Книга первая: Писатель, не способный писать, обречён

— Это дисграфия. Довольно необычно, — сказал доктор, повернувшись ко мне. Это был добродушный доктор, слегка полноватый, с редеющими волосами и в очках.

— Дислексия — это расстройство чтения. И вы писать не можете.

— А, да.

«Ну, не то чтобы я совсем писать не могу», протянул я.

— Я не могу писать длинные предложения.

Со стороны могло показаться, что я способен, но на деле был настолько потрясён, что потерял связь с реальностью. Я и без того устал после кучи обследований, включая МРТ и тестов на когнитивные функции.

После падения с моста я ударился головой и попал в больницу.

Голову я рассёк, ещё и кровь пошла, потому рана была серьёзной, но хоть череп не пробил. Я подумал, что ничего страшного не случилось... Но вот стал делать наброски для нового сюжета, пока лежал в больнице, и понял.

Я не могу писать длинные предложения.

Даже не дойдя до сотни символом, я просто терял чувство ритма. А вместе с ним и весь смысл предложений. Даже перечитывание не помогало.

Доктор промычал и откашлялся:

— Я сказал дислексия, но это не совсем так. Обычно это психологическое расстройство или нарушение работы мозга, но это не врождённое и развилось не на ранних этапах жизни... Что довольно редко. Я слышал лишь об одном таком случае.

— Это... А как... Это лечится?

— Да, это редкий случай. Анализы не показали кровоизлияния в мозг... Потому лекарствами или операцией это не вылечить. Потому давайте просто подождём и посмотрим. Возможно всё решится само собой.

— А может и не решиться?

— Ну, в повседневной жизни не обязательно писать длинные тексты.

Не было бы счастья, да несчастье помогло... Вроде и утешение, но из моего горла вырвался отчаянный крик:

— Я писатель!

Это вопрос жизни и смерти!

— А, подождите-ка. Может всё же можно что-то сделать, доктор!

Я писатель на полную ставку, и если не могу писать, то становлюсь безработным.

— Дзюро-кун... — позади прозвучал обеспокоенный голос, мне на плечо положили руку.

Это была Хисаме-семпай.

Я глубоко вдохнул. Благодаря тому, что она оказалась рядом и даже пошла со мной в больницу, я смог остаться спокойным.

— Хисаме-семпай, всё в порядке. Я успокоился, — доктор с сочувствующим видом поправил очки.

— А. Тебе нужна реабилитация функций мозга, стоит попробовать много всего, стимулировать твой мозг. Игры, головоломки. Попробуй выучить что-то новое. Это может ускорить выздоровление.

— Спасибо, семпай. И спасибо, что навещаешь каждый день.

Вернувшись на больничную кровать, я сел и поблагодарил её.

— Твоя вежливость сбивает меня с толку, — сев на стул рядом с кроватью, она мягко посмотрела на меня. Слегка горькая мягкая улыбка.

— Не переживай. Думаю, я тоже отчасти виновата в твоём падении.

— Нет, это я под ноги не смотрел...

Я удивился нашей встрече, обернулся и потерял равновесие. Из-за того, что был пьян, а руки были в карманах, не смог смягчить падение.

В итоге загремел в больницу, но это точно не вина семпай.

Что важнее... Нет, тут не так уж и просто разобраться... Но мне есть что обсудить с семпай.

«Где ты была?»

«Почему внезапно перестала выходить на связь?»

«Ты пишешь... Следующую книгу?»

Я велел себе успокоиться. Мне хотелось задать кучу вопросов, но спешить было некуда. И я не был уверен, можно ли задавать последний вопрос.

Сайдзё Хисаме была на год старше меня.

Она была интеллигентной, щёки гладкие, как фарфор. Высокая точно модель в белом вязаном свитере с высоким воротником. Было с первого взгляда ясно, что у неё отличная фигура.

«Красавица из библиотеки», предмет всеобщего восхищения, теперь в свои двадцать один обладала более пленительным обаянием.

Заходящее солнце проникало через щель в шторах. Слабо разливавшийся свет открывал дверь воспоминаний.

— Прямо как в старшей школе, — проговорила семпай. Похоже мы думали об одном и том же.

Библиотека и моя комната. Оставаясь наедине после уроков, мы страстно обсуждали романы. Спорили о любимых авторах, обменивались теориями о писательском мастерстве, придумывали идеи и записывали в блокноты, изучали тенденции в области присуждения премий молодым писателям, а иногда неистово спорили, обсуждая ошибки в написанных текстах...

Воспоминания о тех днях, когда мы следовали за нашими мечтами.

— Ещё раз: давно не виделись, Хисаме-семпай. Целых два года...

Два года. Семпай, которая должна была дебютировать раньше меня, внезапно исчезла.

— ... Ага, — коротко кивнула она и замолчала.

Я ждал. Мне хотелось заставить её рассказать обо всём. Но похоже, что она сама собиралась это сделать.

И вот алые губы семпай раскрылись...

— Я пришла тебя навестить, Дзюро! Я принесла пирожные с кремом из Эндо, будь благодарен... А, гостья?..

Посмотрев на Ойстер-сенсей, ворвавшуюся в палату, семпай замолчала.

Увидев её, Ойстер-сенсей неловко сказала: «Дзюро, позже увидимся...» — и удалилась в коридор.

Она из тех, кому неудобно общаться с теми, кого встретила впервые...

— Я пойду, Дзюро-кун.

Волшебная атмосфера пропала. Семпай встала и покинула палату. Под конец она сказала утешительные «до завтра».

Я сердито посмотрел на Ойстер-сенсей. Эта дурочка робко вошла внутрь и угрюмо стала жаловаться.

— Что за хмурое лицо, ты радоваться должен. Твоя лучшая подруга Аситаба-тян пришла.

— Лучшая... Подруга?..

— Ты чего такой растерянный? Мы же давно дружим!

— Дру... Жим?..

— И-издеваться вздумал?! Так значит?!

Она замахнулась и стала меня бить. Больно, завязывай.

Я согласен простить тебя за то, что ты настроение испортила.

Тут раздался кашель.

Ещё недавно стоявшая незаметно женщина с волчьей стрижкой оказалась позади Ойстер-сенсей. Она мягко вмешалась:

— Это, в больнице надо соблюдать тишину.

— А, да. Тин-сан.

— Арима-сенсей. Я удивилась, узнав о вашей травме. Как вы себя чувствуете?

Тин Мирей-сан с моего дебюта была моим редактором. И она коллега иллюстратора Ойстер-сенсей. Она пришла навестить меня как представитель издательства. Всегда безупречно одетая бизнес-леди. Красивая женщина лет двадцати пяти родом из Тайваня.

— Сенсей, простите за бестактность, но если ваша работа задержится, пожалуйста, известите меня об этом... — виновато сказала Тин-сан, а я вздохнул.

Не имею я права жаловаться редактору. Мне всё равно придётся сообщить о том, что я больше не могу писать.

Поднявшись на кровати, я обо всём рассказал Тин-сан.

Я больше не могу писать длинные тексты. Я могу писать короткие письма, но о написании романов не может быть и речи.

— Так что на какое-то время придётся отказаться от писательской карьеры... Простой сюжет я могу придумать... Но это всё, простите.

Вообще даже мои навыки построения сюжета оставляют желать лучшего. Писатели по-разному строят структуру произведения, но я обычно расписываю всё в деталях. Я никогда не делал это в пару простых предложений.

— Вы не обязаны извиняться. Все могут пострадать. Сейчас отдыхайте и поправляйтесь. Я расскажу обо всём в редакции, — поддержала меня Тин-сан. А потом нахмурилась.

С болью на лице она сухо сказала:

— Однако, Арима-сенсей... Если в серии будет значительный перерыв, выпустить заключительный том «Кровавой земли» станет сложнее. Мне правда жаль, но возможно прозвучит мнение о закрытии после первого тома.

— ... Да. Я готов к этому.

Я до крови сжал кулаки под одеялом.

Это был первый том серии, которую сразу же отменили из-за низких продаж. Мне сказали, что следующий том будет последним, но похоже мне не придётся силой выжимать из себя мотивацию.

Честно говоря, стало легче. А потом меня накрыло чувство потери и неудачи.

... Сколько бы раз ни переживал, я никогда не привыкну к отмене.

Обидно. Тяжело, будто камнем на желудок надавили.

... Ещё одна зарубка в списке отменённых серий.

... Даже если поправлюсь, тираж моей следующей книги сократят. Продаваться она будет всё хуже.

... Будет труднее получить одобрение на совещаниях редакции. Возможно до следующей публикации пройдут годы.

... И это только если я поправлюсь. А вот поправлюсь ли я?

Мысли становились всё мрачнее. Психологическое состояние становилось только хуже.

... Эх, чёрт. Только я осуществил мечту стать писателем.

... Сомнительно, что я на свои гонорары год продержусь. Смогу ли я и дальше жить самостоятельно?

Перед глазами начало темнеть.

— Всё будет хорошо, Дзюро.

Раздался жизнерадостный голос. А потом маленькая рука легла мне на голову.

Я поднял голову и увидел улыбку Ойстер-сенсей.

— Ведь я рядом.

— ... Сугаки.

Я случайно обратился к ней по имени, а не по псевдониму.

Да. Моя самая продолжительная серия та, над которой я работал вместе с ней.

Такая нежная улыбка. Впервые со времени нашей встречи она напоминает ангела. Если популярный иллюстратор Ойстерп-сенсей проиллюстрирует мою работу, у меня появится шанс на будущее...

— За зарплату не переживай. Через год ты всё равно будешь жить как мой раб. Я приготовлю для тебя ошейник.

— А?

О чём это она?

Заметив мой подозрительный взгляд, она спросила: «Ты забыл, Дзюро?»

— Если за год не станешь художником не хуже меня, то станешь хоть рабом, хоть тушёной камбалой. Ты сам так заявил.

— Т-ты вообще слышала, что со мной? Мне сейчас не до того.

— Ты не можешь писать романы, и теперь надо пройти реабилитацию? Потому вполне можешь рисовать до тех пор, пока не поправишься. Раз уж забились, только рисовать и остаётся. Рисование иллюстраций — настоящее стимулирование мозга.

Нет.

Нет, нет, нет. Хотя врач и говорил заняться чем-то другим.

— Ха-ха, ты же не серьёзно... — я пытался скрыть, что мой голос дрожит.

— Я никогда не забуду ту ночь, Дзюро, — Ойстер-сенсей улыбалась, но в глазах была жажда убийства. — Ты назвал меня сисястым монстром.

— А такое было?!

Может... И было... Когда мы ссорились... Но она мне говорила «рожа уголовная»! Мы квиты!

— Господин Ариса, сексуальные домогательства запрещены, — обвиняющий взгляд Тин-сан пронзил меня. Мне хотелось что-то сказать, но явно не в ситуации двое против одного.

Я покорно поклонился.

— П-прости.

— Хм.

Ойстер-сенсей выставила грудь, и её футболка натянулась.

Если учитывать её миниатюрную фигуру, груди у неё просто гигантские.

Тин-сан, искоса посмотрела на них и пробормотала: «... Даже для женщины такой размер бросается в глаза, потому могу вас понять».