для экипажа эти минуты были предметом особой гордости.

После того как «Ямато» стал флагманом, одной из привилегий экипажа стала трансляция оркестровой музыки по кораблю во время обеда. Незадолго до полудня 32 музыканта в парадных мундирах выстраивались на верхней палубе, непосредственно над салоном командующего. Как только вестовой подавал знак, что адмирал приступил к трапезе, военный дирижер Ивата взмахивал палочкой. Оркестр играл на протяжении всего обеда командующего.

Для этих выступлений заранее составлялась программа, отпечатанная на бланках с изображением адмиральского флага.

Например, 13 августа 1942 года на рейде Хасирадзима репертуар был следующим:

Марш «Шанхайский отряд морской пехоты»[✱]«Шанхайский отряд морской пехоты». (музыка Военно-морского оркестра).

Увертюра из оперы «Жизнь за царя»[✱]«Жизнь за царя». (музыка Глинки).

Традиционная музыка «Танец бабочки»[✱]«Танец бабочки». (аранжировка Военно-морского оркестра).

Марш «Решающее сражение Великой Восточной Азии»[✱]«Решающее сражение Великой Восточной Азии». (музыка Военно-морского оркестра).

Преобладание маршей объяснялось обстановкой: Объединённый флот, потерпев неудачу в операции у атолла Мидуэй, вернулся на якорную стоянку Хасирадзима, и в это же время поступили сообщения о высадке американских войск на острове Гуадалканал (Соломоновы острова). Бравурный репертуар был подобран, очевидно, для поднятия боевого духа адмирала и личного состава. Четыре дня спустя «Ямато» покинул Хасирадзиму, взяв курс на атолл Трук.

Сам же адмирал Ямамото предпочитал не столько бравурные марши, сколько традиционные баллады нагаута, популярную западную музыку или произведения Бетховена, часто заказывая их исполнение. Его любовь к песне «Лев Этиго», связанной с его малой родиной, была понятна, но любопытно, что одной из его любимейших мелодий была детская песенка «Деревенский кузнец».

Когда по трансляции разносились звуки «Деревенского кузнеца», матроса 3-го класса дивизиона зенитных автоматов Утиду Мицугу охватывало странное чувство. Слыша характерное «Тон-тен-кан», имитирующее удары молота, он недоумевал:

«С чего бы адмиралу так нравилась эта детская песенка?»

Семья Утиды владела кузницей в городе Ёккаити.

Утида был призван на флот в 1941 году. В апреле, завершив подготовку в учебном отряде, он получил назначение на линкор «Хюга». Ему тогда было 22 года. В экипаже «Ямато» было много переведённых с «Хюги», включая главного визирщика Мурату Мотоки и Цукамото Такао, поскольку до ввода в строй «Ямато» именно «Хюга» был новейшим и крупнейшим линкором, приписанным к округу Курэ.

Однако Утиде не повезло:

— Тебя списывают на берег.

Его откомандировали с «Хюги» всего через 15 дней службы.

Пока он гадал о новом назначении, пришел приказ: «Прибыть в штаб военно-морского округа Курэ». На ленте его бескозырки все еще значилось «Корабль флота Японской Империи Хюга». (В конце 1941 года надписи на лентах были унифицированы на «Флот Великой Японской Империи»).

Утида явился в отдел кадров штаба округа. Старшина сопроводил его дальше. В то время по территории арсенала Курэ для перевозки рабочих к докам ходил служебный электропоезд[✱]Или трамвай, вопрос требует уточнения. Старшина посадил Утиду в вагон. В окне мелькали сопки над доками, покрытые цветущей сакурой. На вопрос Утиды, куда они едут, сопровождающий, почти его ровесник, отрезал:

— Не твоего ума дело.

Они вышли из вагона и направились в так называемый «Офис капитана 1-го ранга Миядзато», расположенный на третьем этаже достроечного цеха.

Взвалив на плечо вещевой мешок, Утида поднялся по лестнице. В просторном помещении стояли ряды столов, заваленных документацией. Увидев вывеску «Офис», Утида пал духом.

«За что мне эта канцелярщина?»

Он был крайне раздосадован, считая такую службу совершенно неподходящей для себя. Шла середина апреля 1941 года, и в составе команды обеспечения достройки числилось всего около 30 человек.

Утида был своеобразной фигурой среди матросов формируемого экипажа. Он ни разу не видел капитана Миядзато, а в офисе появлялся лишь для отметки утром и вечером. Никаких существенных работ на «Корабле № 1» он также не выполнял. Его основной службой стали ежедневные тренировки в зале дзюдо на втором этаже здания клуба.

Утида с детства не желал продолжать семейное дело, мечтая о карьере дзюдоиста. В учебном отряде в графе «Особые навыки» он указал «Дзюдо». После начальной школы он получил первый дан в Кодокане, а к моменту призыва имел уже третий дан.

На флоте существовало понятие «флотское дзюдо», славившееся своей жесткой, прикладной техникой. Даже при наличии гражданского дана на флоте требовалось подтверждение квалификации через аттестацию. Из тридцати с лишним человек, проходивших аттестацию вместе с Утидой, даны были присвоены только троим. Большинство начинали службу без разряда. Благодаря высоким результатам Утида стал инструктором секции дзюдо.

На «Ямато» один час после обеда отводился под «специальные занятия» (физическую подготовку). Весь личный состав занимался гимнастикой, дзюдо, сумо или кэндо. Утида и другие члены сборной по дзюдо проводили тренировки в дивизионах. У команд по дзюдо, сумо и кэндо имелись свои помещения, и во время стоянки в базе им разрешался ежедневный сход на берег. Эта привилегия вызывала зависть у остальных матросов, редко покидавших корабль.

В сборной по дзюдо на «Ямато» состояло семь основных участников, остальные числились кандидатами. Дзюдоистам выделили помещение на самой нижней палубе, где им разрешалось даже ночевать. О начале войны Утида узнал из трансляции, находясь в этом помещении.

— Есть! Началось!

Комната наполнилась возбужденными возгласами.

— Ну что, теперь и мы зададим жару американцам? — произнес Караки Масааки.

Караки, призывник 1941 года, прибыл на корабль на полгода позже Утиды. Он был выше Утиды, ростом под 185 см — один из самых рослых матросов на корабле. Густобровый, с внешностью, напоминающей актера кабуки в роли монаха-воина Бэнкея.

— Эй, Монах (Нюдо), слышишь, Монах, — обращался к нему Утида, дав это прозвище и почти не используя фамилию.

Несмотря на суровую внешность, Караки отличался добродушием, и они с Утидой быстро сошлись. Члены сборной получали командировочные за выезды на соревнования на другие корабли, поэтому недостатка в деньгах не испытывали. При заходе в порт Курэ Караки первым делом спешил к женщинам.

В отличие от остального экипажа, дзюдоисты сходили на берег ежедневно для тренировок, поэтому им еще в бытность матросами 3-го класса разрешалось проживание на частных квартирах в городе. Перед войной Утида с Караки отправились искать жилье в Курэ. В порту они встретили женщину средних лет, убиравшую канаты.

— Тётушка, мы флотские дзюдоисты, не подскажете, где можно снять комнату? — спросил Караки.

— Если вы из сборной, вас где угодно с радостью пустят, — ответила женщина, которую звали Хараока.

Спортсмены имели доступ к дефицитным товарам из корабельной лавки, поэтому квартирные хозяйки охотно их принимали. Утида поначалу не понял намека, но впоследствии оценил ситуацию. Уходя на берег якобы для тренировок в клубе, они имели возможность выносить мясо и консервы в качестве «продпайка». Кроме того, они избегали вечерних «построений на палубе», так как телесные наказания могли помешать тренировочному процессу.

Правда, несколько позже, во время одного из построений, дзюдоистов, включая Утиду, все-таки вызвали в строй. Один старшина выступил тогда с патетической речью.

— Взгляните на эти звёзды! — театрально указал он на ночное небо. — Ваши родители тоже смотрят на это звёздное небо и полагают, что вы, не жалея сил, служите Отечеству. А вы что? Распустились! Вам не стыдно перед родителями? Я люблю вас, как родных младших братьев. У меня сердце кровью обливается, но сегодня я вынужден вас наказать. Скрепя сердце! Понимаете ли вы мою душевную боль? Прочувствуйте же каждый удар!

С этими словами он начал избивать матросов «палкой морского духа» в полную силу, пока те не падали с ног.

Утида слушал его, отдавая должное ораторскому мастерству.

— Эй, спортсмены, вам тоже спуску не будет! Расслабляться не позволю! — крикнул старшина для проформы.

На следующий вечер в кубрике пострадавшие матросы усердно выстругивали новые палки взамен сломанных.

— Чего стараетесь? Вас же ими и бить будут, — поддел их Утида.

— Войди в наше положение, — угрюмо ответили они.

— Ладно, виноват. Заходите ко мне, лимонада попьем.

Утида заведовал производством лимонада «Рамунэ» и делал его очень сладким, не жалея сахара. В комнате дзюдоистов всегда имелся запас напитка.

Тетушка Хараока подсказала:

— Рядом с моим домом есть двухэтажный дом, идите туда.

Утида с товарищем отправились по указанному адресу на улице Васë-дори, но, едва увидев хозяйку-старуху, Утида подумал: «Дело дрянь». Караки шепнул: «Я поищу в другом месте». Утида не смог сразу отказать и снял комнату. С него взяли 5 иен вперед. Когда он возвращался на корабль, старуха назойливо твердила:

— В следующий раз обязательно принесите консервов или мяса.

Через 20 дней Утида съехал. Он направился к той самой Хараоке, которую встретил в порту, и попросился на постой к ней.

— У меня тесновато. Да и вы же из сборной, вас везде пустят. К тому же неудобно перед соседями, — отнекивалась она, имея в виду ту старуху, к которой сама их и направила. Но, несмотря на тесноту, у Хараоки атмосфера была куда приятнее. Позже старуха жаловалась, что у нее переманили жильца.

— Утида, а ты, оказывается, мягкотелый. Я как ту бабку увидел, сразу понял — гиблое дело, — ухмыльнулся Караки.

Однажды у Утиды появился сильный зуд в паху.

— Утида, ты на 13-ю улицу ходил? — спросил Караки.

Дом Хараоки находился в 4-м квартале улицы Васë-дори, на возвышенности, куда вела извилистая дорога. Микаса Ицуо тоже снимал жилье на этой улице, но они служили в разных дивизионах и не были знакомы.

13-я улица — это обиходное название квартала красных фонарей, вход в который располагался в районе 13-го квартала Хондори, главной улицы Курэ[✱]Именно там главная героиня манги «В этом уголке мира» и её экранизаций Судзу, заблудившись, встретила куртизанку Рин. Хондори и спустя восемь десятилетий остаётся главной улицей города Курэ, а параллельная ей Накадори — центром торговли и развлечений. Основная линия городского трамвая, работавшего в Курэ с 1909 по 1967 годы, проходила как раз по Хондори..

— Да, вчера.

— Ясно. Я с тобой в аптеку схожу.

В тот день они приобрели в аптеке ртутную мазь. Утида удивился, что Караки тоже покупает лекарство.

— Ты-то зачем берешь?

— Да меня позавчера на 13-й тоже «наградили».

— Что, и ты, Монах? А чего молчал, скрытный ты наш?

Выйдя из аптеки, они бесцельно побрели по улицам Курэ, наслаждаясь теплым бабьим летом. Бесконечно козыряя встречным, они незаметно дошли до 3-го квартала.

— Вон то заведение, где я был, — показал Караки на вывеску ресторана «Нико».

— Да ладно? Я тоже там был! — удивился Утида.

— А гейша какая?

— Ну, такая, с вытянутым лицом, мужчинам нравится.

— Понятно...

Караки вдруг рассмеялся. Оказалось, они посещали одну и ту же женщину.

— Выходит, Монах, ты мне теперь старший брат?

— Точно, названые братья.

Караки, словно восхищенный этим фактом, хлопнул Утиду по плечу:

— Вкусы у нас с тобой сходятся!

— Утида, ты один ходил? Или с Китой?

— Один. Кита не пошел.

Кита Эйдзи тоже служил в расчете зенитных автоматов и занимался сумо. Он входил в их компанию. Утида хотел позвать его, но дня за четыре до этого Кита пригласил его к себе на квартиру. Утида пришел с куском мяса. Поднявшись на второй этаж, он удивился, увидев молодую женщину.

— Это моя подруга детства. Не говори никому, что мы живем вместе, — попросил Кита.

Утида понял, что тот позвал его только для того, чтобы представить ей.

Женщина, как и Кита, была родом с острова Авадзи, звали ее Такатори Тосико. Она была молчаливой и скромной. Женитьба для простого матроса, пусть и члена сборной, была делом почти невозможным.

— Про Тосико знает только Кондо, — добавил Кита.

Кондо Канэо тоже был пулеметчиком и сумоистом. Вспомнив, как Кита говорил Тосико: «Утида — надежный парень», Утида сохранил тайну, не сказав даже Караки.

Кита, сын рыбака с Авадзи, отличался мощным телосложением и как-то хвастался:

— Когда Кита Эйдзи идет по берегу, народ расступается!

В этом простодушном хвастовстве была его привлекательность.

— Даже перед тобой? — поддел его Утида.

— Ага. Ну, кроме тебя, конечно.

Как-то они подрались из-за пустяка. Кита был вспыльчивым, как все поморы, но Утида отделал его так, что тот слова сказать не мог.

— Сдаюсь, Утида, — поморщившись, встал Кита и протянул руку. С тех пор они с Китой, слывшим на корабле буяном, стали неразлучны. А с Караки, несмотря на его грозный вид, у Утиды ни разу не было ссор — тот был на редкость миролюбивым человеком.

Во время стоянки на якоре для поддержания духа экипажа устраивали соревнования по дзюдо, кендо и сумо между кораблями эскадры. На верхней палубе натягивали тент, и даже адмирал Ямамото со штабом присутствовал в качестве зрителя. Поскольку на кону стояла честь корабля, болельщики неистовствовали. Проигравшие с позором покидали корабль по штормтрапу с кормы, стараясь остаться незамеченными, а победителей командир лично награждал приказом устроить праздничный ужин.

Вскоре после того, как «Ямато» стал флагманом, прошли зимние соревнования. На палубе собрались лучшие борцы с линкоров «Нагато» и «Муцу», присутствовал и адмирал Ямамото.

Среди спортсменов выделялся один обладатель 4-го дана — кандидат в офицеры (стажёр), выпускник академии, недавно прибывший на «Ямато». Он побеждал соперников одного за другим. Седьмым против него вышел Утида Мицугу.

— Утида, швырни его как следует, — шепнул Караки.

— Следующий ты? — ухмыльнулся кандидат в офицеры. Он был гораздо ниже Утиды (180 см, 80 кг), но держался высокомерно.

— Атакуй!

Утида был левшой, и ему часто указывали на это. Он резко атаковал слева. Кандидат ждал атаки справа и был застигнут врасплох. Но 4-й дан есть 4-й дан.

— Слабо тянешь! — рявкнул будущий офицер.

И тут у Утиды исчезло всякое почтение к чинам. Он был человеком прямым и жёстким. Иногда этого гиганта охватывала такая ярость, что даже офицеры опасались его трогать. «Ах ты ж!..» — он рванул захват. Противник пошатнулся. Утида провел бросок. Кандидат упал, но тут же вскочил. Не давая ему опомниться, Утида подхватил его на бедро и снова бросил. Это был коронный прием Утиды — бросок с работой поясницей, но выглядело это так, будто он просто швырнул его в воздух. Кандидат в офицеры упал и больше не поднялся. Схватка была яростной, как на межфлотских соревнованиях. Зрители ахнули.

Адмирал Ямамото остался доволен увиденным.

— А этот парень силен, — произнёс он в хорошем расположении духа. Возможно, ему понравилась не столько техника, сколько решимость Утиды, который не стал поддаваться стажёру. Впоследствии, во время стоянки «Ямато» на атолле Трук, адмирал стал чуть ли не каждый вечер приглашать Утиду к себе, но об этом речь пойдет позже.

Тому стажёру вечером в кают-компании младших офицеров досталось от товарищей:

— Ты что, не удосужился узнать, какие люди служат на «Ямато»? Опозорил нас!

Видимо, это его сильно задело, потому что на тренировках он больше не появлялся.

Утида запомнил визит Его Высочества принца Такамацу Нобухито[✱]Такамацу Нобухито.. Принц Такамацу и другие члены императорской фамилии служили в армии и на флоте. Он посетил корабль с осмотром вскоре после подъёма адмиральского флага. Позже, начиная с 21 февраля, он участвовал в проходивших на борту командно-штабных учениях Объединённого флота. После захвата Сингапура, завершившего первый этап войны, флот обсуждал дальнейшие планы. Принц, который еще кандидатом в офицеры начал службу на «Нагато», по старой привычке жил на своём прежнем корабле, а на «Ямато» приезжал как на службу. Утида случайно стал свидетелем его встречи с Ямамото у трапа. Ему показалось, что принц отдал честь первым, опередив адмирала. Утида рассудил, что это произошло из-за поднятого на мачте адмиральского флага. Если бы флага не было, первым козырнул бы Ямамото.

В то время капитан 2-го ранга принц Такамацу служил во 2-м отделе Генерального штаба.

На Внутреннем море наступил сезон первой зелени. Спокойные острова были распаханы до самых вершин, и зелень была пронзительно яркой. Однако на вершинах этих мирных островов виднелись позиции зенитных батарей.

На рейде Хасирадзима к красному бую был пришвартован 69 100-тонный гигант «Ямато», а рядом выстроились «Нагато» и «Муцу».

Пять месяцев с начала войны линкоры простояли на якоре, что казалось странным морским летчикам. Острые на язык пилоты злословили:

— Это не Объединённый флот, а Хасирадзимский флот.

На фоне блестящих успехов авиации они почти открыто говорили о бесполезности линкоров.

— Эпоха артиллерийских дуэлей прошла, — утверждали некоторые.

Нашлись и те, кто откровенно иронизировал над тем, что «Ямато» — дитя доктрины «больших пушек» — родился в эру авиации.

Вокруг «Ямато» и других линкоров на расстоянии около 10 метров от борта были установлены противоторпедные сети из стальных тросов глубиной 10 метров.

И на Хасирадзиме, и позже на Труке, когда ставили эти сети, экипаж падал духом: это означало, что стоянка затянется. Новички, как могли, готовились к морским сражениям.

Став флагманом, «Ямато» не прекращал боевой подготовки. Стрельбы главным калибром, противоминным и зенитным велись с интенсивностью, приближенной к боевой. В марте ГК вел стрельбу по воздушным целям, а в конце месяца на стрельбах в море Суо дистанцию увеличили еще больше по сравнению с приёмными испытаниями. Экипаж, укомплектованный лучшими специалистами, воспринимал жесткие тренировки как должное.

Кроме того, добавилась штабная работа.

К швартовому бую «Ямато» был подведен подводный телефонный кабель напрямую из Курэ, обеспечивая связь с МГШ в Токио и службами арсенала.

Телефонная линия заработала особенно интенсивно, когда над домами на островах начали развеваться вымпелы в виде карпов (праздник мальчиков, начало мая[✱][https://en.wikipedia.org/wiki/Children%27s_Day_(Japan) праздник мальчиков].).

Пока матросы любовались пейзажем и вспоминали родные края, первыми, кто узнал о грядущей решающей битве, были музыканты оркестра.

С 1 по 4 мая на борту «Ямато» проводилась командно-штабная игра, посвященная операции у атолла Мидуэй. На корабль прибывали командующие флотами и начальники штабов, а также офицеры различных служб. В зал, где шла игра, вместе с вестовыми допускались 13 музыкантов. Их задачей была передача телефонограмм и шифровок.

Со времен Мэйдзи музыканты по боевому расписанию числились в аварийных партиях. Но впервые их использовали как связистов в оперативном зале на флагмане «Нагато» во время атаки на Перл-Харбор. Вторым таким случаем стала группа старшего матроса-музыканта Хаяси Сусуму из четырех человек, назначенная на «Нагато» в октябре 1941 года. Хаяси попал на линкор в день своего 18-летия. Для него было честью встретить начало войны под непосредственным командованием адмирала Ямамото. Поначалу в оперативном зале «Нагато», полном секретов, он задыхался от напряжения. Запомнить в лицо и по фамилиям всех офицеров штаба было нелегкой задачей.

Эпизодов из жизни экипажа «Ямато» в период от Хасирадзимы до Мидуэя известно немного. В официальной истории войны о том, что музыканты участвовали в штабной игре, нет ни единого упоминания.

Руководителем игры и главным судьей был начальник штаба Угаки Матомэ. «Синие» играли за Японию, «Красные» — за США. Музыкант Хаяси рассказывает:

«Я был поражён, когда начальник штаба Угаки вдруг „воскресил“ потопленный авианосец „Акаги“. Я подумал: вот это да, японский флот действительно непобедим! Офицеры вокруг тоже вели себя так, будто Мидуэй — это пустяк».

Интересно сравнить слова Хаяси с книгой Футиды Мицуо и Окумии Масатакэ «Мидуэй»[✱]Перевод на английский вышел в 1955 году под названием Midway: The Battle that Doomed Japan, на русский — в 1958 году как «Сражение у атолла Мидуэй»..

Эпизод с воскрешением «Акаги» относится к моменту, когда американская авиация атаковала японское авианосное соединение в ходе игры.

Капитан 3-го ранга Окумия, выступавший посредником, бросил кубики и объявил:

— Девять попаданий, «Акаги» потоплен.

В книге сказано, что Угаки остановил его:

— Нет, считаем только треть. Засчитываем три попадания.

Именно об этом и говорит Хаяси. Одним словом судья превратил поражение в победу.

«Такое судейство ошеломило даже самых самоуверенных морских лётчиков. Но хотя некоторые перешептывались, никто не посмел открыто возразить против этого противоречия».

Такова была истина о военной игре перед Мидуэем, ставшая известной после войны.

Может показаться, что впечатления музыканта Хаяси слишком далеки от реальности, но так ли это? Возможно, именно музыканты, простые наблюдатели, точнее всего уловили атмосферу того времени, когда никто не смел возражать против подтасовок. В глубине души офицеры штаба полагали: даже если на бумаге результат плачевен, в реальности такого не случится.

13 мая, за две недели до выхода в море, «Ямато» пришёл в Курэ для ремонта и пополнения запасов. За шесть дней стоянки экипаж посменно (по полборта) увольняли на берег. Хаяси удивился, услышав разговоры старослужащих-старшин:

— Это будет последняя битва главных сил. Может, живыми не вернемся, надо вызвать семью в Курэ.

Он думал, что нижние чины не посвящены в планы, но, сойдя на берег, удивился ещё больше. Город был наводнен родственниками моряков.

Перед заходом в порт музыканты договорились, что те, кто сойдёт первым, отправят телеграммы родным остальных. Хаяси встретился с отцом, приехавшим из Хёго, в доме земляка, работавшего в арсенале.

Несмотря на заявленную секретность, подготовка к походу на Мидуэй велась почти открыто. Футида Мицуо пишет, что парикмахер в Курэ сказал знакомому лётчику:

— Господин офицер, слышал, намечается грандиозное дело?

На борт открыто грузили зимнее обмундирование (хотя дело шло к лету), и некоторые опасались, что эта неуклюжая маскировка под «северный поход» выдаст планы генерального сражения.

5 мая, еще до прихода «Ямато» в Курэ, был издан Приказ по флоту № 18. В нем говорилось:

«Флот силами Объединённого флота поддерживает десантную операцию, а также силами авианосного соединения наносит удар по острову Мидуэй перед высадкой, с целью уничтожения авиации противника».

Состав сил был грандиозным: авианосное соединение (Кидо Бутай) адмирала Нагумо[✱]Нагумо Тюити. (4 авианосца: «Акаги», «Кага», «Хирю», «Сорю», линкоры «Харуна», «Кирисима»), соединение вторжения, силы прикрытия (крейсер «Нагара», 12 эсминцев), флот снабжения из 8 танкеров.

На этот раз и сам адмирал Ямамото во главе главных сил (линкоры «Ямато», «Нагато», «Муцу», эсминцы, лёгкий авианосец[✱]«Хосё».) выходил в море для поддержки.

Всего в операции участвовало 350 кораблей, более 2000 самолетов и более 100 тысяч человек личного состава.

29 мая, через два дня после выхода соединения Нагумо, главные силы во главе с «Ямато» покинули якорную стоянку Хасирадзима.

Под звуки «Марша военных кораблей» под управлением дирижера Иваты кларнет Хаяси пел особенно звонко. Вибрация корпуса при проходе пролива Бунго казалась ему приятной. Уверенные лица офицеров штаба в оперативном зале воскрешали восторг первых дней войны; в победе никто не сомневался.

По боевой тревоге штаб переместился на первый мостик. Между шифровальной рубкой и мостиком работала пневмопочта. Хаяси и другие музыканты носили капсулы с депешами дежурным офицерам. Бланки были свернуты, их приходилось разглаживать, и краем глаза музыканты читали текст, примерно представляя ход боя.

Утром 5 июня в водах к северу от Мидуэя началось ожесточенное морское и воздушное сражение. Главные силы на «Ямато» следовали в 500 милях позади соединения Нагумо. И тут поступила радиограмма:

«АТАКОВАНЫ ПАЛУБНОЙ И БАЗОВОЙ АВИАЦИЕЙ ПРОТИВНИКА. НА „КАГА“, „АКАГИ“, „СОРЮ“ СИЛЬНЫЕ ПОЖАРЫ».

В оперативном зале воцарился хаос.

Дальнейшие события развивались катастрофически. «Кага» и «Сорю» ушли на дно, обездвиженный «Акаги» был добит торпедами своих эсминцев. Адмирал Нагумо со штабом покинул «Акаги», перенеся флаг на крейсер «Нагара». Единственный уцелевший авианосец «Хирю» вскоре также был потоплен вражеской палубной авиацией.

Когда музыканты доставили телеграмму о гибели командира 2-й дивизии авианосцев Ямагути Тамона[✱]Ямагути Тамон. и командира «Хирю» Каку[✱]Каку Томэо., отказавшихся покинуть гибнущий корабль, голос Ямамото дрогнул:

— Вот как... И Ямагути погиб...

Ямагути Тамон был самым доверенным подчиненным адмирала. Ямамото даже сосватал ему жену. О Мидуэе Ямамото говорил Ямагути:

— Если в этой битве мы уничтожим вражеский флот, это станет поводом для начала мирных переговоров.

Главные силы сначала рванулись вперед для поддержки, но Ямамото принял решение.

«ОПЕРАЦИЮ МИДУЭЙ ОТМЕНИТЬ».

Эта шифровка ушла всем соединениям.

Для музыканта Хаяси тяжелее гнетущей тишины после отмены операции была необходимость доставлять одну за другой трагические депеши.

Главные силы принимали раненых и выживших с эсминцев. Адмирал Нагумо и начальник штаба Кусака[✱]Кусака Рюносукэ. поднялись на борт «Ямато». Однако штабные офицеры решили не размещать раненых на флагмане, чтобы вид крови и страданий не смущал адмирала Ямамото и не влиял на его решения. Их распределили на «Нагато» и «Муцу».

На обратном пути случилось столкновение крейсеров «Микума» и «Могами». Позже «Микума» был потоплен американской авиацией.

14 июня «Ямато», так и не встретившись с вражеским флотом, бесславно вернулся на Хасирадзиму. Поражение без боя.

«В этом сражении главные силы адмирала Ямамото не сделали ни одного выстрела. Услышав о разгроме авианосцев, они тут же ушли во Внутреннее море», — пишет Ито Масанори.

Утверждение «ни одного выстрела» не совсем точно. В своем первом боевом походе «Ямато» все-таки открывал огонь. Это случилось при выходе из пролива Бунго[✱]Пролив Бунго..

— Поступил доклад о вражеской подлодке, и огонь открыла башня противоминного калибра правого борта. Как раз на борту находилась съемочная группа из арсенала, и от удара выстрела все их камеры разбились вдребезги, — рассказывает командир башни Микаса Ицуо.

Лето того года выдалось жарким. Над Внутренним морем 32 дня стояло палящее солнце.

В августе американские войска внезапно начали высадку на Гуадалканале (Соломоновы острова). Это был удар в спину: там только что закончили строительство передового аэродрома для операций против Фиджи и Самоа.

Адмирал Ямамото, осознав серьёзность ситуации, приказал 2-му и 3-му флотам выдвинуться в Рабаул в качестве передовых сил. «Ямато» и остальные силы также должны были идти на Трук, чтобы готовиться к следующей фазе сражения за Соломоновы острова.

17 августа 1942 года «Ямато» в сопровождении эсминцев покинул Хасирадзиму, прошел пролив Бунго и вышел на просторы Тихого океана. Курс — юго-юго-восток, цель — атолл Трук в 2100 милях к югу.

Поход проходил спокойно.

Когда на следующее утро экипаж проснулся, Японских островов уже не было видно.

Августовское солнце сияло ярко.

Прошло пять месяцев с тех пор, как «Ямато» стал флагманом.

На Хасирадзиме экипаж впервые увидел адмирала Ямамото и как минимум дважды в день, на церемонии подъема флага, мог наблюдать героя Перл-Харбора. Конечно, для них он оставался недосягаемой величиной, но в повседневной рутине выпадали редкие счастливые моменты, когда можно было увидеть его совсем близко.

Это общение адмирала с матросами углубится на Труке. В памяти некоторых моряков Ямамото Исороку оставит след на всю жизнь, и этот образ запечатлеется навсегда.

Пять месяцев стоянки на Хасирадзиме стали лишь прологом к этой истории взаимоотношений адмирала и его матросов.

По пути на Трук матросы, выходя на палубу, издали смотрели на спину адмирала Ямамото, который глядел на пронзительно синюю гладь южного океана.

3

«Ямато» прибыл на атолл Трук 28 августа 1942 года. Вплоть до 8 мая следующего, 1943 года, корабль практически без движения стоял на якоре к северо-западу или югу от острова Нацусима.

Внутри обширного атолла Трук, простирающегося примерно на 50 км с севера на юг и на 65 км с востока на запад, были разбросаны острова, названные в честь времен года — Харусима (весна), Нацусима (лето), Акисима (осень), Фуюсима (зима), а также большие и малые острова с названиями дней недели от понедельника до воскресенья[✱]Атолл Трук сейчас называется Чуук, а острова в его лагуне также имеют местные названия: Нацусима (Дублон) — Тоноас, Харусима (Моэн) — Вено (там же находится одноименная столица штата Чуук в составе Федеративных Штатов Микронезии), Акисима — Фефан, Фуюсима — Уман..

Японское управление Каролинскими островами, включая Трук, началось после Первой мировой войны. С тех пор Япония активно переселяла сюда колонистов, занимавшихся выращиванием сахарного тростника, в основном на Нацусиме, где с эпохи Тайсё располагалось отделение Южного Тихоокеанского мандата.

Огромная лагуна Трука, защищенная от океанских волн, после нападения на Перл-Харбор стала главной базой Объединённого флота. «Ямато», под адмиральским флагом Ямамото, в окружении крейсеров и эсминцев, величественно покачивался на водах южных морей.

На якорной стоянке Трук два-три раза в неделю, а в сезон дождей и ежедневно, случались характерные для юга шквалы — тропические ливни. Эти ливни, похожие на летние грозы в Японии, были радостью для экипажа.

Как только на горизонте начинали клубиться черные тучи, даже если шли работы, палубный офицер подавал команду:

— Приготовиться к помывке под дождем!

Услышав команду, матросы с радостными криками хватали мыло и полотенца, раздевались догола и бежали на верхнюю палубу.

Палуба мгновенно заполнялась людьми. Расставив баки и бочки для сбора дождевой воды, почти две тысячи обнаженных мужчин ждали ливня.

Стаи остроклювых морских птиц стремительно улетали в сторону света. И тут же на палубу обрушивались крупные капли дождя.

— Ну, пошла!

Палуба скрывалась в белой пелене брызг. Матросы торопливо намыливались и начинали стирать одежду.

— Эй, кто-нибудь, потрите спину командиру группы! Совсем молодежь распустилась, еле шевелятся! — даже голос старшего матроса на мгновение тонул в шуме дождя.

Нагасака Китару и другие матросы 3-го класса тут же превращались в банщиков, растирая спины командирам групп и старшинам. Закончив с начальством, новички перемигивались:

— Давай, пошевеливайся! — и начинали мыть друг друга.

Южные шквалы быстротечны. Начинается такой ливень, будто небо прохудилось, но через несколько минут все резко прекращается. На днях Нагасака только успел намылиться, как туча прошла мимо. Зевать было нельзя.

Стоя под упругими струями воды, Нагасака мылся.

— Дождь — это вещь. Сколько воды ни лей, никто слова не скажет, — послышался за спиной радостный голос.

Обернувшись, он увидел 16-17-летних юнг. Судя по детским лицам, это были добровольцы. Их бледные, одутловатые лица и тела выдавали в них матросов электромеханической БЧ. Машинные отделения находились на самом дне корабля, и солнце они видели редко. Видимо, только что выбравшись из своего подземелья, они тяжело дышали, но весело брызгались и боролись.

— Лучше любой бани! — мечтательно произнес один из них.

Нагасака молча кивнул и, закрыв глаза, подставил лицо дождю.

На корабле была матросская баня, но новичкам удавалось попасть туда в лучшем случае раз в четыре дня. К тому же помывка шла по старшинству, и когда доходила очередь до матросов 3-го класса, вода в чане была уже грязной.

При входе в баню каждому выдавали три жестяных жетона размером с фишку для го. Это были талоны на пресную воду.

Если потерять жетон или если его украдут, приходилось мыться соленой водой, в которой мыло не мылилось, а после кожа оставалась липкой и неприятной.

Сначала на голову повязывали полотенце с мыльницей, затем, согнувшись, гуськом заходили в моечную. В передней части помещения, размером примерно восемь татами, сидел старослужащий, исполнявший роль банщика. Ему отдавали первый жетон и получали тазик пресной воды. Этой водой нужно было помыть все тело с мылом. Затем отдавали второй жетон, но если мыло было смыто плохо, «страшный» старший матрос мог и ударить.

Благополучно помывшись, шли к другому концу, получали последнюю порцию воды, чтобы смыть соль после общего чана, и на этом помывка заканчивалась.

В бане все голые, знаков различия нет, но иерархия удивительным образом считывалась.

Интендант Маруно Сёхати говорил, что опознавательным знаком служила «марка флота» на ягодицах — следы от ударов «палкой морского духа». Белые полосы на дымовых трубах кораблей называли марками (знаками обозначения корабля в дивизии), и матросы иронично перенесли это название на свои синяки.

Привычка — страшная сила. Даже на берегу, в городской бане, новички выдавали себя: если кто-то жмется в углу, экономно расходуя воду, — это наверняка новобранец. А если в центре ванны сидит старик, он может показаться офицером, и матрос невольно начинает нервничать.

С мытьем у Нагасаки связано особое воспоминание. На Труке ему довелось один раз помыться в ванной самого адмирала Ямамото.

Одногодка Нагасаки по фамилии Осада служил вестовым у адмирала.

Однажды ночью Осада тайком провёл Нагасаку в личную ванную комнату командующего. Там стояла ванна западного типа, отделанная плиткой. Вода, разумеется, была пресная и горячая. В обязанности Осады входило мыть ванну после адмирала, поэтому никто не мог зайти. Поначалу Нагасака нервничал, но потом осмелел. Вода была мягкой, и её было много. После ванны он даже постирал белье. Адмирал Ямамото спал и не подозревал о ночном вторжении.

Осада, до призыва работавший машинистом паровоза в Химэдзи, погиб во время последнего похода к Окинаве, будучи командиром расчёта зенитного автомата левого борта.

Личными вестовыми адмирала Ямамото были матросы Кобори и Фудзи из Йокосуки, но когда «Ямато» стал флагманом, к ним добавились вестовые из экипажа линкора. Одним из них был матрос 1-го класса Мацуяма Сигэо.

Мацуяма, назначенный на «Ямато» в 1942 году на Хасирадзиме, был переведён в вестовые при штабе из 12-го дивизиона (эксплуатационная служба). Вестовые штаба обслуживали не только адмирала, но и офицеров штаба. Некоторые офицеры без стеснения заставляли вестовых стирать свое грязное бельё, но бельё адмирала Мацуяма не стирал ни разу. Кобори, личный вестовой адмирала, говорил:

— Нижнее белье он стирать не даёт.

По опыту Мацуямы, адмирал Ямамото и начальник штаба Угаки были самыми вежливыми. Если они просили о какой-то личной услуге, то всегда благодарили:

— О, спасибо.

Вестовых отбирали по двое от каждого дивизиона, предпочитая миловидных юношей.

Мацуяма рассказывал, что вестовые иногда освобождались от вечерних «построений на палубе», поэтому одногодки из зависти дразнили их «мальчиками на побегушках» или «сестричками». В сугубо мужском коллективе атмосфера иногда становилась нездоровой. Мацуяма вспоминал, как однажды, когда он чистил ботинки в каюте одного штабного офицера, тот обнял его сзади и поцеловал.

Когда из метрополии приходил транспорт снабжения («Мамия» или «Ирако»), вестовые вроде Мацуямы первыми отправлялись за провизией для штаба.

Слово «дегустатор» звучит громко, но вестовые действительно пробовали редкие блюда перед тем, как их подавали адмиралу. Иногда им доставались остатки адмиральского угощения, например, пастила ёкан[✱]Ёкан. из кондитерской «Торая»[✱]«Торая».. Вечером Мацуяма относил это в кубрик командиру группы. Самой большой радостью было съесть остатки сладостей вместе с одногодками после отбоя.

По вечерам адъютант Фукудзаки Нобору говорил:

— Эй, идём рыбу ловить.

Мацуяма шёл на офицерский камбуз за обрезками тунца для наживки.

Пока адъютант неторопливо удил рыбу с палубы, вокруг собирались поглазеть офицеры штаба. На Труке клевали красивые яркие рыбы, но многие из них были ядовиты. Мацуяма, сверяясь со справочником ядовитых рыб, взятым у интендантов, докладывал:

— Господин адъютант, эта рыба опасна.

Адмирал Ямамото ночной рыбалкой не увлекался.

Во время трапез штаба вестовые выполняли роль официантов.

Обеды и ужины проходили в адмиральском салоне за большим столом, накрытым белой скатертью. Адмирал и офицеры штаба рассаживались по местам, а Мацуяма и другие вестовые стояли у них за спинами. Завтрак был в японском стиле, обед — в западном, с музыкальным сопровождением. Обычное меню включало полный курс: суп, рыбное и мясное блюда, салат, фрукты, кофе.

На «Ямато» камбуз для офицеров находился на верхней палубе по левому борту, а для матросов — по правому. Питание матросов было казенным, офицеры платили за стол из своего кармана. Офицерский камбуз делился на зоны: для кают-компании (командиров дивизионов и выше) и 1-й кают-компании, для 2-й кают-компании (офицеров специальной службы), а также отдельно для адмирала и командира корабля. Для адмирала и командира готовили опытные шеф-повара.

Меню адмирала Ямамото не изменилось и после перехода с Хасирадзимы на Трук.

Не прошло и месяца после прибытия на Трук, как «Ямато» посетил подполковник Цудзи Масанобу[✱]Полковник Цудзи Масанобу (1901-1961?) — колоритная, противоречивая и зловещая фигура Императорской армии Японии. Блестящий тактик, фанатичный националист, организатор военных преступлений и человек, обладавший влиянием, несоизмеримым с его званием. Цудзи Масанобу вместе с его начальником и единомышленником Хаттори Такусиро были главными инициаторами эскалации конфликта на реке Халхин-Гол с пограничной стычки до военных действий с использованием танков и авиации, которые потенциально могли привести к полномасштабной войне с СССР, действуя вопреки приказам из Токио. В начале войны на Тихом океане как офицер штаба генерала Ямаситы был главным планировщиком Малайской операции, в ходе которой японские войска за 70 дней прошли через джунгли полуострова и взяли с суши южную твердыню британцев — крепость Сингапур. Как офицер штаба генерала Хоммы участвовал в разгроме американской группировки на полуострове Батаан. Один из инициаторов планомерного уничтожения военнопленных и гражданского населения как в Сингапуре, так и Маниле с Батааном. Планировал действия армии на Гуадалканале на позднем этапе кампании и соответственно, имеет прямое отношение к её исходу. В конце войны воевал в Бирме в штабе 33-й армии.
Цудзи поддерживал «Гэкокудзё» — отказ от субординации и проявление инициативы снизу даже вопреки приказам вышестоящего командования. Был активным сторонником доктрины «Сэйсин», превосходства духа, сводя силу и советской, и американской, и британской армий лишь к материальной части (а следовательно, без танков и артиллерии они вообще не воины).
После войны Цудзи, избегая возмездия союзников за военные преступления, бежал в Таиланд, а потом в Китай, где служил у гоминьдановцев, посещал Вьетнам. Вернулся в Японию 1948 году, работал вместе с Хаттори над планами воссоздания японской армии (т.е. будущими Силами самообороны), сотрудничал с ЦРУ, опубликовал упомянутые в тексте мемуары, дважды избирался депутатом парламента — сначала в нижнюю, потом в верхнюю палату.
Пропал без вести в 1961 году при невыясненных обстоятельствах на севере Лаоса. Что он делал в Лаосе и что с ним там случилось — есть только теории разной степени достоверности, самая прозаичная — погиб в ходе гражданской войны в Лаосе (схвачен партизанами Патет Лао и казнён)., офицер Генштаба, прикомандированный к 17-й армии, занимавшейся боевыми действиями на Гуадалканале.

Цудзи Масанобу прибыл просить флот о помощи в возвращении острова. В то время снабжение осуществлялось с большим трудом, в перерывах между налетами вражеской авиации — так называемые «крысиные» рейсы эсминцев[✱]Нэдзуми юсо: , это то, что американцы называли «Токийским экспрессом». и «муравьиные» рейсы десантных катеров[✱]Ари юсо:.. Он намеревался лично умолять Ямамото обеспечить эскорт транспортным конвоям с продовольствием и боеприпасами.

На Гуадалканале уже был выбит в боях элитный отряд Итики. В сражении у Восточных Соломоновых островов (Второе сражение в Соломоновом море) американцы потеряли авианосец «Энтерпрайз» (повреждён), а японцы — авианосец «Рюдзё».

Цудзи Масанобу горячо доказывал, что если флот не поможет, командующий 17-й армией генерал-лейтенант Хякутакэ Харукити[✱]Хякутакэ Харукити. готов лично возглавить конвой и прорваться на Гуадалканал.

На это Ямамото ответил:

— Я вас понял. Если потребуется, я подгоню «Ямато» к берегу Гуадалканала, но мы обеспечим проводку конвоя.

В своей книге «Гуадалканал» Цудзи пишет, что, слушая рассказ о трагедии армии на острове, Ямамото прослезился. Цудзи был глубоко тронут:

«Много ли найдется в армии генералов, подобных ему? Я даже подумал: стань я флотским офицером, я хотел бы умереть под командованием этого адмирала».

После встречи Цудзи пригласили на ужин. Когда на черном лакированном подносе подали сашими из тайя (морского леща), жареного тайя и холодное пиво, он не удержался от колкости:

— А флот-то роскошно питается.

Адъютант Фукудзаки ответил:

— Нет, сегодня особый случай. Угощение приготовлено по личному указанию адмирала Ямамото.

Этот ответ окончательно покорил Цудзи.

О визите Цудзи Масанобу 24 сентября 1942 года в дневнике начальника штаба Угаки «Сэнсороку»[✱]Дословно «Записи военных водорослей», сокращённый перевод на английский вышел в 1991 году под названием Fading Victory: The Diary of Ugaki Matome, 1941-1945. сказано сухо:

«После полудня прибыл штабной офицер 17-й армии с двумя сопровождающими по пути на юг».

В реальности во время встречи Угаки и другие офицеры штаба были в ярости и хотели выгнать Цудзи, который вел себя высокомерно и даже не отдал честь флагу при подъеме на борт, но Ямамото сдержал их.

Упоминание слез Ямамото в книге Цудзи оставим на совести автора, но интересно само решение Ямамото встретиться с ним вопреки мнению начальника штаба.

Ямамото, известный нелюбовью к армии, согласился принять склонного к саморекламе Цудзи, возможно, потому, что хотел из первых уст узнать о положении сухопутных войск после Мидуэя.

Перед войной, 12 сентября 1941 года, премьер-министр Коноэ тайно вызвал Ямамото и спросил о перспективах войны с США и Англией.

Ямамото ответил:

— Если война неизбежна и мне прикажут, я буду безудержно громить врага полгода или год. Но за второй и третий год я не ручаюсь.

Эти слова приводит Такаги Сокити[✱]Такаги Сокити. в своей книге «Записки о конце Объединённого флота»[✱]Рэнго кантай симацуки..

С начала войны прошло уже 10 месяцев. Операция у Мидуэя, спланированная и проведенная Ямамото, закончилась разгромом. Господство в воздухе над Гуадалканалом перешло к американцам, и начала сказываться их материальная мощь, которой Ямамото боялся больше всего. Неудивительно, что он хотел получить от Цудзи конкретную информацию о противнике.

Однако неизвестно, что подумал Ямамото о перспективах войны, слушая просьбы Цудзи о конвоях. Вряд ли он всерьез думал, что, «подогнав „Ямато“ к берегу», можно переломить ситуацию. Его предвоенный прогноз сбывался: в затяжной войне шансов не было. Позже это высказывание критиковал Иноуэ Сигэёси.

Иноуэ Сигэёси[✱]Иноуэ Сигэёси. был начальником Бюро военных дел министерства флота, когда министром был Ёнай Мицумаса, а Ямамото — его заместителем. Их называли «левым трио» министерства флота.

— Почему Ямамото-сан тогда прямо не сказал, что флот не сможет воевать с Америкой, что мы обязательно проиграем? — вопрошал Иноуэ.

Конечно, ситуация была сложнее: Иноуэ был категорически против войны, а Ямамото согласился при условии быстрой победы, но результат оказался плачевным. В том разговоре с Коноэ Ямамото добавил:

— Если начнется война, я ни на минуту не помыслю о том, чтобы спокойно командовать с мостика флагмана. Я сяду на самолет, на подлодку. Я буду метаться по всему Тихому океану и сражаться насмерть.

В военных хрониках период пребывания Ямамото на Труке описывается как относительно спокойный, но так ли это было на самом деле?

Флагман «Ямато» продолжал стоять на якоре, несмотря на ухудшение обстановки. Причиной была не только нехватка топлива. Чтобы задействовать такого гиганта, требовалось генеральное сражение, способное разом переломить ход войны. После Мидуэя Ямамото не видел такой возможности. Вряд ли у него на душе было спокойно, как бы это ни выглядело со стороны.

Однажды вечером вестовой передал Утиде Мицугу, что его вызывает адмирал Ямамото.

Каюта адмирала находилась на верхней палубе. Утида с трепетом вошел в личные покои. Адмирал был в ночном кимоно, в расслабленной позе.

— Я тут шею застудил или потянул. Главврач говорит, дзюдоист это мигом поправит. Не поможешь?

Тон адмирала был, пожалуй, слишком вежливым для обращения к матросу, но Утиде было не до размышлений об этикете.

Впервые попав в каюту адмирала, он остолбенел от роскоши. Ковёр, в котором утопали ноги, стол из красного дерева, гардероб — трудно было поверить, что это корабельная каюта.

Апартаменты адмирала включали салон (кабинет), спальню, ванную с туалетом и буфетную. По нынешним меркам это соответствовало бы люксу в первоклассном отеле.

Для обладателя третьего дана Кодокана вправить шею было делом нехитрым. Когда он закончил, адмирал сказал:

— О, полегчало. Спасибо.

Тон был неожиданно простым и дружеским. А на прощание он добавил:

— Утида-кун, заходи ещё.

Назвать матроса на «кун» (дружеское обращение к равному или младшему) — для командующего флотом это было неслыханно. Причем сказано это было так естественно, что не вызвало неловкости. Это было проявлением таланта Ямамото располагать к себе людей, и Утида был покорён. Этой фразы хватило, чтобы он стал преданным поклонником адмирала.

Его чувства отличались от восторгов Цудзи Масанобу.

Отношение Утиды к Ямамото было сложным. Конечно, для экипажа адмирал был почти божеством. Но Утида, сохраняя благоговение, почувствовал к нему чисто человеческую теплоту, как к отцу или деду.

С того вечера его стали часто вызывать к адмиралу. Первый вызов случился вскоре после прибытия на Трук. Адмирал запомнил Утиду по той схватке с кандидатом в офицеры на Хасирадзиме и знал о его успехах в дзюдо и сумо на корабле.

Утида вспоминает, что на Хасирадзиме проводился чемпионат флота по дзюдо. От «Ямато» выступали Утида, Караки и Кадоно (который сейчас держит додзё в Курэ). Тогда победил Кадоно. А на Труке Утида и Кадоно выиграли по одному турниру.

— Я в молодости тоже дзюдо увлекался. Ты, Утида-кун, я погляжу, борьбу в партере не любишь? — как-то заметил адмирал.

Утида снова поразился его наблюдательности.

Его коронкой были броски с использованием высокого роста и пружинистой поясницы. Он предпочитал борьбу в стойке, а возиться на татами не любил по характеру.

В той схватке с кандидатом в офицеры он, левша, сделал ложный выпад вправо, затем резко скрутился влево, подбив соперника бедром, и бросил его амплитудным броском.

По положению ног и балансу соперника он в момент захвата уже чувствовал, сильнее тот или слабее. Того кандидата он раскусил мгновенно.

Вслух он этого объяснять не стал, ответив просто:

— Не люблю партер.

— Вот как, не любишь? — переспросил адмирал и, раскрыв обычно плотно сжатые губы, рассмеялся. Он смеялся так долго, словно вспомнил что-то своё, чем немало удивил Утиду.

Видимо, Ямамото нашел в этом простом солдате родственную душу, так как иногда рассказывал ему даже о своей возлюблённой, Каваи Тиёко.

Утиду удивляла та нежность, с которой адмирал произносил имя «Тиёко». Иногда адмирал ждал ответа, а Утида не знал, что сказать, и только мычал: «Так точно».

— Утида-кун, да не напрягайся ты так, — с улыбкой говорил адмирал.

О Каваи Тиёко рассказывал и вестовой Мацуяма. Письма от нее часто приходили на Трук. Если положить такое письмо сверху пачки почты, у адмирала сразу поднималось настроение.

Ямамото так и не вернулся в Японию с Трука до самой смерти. Среди офицеров штаба даже ходили разговоры, не вызвать ли Тиёко на Трук, но по соображениям приличия эта идея не была реализована[✱]Ямамото с 1918 года был женат на Михаси Рэйко и имел в браке двух сыновей и двух дочерей. Но одновременно с этим Каваи Тиёко (гейша Умэрю) была его любовницей/фавориткой на протяжении многих лет. Данный фрагмент показывает, что тайная связь между ними была не особо-то и тайной..

Ямамото было 59 лет. В письмах домой он жаловался на отеки ног и онемение пальцев; возможно, его здоровье было хуже, чем казалось. Кампания на Гуадалканале превратилась в войну на истощение, а затяжное бездействие флота на Труке грозило падением боевого духа. Поводов для радости у адмирала не было.

— Я ужасно страдаю от скованности мышц. Не разомнешь плечи?

С этой фразы адмирал обычно начинал встречу, когда Утида входил в каюту. В его тоне было что-то, что сокращало дистанцию между командующим и матросом.

— Ох, хорошо! Сильные у тебя руки! — умел польстить адмирал.

Сеанс длился полчаса, час; адмирал начинал дремать, но Утиду не отпускал.

Утиде казалось, что эта скованность в шее и плечах не обычная физическая усталость, а следствие глубокого нервного напряжения.

Пока Утида массировал его, адмирал расслаблялся и начинал напевать под нос популярные мотивы или народные песни родной Этиго (Ниигаты).

Когда Утида упомянул, что его смущает «Деревенский кузнец» по радио, потому что его семья — кузнецы, адмирал расхохотался:

— Да что ты? Не знал, не знал.

— В моих краях подмастерье кузнеца называют «банко», и есть «песня банко». В Этиго жизнь бедная, там детей с малых лет отдают в кузницу, чтобы лишний рот не кормить.

Голос адмирала стал грустным, видимо, нахлынули воспоминания.

Возможно, в этот момент он думал о трагической судьбе 16-го пехотного полка из Сибаты (префектура Ниигата), который в это время погибал на Гуадалканале.

В письме старому другу Соримати Эйити от 28 октября он писал: «При мысли о страданиях земляков на душе тяжело».

Но Утиде он об этой тревоге не говорил.

Бывая у адмирала почти каждый вечер, Утида изучил его привычки. Если адмирал начинал чесать свою седеющую голову («с солью и перцем»), значит, он не в духе. В таких случаях он звал вестового и требовал вызвать кого-то из штабных офицеров.

Пару раз Утида становился свидетелем сцен, от которых у него мороз по коже продирал.

— Позови Угаки, — говорил адмирал.

Услышав имя начальника штаба, Утида порывался уйти.

— Тебе уходить не обязательно. Останься.

Утида мешкал.

— Останься! — уже приказным тоном говорил адмирал.

Видя, как Ямамото распекает начальника штаба Угаки, Утида цепенел. Адмирал преображался, становясь подавляюще грозным.

Он переодевался в мундир, выпрямлялся и давал волю гневу. В мундире у него менялось даже лицо и голос.

Угаки Матомэ за глаза звали «Золотой маской»[✱]За его неизменно бесстрастное выражение лица.. Он почти никогда не улыбался и не менял выражения лица. Крупный, угловатый Угаки стоял по стойке смирно, безропотно снося разнос.

Утида смотрел на это в оцепенении. Угаки, которого экипаж считал холодным и острым, как бритва, сейчас казался маленьким, как лягушка перед змеёй.

Однажды адмирал задумчиво произнес:

— Человек, которому я доверяю больше всех, — это Ёнай-сан.

Даже простой матрос Утида знал, что «Ёнай-сан» — это адмирал Ёнай Мицумаса, бывший премьер-министр. То, что Ёнай, Иноуэ Сигэёси и Ямамото были единомышленниками, выступавшими против Тройственного пакта и войны, противостоя «партии войны» в армии, стало широко известно только после войны. Иноуэ был для Ямамото младшим другом, а Ёнай — настоящим соратником.

Ямамото упомянул Ёная вскоре после визита Иноуэ Сигэёси на «Ямато» 7 октября.

В тот день Ямамото провел с Иноуэ вечер, обсуждая ход войны и будущее флота.

Через десять дней после возвращения с «Ямато» Иноуэ был назначен начальником Военно-морской академии в Этадзиме. Ёнай же с начала войны находился в запасе, живя почти отшельником. Ямамото и Ёнай не смогли предотвратить войну, но доверие Ямамото к старому другу осталось непоколебимым.

— Знаешь, бывают люди, с которыми просто не сходишься характерами. Ну никак не можешь их полюбить, — сказал как-то адмирал о премьере Тодзё примерно в то же время.

Тогдашний морской министр Симада Сигэтаро был однокурсником Ямамото. Он часто писал на Трук, спрашивая совета по кадровым вопросам, но в правительстве у Ямамото тогда не было людей, на которых он мог бы положиться.

— А ты, Утида-кун, в азартные игры играешь? — спросил однажды адмирал.

Утида ответил, что не любит это дело.

— И не пью, и не курю, — добавил он.

Адмирал удивился.

— Хм. А играть стоило бы, — сказал он с некоторым разочарованием.

Утида был плох по части выпивки и игры, зато в третьем мужском развлечении (женщинах) преуспел.

Однажды матроса Такахаси Хирому вызвал дежурный офицер. Перед ним стояло пять-шесть больших деревянных ящиков.

— Сожги это в мусоросжигательной печи. Не вскрывая, — приказал офицер.

Такахаси перетащил тяжелые ящики к печи и открыл их.

Внутри лежали груды матерчатых мешков. В мешках оказались письма и посылки.

Все письма были нераспечатанными. Адрес на всех один: «Командующему Объединённым флотом, Его Превосходительству Ямамото Исороку».

Письма шли со всей Японии, пересылались из Йокосуки и Курэ на Трук.

Такахаси начал бросать письма в огонь. Один пакет раскрылся и упал к ногам. В нем оказался расшитый яркими нитками мешочек-амулет («омамори») и сутра Лотоса, переписанная золотой тушью на тёмно-синей бумаге, с приложенным письмом.

Он прочел письмо. Оно было полно искренних патриотических чувств, обращенных к адмиралу.

Такахаси наугад вскрыл еще несколько конвертов. В каждом была молитва об удаче адмирала в боях и амулет.

В тот день Такахаси сжигал тысячи писем и амулетов, в которых были сконцентрированы горячие молитвы народа, собранные за долгое время со всей страны.

На Труке с наступлением темноты на всех кораблях вводилось затемнение.

Как-то раз Такахаси в качестве дежурного должен был обойти каюты штаба и задраить иллюминаторы, чтобы свет не пробивался наружу.

Шло начало ноября, но на Труке, близком к экватору, температура превышала 30 градусов. Погода стояла пасмурная и душная.

Войдя в личную каюту адмирала, Такахаси увидел Ямамото, лежащего на диване в одном нижнем белье.

До этого Такахаси видел адмирала только в парадной форме на церемониях или мельком в коридоре. Ямамото всегда, даже в жару, носил белоснежный китель (форма № 2) и никогда — тропическую рубашку. Встречая матросов, он всегда чётко отвечал на их приветствие. Это вызывало уважение, но не чувство близости.

Вестовые рассказывали, что в свободное время адмирал играет на палубе в гольф или с офицерами штаба в сёги на пиво, но Такахаси это мало интересовало.

Он впервые видел адмирала без мундира.

Адмирал тихо посапывал, но выглядел нездоровым. Лицо казалось отечным.

На столике у дивана лежал веер с написанным на нем хайку и толстая книга, которую он, видимо, только что читал. Она была раскрыта.

Такахаси взглянул на название: «Дай-Нанко». Он осторожно взял книгу. Страницы пестрели пометками и подчеркиваниями красным карандашом[✱]«Дай-Нанко» — это посмертное имя Кусуноки Масасигэ (1294-1336), героя событий реставрации Кэмму, войны императора Го-Дайго против сёгуната Камакура. В 1336 году, когда огромная армия генерала Асикага Такаудзи (бывший сторонник императора, предатель и основатель нового сёгуната) двигалась на Киото, Масасигэ предложил императору разумную стратегию: отступить, заманить врага в горы и истощить его. Однако придворные советники убедили императора, что отступать недостойно, и что стоит дать бой в открытом поле. Получив такой приказ, Масасигэ выполнил его, невзирая на самоубийственность. В ходе последующей битвы при Минатогаве он вывел имевшиеся у него войска против армии Асикаги, сражался до последнего, а когда поражение стало неизбежным, совершил сэппуку вместе с братом. По легенде, перед смертью он сказал 七生報國 (ситисё: хо:коку) — «Семь жизней за страну», подразумевая, что он был готов семь раз прожить жизнь, уничтожая врагов Императора. Мужество и самурайская доблесть Масасигэ были воспеты в историческом эпосе «Тайхэйки» XIV века.
После поражения императора Го-Дайго в 1336 году японские императоры на столетия потеряли реальную власть, однако всё поменялось с реставрацией Мэйдзи. Вспомнили и про Масасигэ, который стал национальным героем, в 1880 году ему посмертно был присвоен высший придворный титул, а в 1900 году воздвигли его конную статую перед императорским дворцом.
Литературы про Кусуноки Масасигэ в периоды Мэйдзи, Тайсё и Сёва было написано множество, возможный кандидат на роль книги, которую читал Ямамото — «Дай-Нанко» Осараги Дзиро, написанная в 1935-1936 годах..

В памяти всплыл день прибытия адмирала на борт. Отсутствие двух пальцев на левой руке, замеченное тогда, врезалось в память.

Сейчас спящий адмирал казался совершенно другим человеком — измождённым, непохожим на того бодрого офицера, что поднимался по трапу на Хасирадзиме.

За иллюминатором ярко сиял Южный Крест. Звёздный свет мертвенно озарял спящее лицо адмирала.

Такахаси Хирому тихо задраил иллюминатор и вышел из каюты.

8 декабря 1942 года, в первую годовщину начала войны, список погибших моряков достиг 14 802 человек. Газеты печатали фото линкоров как символ мощи флота, но «Ямато» и однотипный «Мусаси» (включенный в состав 1-й дивизии линкоров 1-го флота в августе) по-прежнему оставались тайной для народа.

Говорят, в этот день Ямамото написал танка:

Оглянусь назад —

Год прошёл, и сколько же

Потерял друзей...

Счесть их ныне нелегко,

Скорбный список так велик.

Ямамото всегда носил с собой маленькую записную книжку. В ней он записывал имена знакомых, погибших на самолётах и подлодках, с адресами их семей, разбитыми по префектурам. Центр войны сместился на Соломоновы острова, и число не вернувшихся с фронта росло с каждым днём. Записная книжка была потёртой — видимо, адмирал часто доставал ее и перечитывал.

4

Концертная бригада («Имон-дан») из метрополии прибыла на Трук в начале января 1943 года.

Транспортное судно, на котором плыли артисты, перед самым заходом на Трук было торпедировано американской подводной лодкой и затонуло. Эсминец «Юкикадзэ» обнаружил и спас их, дрейфующих в шлюпках[✱]Имеется в виду транспорт «Хэйё-мару» (9815 БРТ), потопленный американской подводной лодкой «Вэйл» 17 января 1943 года. Помимо наличия на борту труппы, примечателен расход торпед — 9 единиц, что вероятно, является рекордом для потопленного судна на Тихоокеанском ТВД..

Среди спасённых были певица Сато Тияко[✱]Сато Тияко., танцовщик Ханаяги Кёсукэ, исполнители нанива-буси (традиционного сказа) и артисты мандзай (комического дуэта). При внезапном кораблекрушении они потеряли все костюмы и инструменты и были одеты в матросские робы.

Поначалу женщины, не оправившись от ужаса, были бледны как смерть, но после того, как адмирал Ямамото лично обратился к ним со словами утешения, а матросы ремонтно-строительной службы сшили им кимоно, они успокоились. Артисты были потрясены тем, что видят перед собой живого адмирала, знакомого им лишь по фотографиям в газетах и журналах.

На носовой палубе «Ямато» ремонтники соорудили сцену. Мастера на все руки, они притащили брус из аварийного запаса, огородили сцену тентом и даже повесили занавес.

В тот день после ужина, за исключением вахтенных и часовых, более двух тысяч членов экипажа собрались перед сценой. Офицеры сидели на складных парусиновых стульях, матросы расположились прямо на палубе. Вскоре в сопровождении командира корабля и офицеров штаба появился адмирал Ямамото.

Адмирал сел в первом ряду, рядом с командиром.

Фокусник, используя наспех изготовленные в мастерских цилиндр и поднос, показывал трюки, пока не исчерпал весь свой репертуар, а комический дуэт мужчины и женщины заставил матросов хохотать до упаду.

Но больше всего оваций сорвали японские танцы и популярные песни. Артисты мастерски танцевали в кимоно, сшитых ремонтниками, и с веерами в руках. И старшины, и матросы, привстав, завороженно смотрели на сцену, словно на чудо.

Певица Сато Тияко пользовалась огромной популярностью. Она пела «Ноктюрн Сучжоу» и другие хиты, кокетливо склоняя голову и лучезарно улыбаясь. Но настоящий шквал аплодисментов вызвала песня «Кто не тоскует по родине»:

И тот друг, и этот — друзья детства моего,

Ах, кто же не тоскует по родине...

Военный оркестр, в котором играл Хаяси Сусуму, исполнял так, что инструменты словно рыдали. Нежный голос Сато Тияко, полный грусти, уносил мысли моряков к родным домам.

Среди них был и кочегар Итокава Сигэаки родом из Мацуэ (префектура Симанэ). Когда женщины из концертной труппы поднялись на борт, Итокава ворчал:

— Женщина на корабле — быть беде, «Ямато» потонет...

Но сейчас, вспоминая горы Идзумо и закат над озером Синдзи, он расчувствовался.

Издревле считалось, что женщина на корабле — это табу. Моряки верили, что морское божество женского пола из ревности нашлёт шторм.

Вестовой Мацуяма Сигэо тоже говорил:

— Говорили же, что женщина и обезьяна на борту — к несчастью, а «Ямато» взял и пустил их.

Но сейчас, забыв обо всех суевериях, люди на палубе замерли в тишине. Слушали, не шелохнувшись. У некоторых матросов на глазах выступили слёзы, слышались вздохи.

В ту ночь артисты ночевали на «Ямато». Они должны были пробыть на Труке несколько дней, выступая на разных кораблях, но «Ямато» с его просторными помещениями стал для них базой, так как на эсминцах и крейсерах места не было.

Корабль наполнился праздничной атмосферой. Экипаж был взбудоражен видом женщин, которых они так давно не видели.

Конечно, развлечения на корабле были и раньше. Раз или два в месяц на средней палубе левого борта устраивали киносеансы. Штаб флота имел запас кинолент и давал их посмотреть другим кораблям. В центре палубы натягивали экран, и матросы, сидя на палубе, смотрели «Дерево любви Айдзэн»[✱]«Дерево любви Айдзэн»., «Жизнь Мухомацу»[✱]«Жизнь Мухомацу» или «Кантаро из Ина»[✱]По поводу «Жизни Мухомацу» тут анахронизм, фильм вышел в октябре 1943 года. Более известен римейк этого фильма 1958 года с Мифунэ Тосиро в главной роли, снятый уже на цветную плёнку и получивший «Золотого льва» на Венецианском кинофестивале..

Но сегодня они вживую видели артистов, проделавших долгий путь из самой Японии.

Некоторые матросы и старшины вспоминали женщин, с которыми развлекались на острове Нацусима во время увольнения на берег три месяца назад. Суровые лица палубных старшин и старослужащих разгладились, исчезло выражение, привычное для «построений на палубе».

В тот вечер после поверки, что удивительно, «построения на палубе» не было.

Экипажу раз в три месяца разрешалось увольнение на берег (на остров Нацусима) по сменам — «половиной борта». На корабле личный состав делился на правый и левый борт по службам и званиям. Когда правый борт уходил на берег, левый оставался нести вахту, отсюда и название.

Перед увольнением на палубе выстраивалась очередь к санитарам для медосмотра. Прошедшим осмотр санитары ставили штамп. Вдоль строя шли санитары с коробками, раздавая тюбики с профилактической мазью и презервативы. Это служило своего рода пропуском на берег, который выдавали даже 16-17-летним юнгам.

— Как бы вы ни были популярны, без чехла — ни-ни! — смеялись старшины.

На Нацусиме были публичные дома для офицеров и отдельно для рядового состава. Заведение для матросов представляло собой группу из трех-четырех одноэтажных бараков с входом посередине. Распорядительница, похожая на прожжённую бандершу, выкликала номера очереди. Вызванный брал ботинки в руки и заходил внутрь; выход был с обратной стороны.

Первый опыт музыканта Хаяси случился именно на Нацусиме. Сойдя на берег, он увидел, как толпа матросов куда-то бежит, и вместе с одногодкой, поддавшись стадному чувству, побежал к этим баракам.

Билет стоил одну или две иены. Сначала они думали, что там показывают мандзай или нанива-буси, но в «зале ожидания» сидевший на диване старшина спросил:

— Вы что, в первый раз?

Только тогда они поняли, куда попали. Трук — это фронт. Мысль о том, что смерть может настичь в любой момент, странным образом успокаивала.

Первый сексуальный опыт 19-летнего по японскому счёту (кадзоэдоси, где новорождённому сразу добавляли 1 год) старшего матроса-музыканта Хаяси прошел, по его словам, довольно буднично.

Молодых матросов ругали в любом случае — воспользовались они «пропуском» или нет.

Для членов сборных по сумо, дзюдо и гребле на шлюпках существовало «спортивное увольнение», официально — для тренировок. Поскольку в любой момент мог налететь шквал, все брали с собой подписанные плащ-накидки. Сумоист Кондо Канэо, друг Утиды и Киты, однажды по рассеянности забыл такую накидку в публичном доме.

Вскоре после возвращения на корабль его вызвал командир группы.

— Ты где сегодня был?

— Так точно. Занимался сумо.

— Дурак, я прекрасно знаю, где ты был. Где ты это забыл?

Кондо и подумать не мог, что накидку принесет кто-то из другого дивизиона, ходивший в увольнение по «половине борта» в то же самое заведение.

— Ты хоть знаешь, чья это вещь?

Старший матрос Кондо вытянулся в струнку:

— Так точно! Взята во временное пользование у Его Величества Императора!

— Раз знаешь, пиши объяснительную и неси мне!

Влетело ему тогда крепко.

Как и Утида среди дзюдоистов, сумоист Кондо Канэо был заметной фигурой на корабле. Но в отличие от Утиды, Кондо всем своим видом показывал, что он борец, и со стороны казался высокомерным. За его походку вразвалку и манеру раскачивать плечами начальство его недолюбливало:

— Больно наглый и дерзкий тип.

Из-за этого ему доставалось больше, чем Утиде, но, несмотря на грозный вид, Кондо был добрым парнем и пользовался популярностью у товарищей.

Случилось это несколько позже. Однажды вечером, после поверки, группу Кондо построили на палубе.

Командир дивизиона вышел перед строем и с мрачным лицом произнёс:

— Произошло серьёзное происшествие.

Матросы замерли. Гул вентиляторов казался оглушительным.

На якорной стоянке Трук по ночам соблюдалось полное затемнение. С наступлением сумерек дежурные по дивизионам задраивали иллюминаторы, чтобы свет не пробивался наружу. Но в этот вечер один иллюминатор забыли закрыть, и с другого корабля об этом сообщили.

Объяснив ситуацию, офицер сказал:

— Поскольку это произошло в заведовании нашего дивизиона, виновный находится среди вас. Тот, кто это сделал, пусть выйдет из строя немедленно. Тогда я, возможно, смягчу наказание.

Матросы напряглись. Все понимали: призыв к честности — ловушка, вышедшему не поздоровится. Под сверлящим взглядом офицера ни у кого не хватало духу признаться.

— Ну, чего ждём? Что сделано, то сделано. Лучше признаться самим!

Старшины тоже подгоняли, но строй молчал, опустив головы. Офицер молча буравил их взглядом.

— Ладно. Можете не выходить. Но в качестве наказания с сегодняшнего вечера всему дивизиону запрещается пользоваться корабельной лавкой. И курить тоже.

Услышав это, все побледнели. Для матросов, запертых в железной коробке посреди океана, еда и сон были единственными радостями. Лишиться сладостей из лавки, да еще и курева — это была катастрофа.

И тут Кондо Канэо вышел из строя и сказал, что это он забыл закрыть иллюминатор.

— Ты?

Офицер удивился, не ожидая такого от Кондо, но тут же отрезал:

— Ну конечно. Я так и думал, что это ты.

Строй распустили, оставив только Кондо.

Он вернулся в кубрик нескоро. Избитый так, что не было сил говорить, он буквально вполз на койку и отключился.

— Ну и досталось же мне вчера. Думал, пожертвую собой ради всех, а они: «Ага, попался! Нам давно твоя походка не нравится!» — и давай метелить втроем, — жаловался Кондо на следующий день Нагасаке и Кавасэ из своего расчета.

В ту ночь его били железным ломом № 5, нанеся от 10 до 15 ударов. Даже такому крепышу, как сумоист Кондо, пришлось несладко.

Но в глазах товарищей он стал героем.

На базе Трук увольнение на берег называли «прогулочным десантом». Хоть на «Ямато» и были кондиционеры, тренировки в тропиках выматывали, и экипаж страдал от авитаминоза. Это касалось всех кораблей на Труке, поэтому командование, заботясь о здоровье людей, разрешало сход на берег. Главной целью была профилактика авитаминоза («бери-бери») через ходьбу по земле, отсюда и название[✱]Японский флот знал, что бери-бери вызывается дефицитом витамина B1 (отсюда ячмень в рисе). Но существовало стойкое народное (и военное) поверье, что бери-бери (слабость ног, отеки) лечится также физической активностью и ходьбой по твёрдой земле («заземлением»).. Высаживались на южной стороне острова Нацусима.

На пляже кишмя кишели крабы-скрипачи («манящие крабы»), а над головами летали бесчисленные саланганы (морские стрижи)[✱]Саланганы.. Они были меньше японских ласточек и строили гнёзда из водорослей.

Ступив на твердую землю и идя через пальмовую рощу, моряки пошатывались — вестибулярный аппарат не сразу перестраивался после качки. После долгого сидения в железе запах земли казался невыразимо родным. Хотелось вдыхать его полной грудью и топать босыми ногами по траве — таково было общее чувство.

На острове имелись святилище Трук-дзиндзя и японская школа. На склоне холма, куда вела извилистая дорога, стояло несколько лавок, где продавали авамори (рисовый дистиллят)[✱]авамори., кокосы и кацуобуси (стружка из тунца)[✱]Кацуобуси.. Некоторые покупали кокосы и в свободное время вырезали из них поделки.

Кокосовые пальмы, бананы и папайя на острове имели хозяев и считались собственностью местных жителей, поэтому рвать их без спросу запрещалось.

Самукай Ёсисада, возвращаясь с увольнения с приятелем, не удержался и попытался сорвать гроздь маленьких «обезьяньих» бананов, но их тут же окружили местные дети.

Дети пронзительно кричали, один убежал. Вскоре пришел мужчина, видимо, отец, и стал что-то объяснять жестами. Языка они не понимали, но догадались: хочешь бананы — давай сигареты.

Как назло, оба не курили. Самукай достал из кармана тропической формы носовой платок и жестами предложил обмен. Туземец был недоволен, но сделку принял. Самукай с другом вернулись на корабль с двумя гроздьями бананов.

Бананы были совсем зелёными. Неделю они дозревали в рундуке, и это ожидание было мучительным. Но когда они наконец пожелтели, вкус оказался божественным.

Позже на бананах с острова обнаружили какие-то бактерии, и палубный офицер запретил проносить их на борт. Так матросы лишились одной из радостей.

После войны много говорили об эксплуатации местных и жестокости японских военных на оккупированных территориях, но многие свидетельствуют, что экипаж «Ямато» на Труке держали в ежовых рукавицах.

Конечно, кто-то заводил знакомства с семьями японских поселенцев или местные подружки появлялись, но записей о серьезных конфликтах нет.

Адмирал Ямамото, похоже, редко сходил на берег. Он часто писал письма в Японию, и в одном из них, датированном концом января 1943 года, есть строка:

«С августа сходил на берег всего четыре раза — навестить раненых и на поминальные службы, в остальное время сижу затворником на корабле».

Возможно, на острове его мало что привлекало. На Нацусиме был филиал ресторана «Комацу» из Йокосуки, где Ямамото был завсегдатаем, но нет сведений, что он его посещал. Даже когда офицеры штаба устраивали там банкет, Угаки в дневнике отметил: «Командующий отсутствовал».

Старшина Бандо Садамаса однажды получил от адмирала заказ на изготовление дроби для охотничьего ружья. Адмирал даже торопил его:

— Ну как, готово?

Но на охоту так и не выбрался. По словам вестового Мацуямы, с ружьем на остров пострелять птиц ездил только начальник штаба Угаки.

Ямамото сидел затворником на корабле, играл в сёги с подчиненными и писал стихи-вака. В стихотворении, написанном в декабре 1942 года, есть строки:

Четыре года в море,

Где ревут шторма.

Забыл уже, каковы

Обычаи столицы...

Это песня тоски по дому. В то время Ямамото, запершись на корабле, видимо, чувствовал себя изгнанником.

У левой руки Ямамото не хватало двух пальцев, но Утида, делавший ему массаж, видел и множество шрамов на спине. Это были следы службы со времен русско-японской войны. Годы перегрузок начали сказываться на теле адмирала, которому скоро должно было исполниться шестьдесят.

По сравнению с адмиралом, у Утиды Мицугу возможностей сойти на берег было больше. Дзюдоисты под предлогом тренировок высаживались у храма Трук.

Это было свободнее, чем обычное увольнение, и Утида с товарищами, у которых водились деньги, заходили в дорогие частные рестораны у храма. Он часто ходил с Караки. Утида не пил и не играл, но в остальных развлечениях толк знал.

Именно во время такого увольнения Утида впервые попробовал дуриан.

Дуриан обладает специфическим запахом, но к его густой, маслянистой мякоти быстро привыкаешь. Он считается афродизиаком, и если переесть, может пойти кровь из носу.

— Эй, не кормите дурианом офицеров и старых старшин. Опасно, загрызут! — подшучивал Утида над молодыми вестовыми.

Дурианы, бананы, папайю, ананасы выменивали у островитян. Валютой служили мыло, набедренные повязки (фундоси) и сигареты.

— От каждого дивизиона построить по двое рабочих!

По команде трансляции выделенные матросы собирались на палубе, завтракали, брали бэнто (обед)[✱]Бэнто. и фляги, садились на катера и ехали на остров.

Помимо ежемесячного увольнения, на «Ямато» практиковались рабочие десанты. В основном строили аэродром на острове Харусима или работали на огороде на Нацусиме.

Аэродром на Харусиме строили на случай налётов; местных жителей тоже сгоняли толкать вагонетки.

На Нацусиме был «Огород Ямато». Чтобы восполнить дефицит свежих овощей, расчистили каменистый участок, посадили привезенные из метрополии семена и рассаду: батат, арбузы, дайкон, капусту, огурцы. Листовые овощи из-за жары и почвы росли плохо. Ботва вымахивала огромная, а клубни получались с мизинец.

Вечером возвращались на корабль, уставшие, но довольные тем, что вырвались из рутины.

При высадке на работы строго предупреждали не конфликтовать с местными. На других кораблях прецеденты были.

Например, если на тропинке или у дороги стояли скрещенные палки, это означало место свидания влюбленных, и заходить за этот знак было нельзя.

Случались контакты и с японскими поселенцами.

Сигнальщик Увако Масаёси подружился с семьей Ито из Гуммы. Муж работал кочегаром в котельной береговой базы флота, жена выращивала ананасы.

Супруги Ито жили на Нацусиме больше десяти лет, у них было восемь детей.

Увако Масаёси был маленьким и щуплым. В 18 лет, когда он пришел на медкомиссию добровольцем из глухой деревни в Хиросиме, его забраковали из-за веса — всего 43 кг. Но он остался в пункте приема до конца и умолял:

— Я быстро наберу вес! Пожалуйста, пропустите!

Его настойчивость победила.

Из-за худобы его прозвали «Ароматическая палочка» (cэнко), но в учебном отряде он окреп и поправился.

Он был мягким в общении и любил детей, поэтому дети семьи Ито к нему привязались.

Сходя на берег, он приносил им иголки, мыло, старые журналы, чему супруги Ито были очень рады. Его угощали обедом и чаем. На острове было плохо с водой, Ито собирали дождевую воду в большой бак и фильтровали. Увако даже отдавал им воду из своей фляги.

Возможно, глядя на семейный уют в доме Ито, 21-летний Увако вспоминал свой родной дом.

Многие матросы, видя дым над крышами японских домов на Нацусиме, тосковали по родине. Жизнь поселенцев, выращивающих тростник и ананасы, была нелёгкой, но для оторванных от дома солдат даже простые разговоры родителей с детьми были полны щемящей нежности. В такие моменты они остро чувствовали свою оторванность от нормальной жизни.

Нацусима находился под управлением Японии более 20 лет. Местные понимали по-японски, поэтому чувства чужбины не возникало.

На острове цвели деревья, которые местные называли «атобу». Японцы звали их «южной сакурой». Ствол и цветы напоминали вишню, но эта «сакура» цвела большую часть года и никогда не осыпалась.

Яркое солнце южных морей заставляло забыть, что в Японии уже наступила зима.

Микаса Ицуо из дивизиона противоминной артиллерии сходил на берег всего пару раз. Расчеты главного и противоминного калибров тренировались с утра до вечера, даже на стоянке. После ужина были ночные тренировки.

— Столько тренировались, а когда дошло до дела — всё пошло не так, — с горечью вспоминает Микаса.

Отрабатывали в основном прицеливание и стрельбу. В редкие свободные минуты Микаса наблюдал, как другие ловят рыбу. Раз в месяц, по воскресеньям после ужина, разрешалась рыбалка. Зрелище было грандиозное: 200-300 человек на палубе с удочками. Откуда брали столько удочек — загадка. Крючки делали из гнутых гвоздей, наживка — сардины.

Микасу отец с детства учил не убивать животных без нужды, поэтому он только смотрел. Чаще всего ловилась синяя рыба, которую звали «сира-адзи» (белая ставрида). У мусоропровода (скаппера), куда выбрасывали остатки пищи, вода кипела от рыбы. У гальюнов тоже плавали крупные рыбины. Знатоки со справочниками сортировали улов: это съедобно, это нет.

В вечер рыбалки полагалось пиво. Его пили под сашими из свежепойманной рыбы. Проблема была охладить пиво. Как-то раз привязали бутылки к тросу и опустили на дно. Стали тянуть — вытащили одни горлышки. На глубине бутылки лопались от давления.

Однажды к Микасе подошел старший матрос Уракава Хисао:

— Меня переводят! — радостно сообщил он.

— Куда?

Уракава по секрету рассказал.

Начальник штаба Угаки как-то показал с палубы на мини-подлодку, медленно ползущую по морю, и спросил матросов:

— Ну что, есть смельчаки на такой штуке плавать?

— Так точно! Дайте десять дней на подготовку, и я поплыву, — ответил Уракава.

— Вот как? — Угаки усмехнулся.

Эти сверхмалые подлодки (типов «Кайрю»[✱]«[url=https://en.wikipedia.org/wiki/Kairyū-class_submarine Кайрю]». или «Ко-хётэки»[✱]«Ко-хётэки».) использовались для доставки продовольствия на Гуадалканал.

— Вот меня туда и назначили.

Уракава поспешно собирал вещи.

— Ты там не геройствуй особо, — напутствовал Микаса.

О судьбе Уракавы он больше ничего не слышал.

Микаса видел, как несколько горячих парней покидали «Ямато» таким образом. Они не могли вынести томительного ожидания на южном атолле.

Старший матрос Харада был одним из них. Он ушел в лётную школу (Ёкарэн).

Микаса случайно встретил его под мостом в Курэ, когда вернулся в Японию.

— Ты как здесь?

— Старшина Микаса, нельзя же вечно сидеть сложа руки, — рассмеялся Харада. — Я теперь на «Рэйсэне»[✱]«Рэйсэн». летаю, авиабаза в Ивакуни.

— Ясно. Ну, ты там поосторожнее.

На том и расстались. Что стало с Харадой потом, Микаса не знает.

«Ямато» простоял на Труке больше четырёх месяцев. Хотя корабль был в полной боеготовности, жизнь текла размеренно, как в порту приписки: от «подъёма» до отбоя. Ожидание затянулось. Позже, сравнивая это время с жестокими боями, экипаж называл стоянку на Труке «пасторальной эпохой» или просто скукой.

Главным развлечением в череде тренировок была еда.

Камбуз для офицеров и мичманов был слева, для матросов — справа на верхней палубе.

На камбузе стояло шесть огромных паровых котлов для риса (на 6 то/108 л каждый), два таких же котла для гарнира и один котёл поменьше (на 2 то) для варки каши больным. В одном котле готовили на 500 человек.

Имелись две холодильные камеры для овощей и две для мяса (около 10 кв. м каждая, температура -10°C). Были также две камеры для свежих овощей (побольше) и две для рыбы.

Площадь и оборудование камбуза, рассчитанного на 2500 человек, поражали интендантов, переведённых с других кораблей.

Ассортимент в холодильниках был богатым. Рыба: скумбрия, ставрида, сардины, камбала, сельдь, сайра, форель, лакедра, рыба-сабля, тунец. Поскольку жарить рыбу долго, ее чаще варили.

Мясо: свинина, говядина, курятина, а также крольчатина и китовое мясо.

Калорийность рациона составляла 2800-3000 ккал. Основной продукт — рис с ячменем (70/30), 6 го (около 900 г) на человека. Овощей полагалось 300 г, мяса — 180 г, рыбы — 150 г.

Прием пищи: 7:00, 11:30, 17:00. Посуда алюминиевая: миска для риса, миска для супа, тарелка для второго, кружка.

Меню повторялось каждые 10 дней. Например, в воскресенье:

Завтрак:

Мисо-суп (лук, пекинская капуста, мисо)

Гарнир (морская капуста, цукудани — рыба в соевом соусе)

Соленья (дайкон)

Рис с ячменем

Обед:

Лакедра в соусе тэрияки

Варёная фасоль

Прозрачный суп (лакедра, лук, капуста)

Соленья (баклажаны)

Рис

Ужин:

Салат с ветчиной (ветчина, картофель, морковь, лук, горошек, консервированные мандарины)

Бифштек по-флотски (тушеная говядина с картофелем, морковью, луком, капустой)

Фрукты (яблоки)

Соленья (капуста)

Рис

По меркам воюющей Японии это было неслыханное изобилие. На ужин давали тэмпуру, карри, китайское рагу. Неудивительно, что все ветераны «Ямато» в один голос хвалят кормёжку.

Ужин, поданный Цудзи Масанобу, который адъютант назвал «особым», возможно, был обычным ужином штаба, а слова про «особый случай» были просто вежливой уловкой.

Интендант Маруно Сёхати, служивший на «Ямато» с достройки, был призывником 1940 года из Вакаямы. После учебки он попал на линкор «Исэ». Тогда говорили: «На линкоры идут тугодумы, шустрые — на эсминцы и крейсера».

«Чем на „Исэ“ служить, лучше в учебке удавиться» — пели тогда. Дедовщина на «Исэ» была жуткая. «Палкой духа» для молодого кока служила огромная лопатка для риса. Мыть рис, разделывать рыбу и мясо, выносить отходы, драить палубу, таскать продукты в холодильник — и так весь день, получая тумаки отовсюду, в грязном фартуке и босиком.

Вахта на камбузе — раз в четыре дня, подъем в 4 утра. Но новичок должен был встать раньше «старого» матроса 3-го класса (своего непосредственного начальника) и подготовить все к готовке.

Но чтобы сварить рис, нужен пар из котельной. А чтобы помыть всё — вода от насосов. Если механики не дадут пар и воду, камбуз встанет. Поэтому молодой кок должен был задобрить старослужащих из электромеханической БЧ. Это подношение на флотском жаргоне называли „ирокэ“ (букв. „обаяние“, здесь — взятка или „смазка“).

— Механики сидят в самом низу. У главного парового клапана спит дежурный старослужащий. Будишь его: «Прошу прощения, дайте пару, пожалуйста». Он сонный, злой. Чтобы он открыл вентиль, суешь ему мешок из парусины с консервами или сахаром. Без «смазки» пару не дадут, хоть тресни, — рассказывает Мидзутани Мунэясу, служивший коком в одно время с Маруно.

Маруно прослужил на «Исэ» полгода и в апреле 1941 года был переведен в формируемый экипаж «Ямато» 22-летним матросом-интендантом 3-го класса.

Сын как-то сказал ему:

— Пап, так ты кашеваром был?

Но Маруно гордится своей службой.

У коков были свои привилегии. Мясо получше (вырезка), рис повкуснее (со дна котла, но не самый низ, а слой в 10 см от края — там ячмень всплывает, рис остается). Есть можно было в любое время. Став «старым» матросом 3-го класса, он мог жарить себе тэмпуру.

Кстати, любимым блюдом экипажа была тэмпура, затем карри и сукияки.

Тэмпуру делали раз в 10 дней, и это была каторга. Начинали готовить сразу после обеда. Жарили в электрических котлах, но они грели слабо, дело шло медленно. Чтобы кляр хрустел, добавляли листья растений. Представьте: нажарить тэмпуры на 2500 человек! Коки, покрытые мукой и потом, жарили без передышки.

Изобилие продуктов на «Ямато» было очевидным, но иногда их становилось слишком много.

На флоте слово «инвентаризация» (проверка) священно. Людей, оружие, одежду считали дотошно. Ничего не должно быть лишним или недостающим. Особенно боялись проверки обмундирования: от шляпной коробки до ленточки — все 60 предметов должны быть на месте. Потерял капюшон в бою — неси новый или пиши объяснительную и готовься к побоям.

Дважды в год проводилась финансовая ревизия. Перед ней, чтобы подогнать остатки под отчетность, лишний ячмень со склада выбрасывали в море. Это тоже была работа интендантов — скрыть излишки, чтобы не урезали паек в будущем.

Перед ревизией Маруно и другие ночами выбрасывали ячмень. В Японии уже голодали. Их учили, что за выброшенный рис можно ослепнуть. Совесть мучила, но приказ есть приказ. Страшнее было попасться вахтенному офицеру.

Маруно крадучись тащил мешок к мусоропроводу. Мешок надо было вернуть пустым, поэтому высыпали только зерно.

«Прямо ниндзя какой-то», — думал он.

Мусоропровод называли «скаппер». Так же звали обжор: «Ну ты и скаппер!».

Отходы выбрасывали через скаппер каждую ночь. В походе это делали строго по правилам, чтобы не демаскировать флот мусором. Очистки и объедки сначала варили в котле, чтобы они напитались водой и утонули. Многие коки обжигались при этом.

На стоянке у скаппера интенданты ловили рыбу. Свежее сашими было еще одной привилегией.

На флоте было слово «гимбай» (серебряная муха) — воровство продуктов.

Взятка механикам — это «гимбай» чужими руками. Для матросов украсть еду у коков было спортом и кайфом.

Когда на Трук приходил транспорт с провизией, на погрузку сгоняли всех. Это был звездный час для «гимбая»: сахар, фрукты, консервы, тофу исчезали мгновенно.

— Голодными мы были, но еда водилась, — говорит ремонтник Фукумото Кадзухиро.

Молодые матросы вроде Фукумото по очереди пробирались на продовольственный склад. Воровали картошку, лук. Лук тонко резали, поливали украденным соевым соусом — деликатес! Для желудков, измученных тропической жарой, это было то, что надо. Ночью водонепроницаемые двери закрыты, но можно пролезть через лаз в комингсе (вероятно, имеется в виду лаз для шлангов или вентиляции, либо аварийный люк). Главное — не попасться интендантам. Принесешь добычу — «деды» довольны, и тебе перепадет.

— Не умеешь «гимбаить» — не солдат. А если принесешь говядину — старшины тебя на руках носить будут, — вспоминает Фукумото.

Говядину жарили в кубрике на шести свечках в тазике для умывания.

Тех, кто умудрялся украсть мясо, уважительно называли «гимбай-тё» (начальник по воровству). К таким старшины относились мягче, и даже «палкой духа» били не так сильно.

Приближался конец года. На Труке стояла жара, небо сияло синевой.

29 декабря на юте под тентом устроили мотицуки — приготовление ритуальных рисовых лепешек моти[✱]моти. к Новому году.

Главными действующими лицами были силачи: дзюдоисты Утиды, сумоисты и гребцы.

Посмотреть на их слаженную работу пришли адмирал Ямамото и начальник штаба Угаки.

Утида переворачивал горячий рис в ступе быстро и ловко, заслужив аплодисменты.

Наделали много моти: и для подношений (кагами-моти), и обычных. Свежие мягкие лепешки с редькой и сладкой пастой попробовал и адмирал.

Готовые моти быстро сохнут, поэтому их сразу несли в морозилку, чтобы сохранить для новогоднего супа дзони.

Но пока их несли с самой верхней палубы на верхнюю, где был камбуз, на пути возникали мастера «гимбая». На каждом углу стояли часовые-интенданты, но моти всё равно исчезали. Говорили, что нужны часовые для охраны часовых.

Вечером адмирал спросил Утиду:

— У тебя дома, часом, не моти делали?

— Нет. Наоборот, железо ковали.

— Железо?

— Я ж говорил, кузнецы мы.

— А где ты так ловко научился рис переворачивать? — восхитился адмирал.

— В детстве к нам ходили бродячие артисты, делали трюки с моти. Я любил смотреть и запомнил.

— Трюкачи с моти? Интересно...

Адмирал очень заинтересовался.

Голова адмирала за время стоянки на Труке стала совсем седой.

В каютах адмирала и командира поставили кагами-моти, у трапа — сосну кадомацу.

Но 31 декабря в Токио, во дворце, начальники генштабов армии и флота Сугияма[✱]Сугияма Хадзимэ. и Нагано в присутствии Императора приняли решение об эвакуации с Гуадалканала. До Ямамото дошла весть, что Император лично молился в храме Исэ[✱]храме Исэ..

«Услышав о том, что Его Величество лично молился в Исэ, я трепещу от страха и стыжусь своей неверности, от которой волосы мои побелели за одну ночь», — писал Ямамото в конце года.

В новогоднюю ночь лавку открыли, и была дана команда: «Экипажу разрешено спиртное».

— Хочу на передовую! Хочу умереть красиво! — кричали захмелевшие с непривычки матросы. Некоторые плакали.

Расстелили циновки, уселись в кружок. Бутылки саке и пива пустели одна за другой. Чины были забыты.

Разве флот нам не постыл?

Чашка — железяка,

Палки — бамбук.

Мы ж не Будды на алтаре,

Чтоб одной миской риса жить!

Ох, тоска-печаль!

Пели хором, громко. Новички и «старики» смотрели друг на друга и беспричинно смеялись. Смех сотрясал их тела.

Наступил февраль.

«Ямато» стоял на Труке уже больше пяти месяцев.

Эвакуация Гуадалканала получила название операция «Кэ». 1, 4 и 7 февраля эсминцы (всего 58 вымпелов) подходили к острову. Под ударами авиации противника один эсминец погиб, два были повреждены, но удалось вывезти 10 665 человек. Остров был оставлен. Японские вооружённые силы потеряли там 28 000 человек убитыми и умершими от болезней, 893 самолета, 2362 лётчика и 24 корабля.

После Мидуэя инициатива перешла к США, и сдача Гуадалканала ускорила падение империи.

От Перл-Харбора до начала битвы за Гуадалканал американский флот был неопытен, и японцы часто побеждали за счет выучки. Американцы считали, что Японии следовало бросить «Ямато» в бой на раннем этапе.

Но Ямамото не решился. Возможно, обжегшись на Мидуэе, он стал слишком осторожен. Сказывалась и скорость «Ямато» — 27 узлов.

Флот обычно жертвовал броней ради скорости, но «Ямато» строили по другой концепции — как неуязвимую крепость для линейного боя.

Однако после Перл-Харбора стратегия США изменилась: море стали контролировать авианосцы.

В боях за Гуадалканал Ямамото использовал быстрые эсминцы отчасти потому, что «Ямато» был медленнее их на 5 узлов.

Вопреки желаниям Ямамото, за время его пребывания на «Ямато» переломить ход войны не удалось. 30 ноября 1942 года он писал Хори Тэйкити:

«Прошел год войны. Мы дали им такую фору (гандикап), и теперь меня гложет тревога, что нас постепенно перемалывают».

Его пророчество о закате эры линкоров сбылось, но ирония судьбы заключалась в том, что у Японии не оставалось другой опоры, кроме этих самых линкоров.

Сидя затворником на «Ямато», Ямамото мрачно смотрел в будущее.

Осенью на «Ямато» сменился старпом и часть экипажа. В августе прибыл второй командир — Мацуда Тиаки[✱]Мацуда Тиаки.. Но корабль по-прежнему неподвижно стоял в лагуне, огороженный сетями, превратившись в остров с адмиральским флагом[✱]Ещё раз поясняется название главы..

11 февраля 1943 года, ровно через год после переноса флага на «Ямато», штаб Объединённого флота переехал на «Мусаси».

Слухи об этом ходили уже несколько дней.

Фудзимура Тэйдзи, наводчик зенитного орудия, служивший вестовым в кают-компании, однажды уговорил вестового адмирала дать ему примерить китель Ямамото, пока тот его гладил. Он смотрелся в зеркало, сияя от счастья.

Нагасака Китару вспоминал ночную ванну в адмиральской каюте, а Такахаси Хирому — спящего усталого адмирала с книгой о Кусуноки Масасигэ.

У каждого матроса остались свои воспоминания. Целый год они жили на одном корабле с командующим. Он всегда отвечал на их приветствия. Это рождало чувство близости и уважения.

Маруно Сёхати грустил, что больше не услышит оркестр за обедом.

Офицеры штаба и оркестр Хаяси перебрались на «Мусаси» заранее.

Экипаж, как и год назад, выстроился на самой верхней палубе. Адмирал и начальник штаба Угаки спустились по трапу, козыряя матросам.

Утиде показалось, что спина уходящего адмирала ссутулилась еще сильнее.

За несколько дней до этого, прощаясь, адмирал подарил Утиде свиток с каллиграфией («тягакэ») и кортик.

— Спасибо тебе за все, — сказал он.

На ножнах кортика было выгравировано «Исороку». Этот кортик позже сыграет роковую роль в судьбе Утиды, но тогда он этого не знал и просто молча провожал адмирала взглядом.

Белый катер отвалил от борта «Ямато» и заскользил по зеркальной глади к «Мусаси».

Флаг на мачте «Ямато» пополз вниз, а на мачте «Мусаси» взвился адмиральский штандарт.

С борта «Мусаси» донеслись звуки марша «Уми юкаба», исполняемого оркестром.