Глава 3: Королевская столица в огне

I

Солнце заходило, обрамляя золотом горизонт на западе.

Чистое прозрачное небо всё больше погружалось в голубизну, и обтекаемый этой голубизной табун лошадей, прерывая линию горизонта, возвращался в своё жилище. Эта равнина шелестела, окрашенная золотисто-коричневым цветом из-за колосьев пшеницы и плодов апельсинов, а вершины гор, протянувшиеся цепью далеко на восток и север, отражали заходящее солнце отблеском на тысячелетнем снегу и отбрасывали световые волны цвета радуги в поле зрения человека, который шёл по пути. Путники и лошади шли пешим шагом по дороге, обсаженной рядом деревьев вяза, плосковеточника и тополя. При этом они спешили прибыть в столицу Экбатану до закрытия ворот замка.

…Обычно осенние вечера в Парсе были такими. Однако сейчас из-за пущенного огня хлебное поле было затянуто чёрным дымом, на дороге штабелями лежали трупы зверски убитых крестьян, а воздух переполнял запах крови.

После крупного поражения при Атропатене столица королевства Парс, Экбатана, оказалась осаждена армией Лузитании.

Экбатана была не просто столицей королевства Парс, а самым важным транзитным пунктом Континентальной Дороги, которая проходила через огромный материк с востока на запад. Из разных стран собирались торговые караваны, которые везли самые различные товары: шёлк, гончарные и фарфоро-фаянсовые изделия, бумагу и чай из Серики; нефрит и рубины из княжества Фаргар[✱]В оригинале ファルハール (Фархар): по всей видимости, название позаимствовано у города Пархар, что в Таджикистане. Современный Пархар, на месте которого локализуется средневековый город Паргар, упоминается в источниках, начиная с XVII века в форме перс. «فارخر»‎ (Фāрхар). В «Шахнаме» Фирдоуси топоним «Фаргар» упоминается в связи с событиями, происходившими во времена туранского царя Афрасиаба., лошадей из королевства Туран, слоновую кость, изделия из кожи и бронзовые сосуды из Синдуры, оливковое масло, овечью шерсть и вино из королевства Марьям, ковры из королевства Миср, — и энтузиазм к торговле бил через край.

Люди, кони, верблюды, ослы ходили взад и вперёд по мостовой под смесь нескольких десятков языков, помимо парсианского — официального языка Континентальной Дороги. В трактире красавицы из каждого государства — златовласые женщины из Марьяма и черноволосые женщины из Синдуры — состязались в красоте и обходили гостей, наливая в их рюмки алкоголь, которым славились разные страны. Фокусники из Серики, цирковые наездники из Синдуры, маги из Мисра радовали людей искусными выступлениями, а музыканты из Фаргара играли на флейтах. И Экбатана процветала таким образом целых триста лет.

Но сейчас поток приезжих прекратился, король Андрагор отсутствовал на троне, и Экбатану окутал туман тревоги.

Крепостная стена Экбатаны простиралась на 1,6 фарсангов[✱]≈8 км (Прим. авт.) с востока на запад и на 1,2 фарсанга[✱]≈6 км (Прим. авт.) с юга на север, составляла 12 газов[✱]≈12 м (Прим. авт.) в высоту и 7 газов[✱]≈7 м (Прим. авт.) в ширину в верхней части. Ворота замка в девяти местах были защищены двойными железными дверями. Стена осталась полностью непоколебимой, даже когда большая армия Мисра осадила её в прошлом году.

— Но тогда в замке был король Андрагор. А сейчас…

Несмотря на присутствие двух марзбанов — Саама и Гаршасфа, — местонахождение короля оставалось неизвестным, и тревога обитателей замка, которые были ниже королевы Тахмины по положению, только повышалась.

Неожиданно произошло нечто странное. К командиру лузитанской армии, окружавшей замок, под защитой примерно десяти солдат, подъехала коляска без крыши. В ней, помимо кучера, ехали ещё двое. Когда парсианская армия наконец различила под темневшим небом высокую фигуру, она встревожилась.

Это был один из марзбанов Парса, Шапур. Его шея была дважды обтянута толстыми ремнями, а оба запястья — связаны ремнями за спиной. Всё его тело было испачкано в крови и грязи — в частности, на шее и правом боку были глубокие раны, а сочившаяся из-под повязки кровь моментально растекалась всё дальше. Солдаты Парса, потеряв дар речи, смотрели на фигуру широко прославленного марзбана, которая внушала горечь.

— Послушайте, иноверцы из замка, не ведающие страха пред богом! — Когда загремел громкий голос, говоривший на парсианском языке с сильным акцентом, солдаты с крепостной стены сосредоточили своё внимание на коротышке в чёрном одеянии, который стоял рядом с Шапуром. — Я Боден, духовник, что служит единственному истинному богу Иалдаботу, архиепископ и инквизитор. Я пришёл сюда, чтобы донести до вас, иноверцев, волю божию. И донесу я её с помощью плоти этих неверных.

Боден обратил на тяжело раненных воинов Парса поистине жестокий взгляд.

— Для начала я отрублю ему мизинец на левой ноге. — Послышался звук облизывания губ. — Затем безымянный палец, затем средний… Когда покончу с левой ногой, за ней последует правая. А потом будут руки. Я покажу вам, иноверцы в замке, конец жизненного пути того, кто противится богу.

Парсианские солдаты, стоявшие у стен замка, на чём свет стоит ругали жестокость архиепископа, но Бодена разозлил возглас ужаса, раздавшийся в кругу его союзников. Он был тихим, но всё же слышался отчётливо.

— Ты заслуживаешь кары! — Архиепископ обвёл взглядом ряды союзников и, выпятив грудь в чёрном облачении, будто в ответ на критику, закричал на лузитанском языке: — Это иноверец. Слуга дьявола, который не поклоняется единственному истинному богу Иалдаботу, проклятый зверь, который отвернулся от света и вырос во тьме. Чтобы бог помиловал вас, иноверцы, обратитесь к нему!

В этот миг глаза марзбана, выпачканного в крови и грязи, блеснули, и он заговорил.

— Не тебе разглагольствовать о моей вере, — выплюнул Шапур. Он не понимал лузитанского языка, но, глядя на безобразное поведение архиепископа, можно было догадаться, о чём тот говорил. — Убивай, живо. Я лучше пойду в ад или ещё куда угодно, чем приму помощь от твоего бога. И буду оттуда смотреть, как вашу страну и вашего бога загрызает до смерти собственная жестокость.

Архиепископ подпрыгнул и тростью в руке со всей силы ударил Шапура по губам. С неприятным звуком губы рассеклись, вылетели передние зубы и брызнула кровь.

— Проклятый иноверец! Ты заслуживаешь кары.

Громко бранясь, архиепископ нанёс второй удар по лицу — и трость сломалась. Шапур, чьи скулы с большой вероятностью тоже сломались, открыл окрашенный красным рот и закричал громче:

— Люди Экбатаны! Если я вам дорог, застрелите меня из лука. Ведь меня не спасти. Я предпочту умереть от стрелы союзников, чем быть замученным лузитанскими варварами.

Он не смог договорить до конца. Архиепископ с криком подпрыгнул, и к ним подбежали два солдата лузитанской армии. Один из них вонзил меч Шапуру в бедро, а второй, замахнувшись, ударил его кнутом. Со стен Экбатаны послышались крики гнева и сочувствия, но казалось, что нет никакого способа спасти бедного храбреца.

Тут до слуха людей донеслось резкое жужжание. И парсианцы, и лузитанцы увидели стрелу, которая прилетела с крепостной стены Экбатаны и, вонзившись Шапуру промеж глаз, навсегда избавила того от мучений.

Раздались стоны. Чтобы натянуть тетиву и пустить стрелу с такого расстояния между крепостной стеной и Шапуром, обеспечив ему мгновенную смерть, требовалась страшная сила. С позиции лузитанской армии, целясь в силуэт, стоявший в углу стены, полетело около десяти стрел, но ни одна стрела не то что не попала в цель, а даже не долетела до стены.

Взгляды людей сосредоточились на одной точке, и поднялся шум похвалы и любопытства. Стрелу со стены пустил молодой человек. Это был не солдат в доспехах. Он держал в руке лук и носил на поясе меч, но был похож на путешественника из-за того, что на голове его была шляпа с вышивкой, а на его одежде также имелась вышивка. К его ногам был прислонён уд. Два солдата быстрой походкой подошли к молодому человеку и обратились к нему:

— Её Величество зовёт вас. Она желает по достоинству наградить человека, который избавил храброго Шапура от мук.

— О… Она не желает призвать меня к ответу за убийство? — голос молодого мужчины прозвучал с лёгким сарказмом.

II

В перерыве между аудиенциями королева Тахмина ждала безымянного искусного лучника. По обе стороны трона ожидали оставшиеся в столице сановники: премьер-министр Хусраб, а также марзбаны Гаршасф и Саам.

Королева выглядела не то что моложе своих тридцати шести лет — напротив, она была настолько красива, что определить её возраст было попросту невозможно. Драгоценности и шелка, украшавшие её, словно позволяли чёрным волосам, чёрным глазам и коже цвета слоновой кости сиять ещё ярче.

На ковре, расстеленном в десяти газах от трона, почтительно преклонил колено молодой человек, и королева с большим интересом посмотрела на него.

— Как ваше имя?

— Меня зовут Гив, Ваше Величество. Я странствующий музыкант.

На вид молодому человеку, назвавшемуся Гивом, было двадцать два — двадцать три года. Волосы его были густого пурпурно-красного цвета, а глаза — тёмно-синего. Он был высок, а его телосложение, которое казалось даже изящным, и тонкая красота вызвали восхищённые перешёптывания среди придворных дам — но в выражении лица, с которым он в ответ смотрел на королеву, чувствовалась смелость, граничащая с дерзостью. Он не походил на человека, который просто скитался по миру, зарабатывая себе на жизнь музыкой. Королева слегка наклонила голову набок, и свет лампы, будто в ответ на это, покачнулся.

— Если вы называете себя странствующим музыкантом, что вы умеете?

— Я играю на уде, Ваше Величество. Кроме того, я играю на флейте, пою, слагаю стихи и танцую. Также хорошо играю на барбаде[✱] В оригинале 竪琴 tategoto, что по-японски означает «арфа». Читается как バルバド barubado, что отсылает к имени персидского музыканта Барбада Мервези, в честь которого назван барбат — струнный щипковый плекторный инструмент. Вероятно, здесь автор назвал в честь данного музыканта именно разновидность арфы., — без тени скромности заявил тот. — Заодно хотелось бы заметить, что я владею луком, мечом и копьём лучше большинства людей.

Марзбан Саам нахмурил брови, Гаршасф издал глубокий издевательский смех. Можно было сказать, что в присутствии неустрашимых марданов эти слова звучали громко.

— Я видела с западной башни ваше владение луком. Благодарю за то, что вы избавили верного Шапура от мучений.

— Я весьма тронут. — Несмотря на свои слова, молодой человек посмотрел в ответ на королеву взглядом, в котором явственно читалась надежда на что-то, помимо слов благодарности.

Это выглядело как обожание или же страстная жажда чего-то. Подобную эмоцию, которую с особенной лёгкостью испытывали молодые мужчины, вызывала неописуемо чарующая красота королевы Тахмины, и та сама привыкла к её проявлениям. Но на самом деле это было не так. Этот взгляд, пусть и дерзкий, оценивал королеву целой страны как женщину и, более того, выражал намерение получить в благодарность нечто материальное, поскольку простой устной похвалы было мало.

В этот момент из группы находившихся по обе стороны от королевы придворных дам выпорхнула одна из них и пронзительно провозгласила:

— Прошу прощения, но позвольте заявить: Ваше Величество, я знаю этого человека. Это ужасный мужчина. — Придворная дама подняла палец вверх и принялась обвинять «странствующего музыканта»: — Ему нельзя верить. Это мошенник, который обманул меня.

— Он обманул вас? Как это понимать?

— Я знаю, что Вы узнаете это, если изволите устроить мне противостояние с ним.

Королева позволила, и придворная дама, буравя Гива взглядом, стала его обвинять:

— Разве вы не говорили мне как раз прошлой ночью, что вы принц маркизата Систан и путешествуете по разным странам в костюме музыканта, чтобы пройти подготовку в качестве воина?

— Говорил.

— А теперь вы говорите Её Величеству, что вы странствующий музыкант. Значит, то была ложь? — пронзительно вскричала придворная дама, и Гив невозмутимо погладил подбородок.

— Об этом не следует говорить столь откровенно. То был мой сон, и вы на одну ночь разделили этот сон со мной. А когда мрак ночи уступает место утренней заре, сны безвозвратно исчезают, как роса на листьях. И остаются только прекрасные воспоминания.

Действующее на нервы — именно для этих слов, верно, существовало такое описание, но загадочно было то, как правдоподобно они звучали, сказанные мелодичным голосом.

— Скажите, разве не глупо разрубать этот прекрасный сон мечом безобразной действительности? Если только вы согласитесь, этот сон превратится в воспоминание, станет ещё слаще и прекраснее и сделает вашу жизнь ещё более очаровательной. Бессмысленно судить о чём-то, опираясь на современные законы и прагматичность. Незачем идти по такому пустому пути.

Иначе говоря, эта придворная дама помогала Гиву деньгами и вещами. Она была не в состоянии что-либо ответить, и тот повернулся к королеве.

— Систан — название древней страны, в реальности её не существует, поэтому я никому не доставляю проблем. Но меня страшно удивляет, какую же слабость имеют женщины к слову «принц». Какие бы преданные у них ни были кавалеры, женщины бросают их и отдаются подозрительному скитальцу, именующему себя принцем. Воистину, похоже, что легкомысленные женщины заслуживают легкомысленных снов.

Пусть молодой человек по имени Гив и дерзко, но намеренно переводил тему, ему — при условии, что он сохранял молчание — действительно были присущи изящество и утончённость, которые проявляли только члены королевской семьи. Эти качества были даже достойны скорее грёз молодых женщин, чем реальности.

— Я прекрасно поняла, как вы красноречивы. Ваше владение луком я уже увидела. Теперь, верно, вам следует показать, насколько вы искусны в деле, которым зарабатываете на хлеб.

Королева Тахмина приподняла руку — и придворная дама принесла золотой барбад. Гив принял его и уверенно заиграл на нём.

Хотя Гив умел играть на барбаде неидеально, его игра обратила на себя внимание всех присутствующих без исключения. Даже с точки зрения придворных дам с весьма хорошим музыкальным слухом, барбад, на котором он играл, звучал утончённо и плавно, что, в частности, в глазах женщин даже казалось особенно искусным.

Когда красавец музыкант закончил играть пьесу, женщины горячо зааплодировали ему, а мужчины последовали их примеру с частичной неохотой.

Королева Тахмина, отдав приказ камергеру, выдала Гиву две сотни денаров: сто за искусство стрельбы из лука, сто — за музыку. Почтительно кланяясь, Гив при этом мысленно ругал неожиданную скупость королевы. Он считал, что его можно наградить пятью сотнями денаров. Тогда королева сказала:

— Я удержала из этой суммы долю за то, что вы обманули мою служанку.

Гив поклонился ещё ниже.

III

Вокруг крепостной стены, куда не долетали звуки барбада Гива, пламя и мечи продолжали играть мелодию резни. Лузитанская армия поначалу смутилась, когда её заложника застрелили, но возобновила атаку на крепостную стену, и парсианская армия, давая ей отпор, развернула войска на крепостной стене. Один солдат, увидев, как к крепостной стене приближается осадная башня лузитанцев, доложил об этом марзбану Сааму.

— Вот она. Наша армия пострадала из-за зажигательных стрел, которые летели с этой осадной башни.

— Из-за такой детской забавы? — щёлкнул языком Саам и дал солдатам указания наполнить маслом мешки из овечьей шкуры. Те, выставив в ряд щиты и оборонившись от стрел с башни, зарядили метательную машину этими мешками и выстрелили в момент, когда стрелы прекратили лететь. Когда мешки попали в осадную башню, из разорвавшихся швов потекло масло и намочило и осадную башню, и солдат, которые находились на ней.

— Пустить зажигательные стрелы!

Сотни пущенных по приказу зажигательных стрел прочертили в воздухе красные следы. При взгляде с высоты крепостной стены казалось, что осадная башня находилась в горизонтальном положении, и ничто не заслоняло её.

Осадная башня лузитанской армии превратилась в столп огня. Лузитанские солдаты, чьи тела оказались полностью охвачены пламенем, с криками упали на землю, а затем начала рушиться сама башня.

Лузитанская армия, которая потеряла осадную башню, прикрепила к крепостной стене одну за другой длинные осадные лестницы и начала взбираться по ним. В ответ на это парсианская армия разгромила её, сыпля стрелами на голову врага, обливая его кипящим маслом и пуская зажигательные стрелы. Редкие лузитанские солдаты добрались до верха крепостной стены, но их всех до единого окружили и зарубили парсианские солдаты, которые несли гарнизонную службу.

Таким образом, осада Экбатаны длилась уже десять дней, но лузитанская армия до сих пор не смогла ступить и шагу за пределы крепостной стены. Должно быть, для лузитанской армии, уже потерявшей в битве при Атропатене пятьдесят тысяч всадников, была понятна глупость фронтальной атаки, поэтому в один день она перешла к психологической атаке.

В пятый день одиннадцатого месяца во главе лузитанской армии выставили в ряд больше ста отрубленных голов. Угроза: «Сдавайтесь, иначе вас постигнет та же участь» — была проста, но это стало немалым потрясением для тех, кто увидел знакомые при жизни лица. Когда марзбан Саам пришёл в королевский дворец с докладом, королева Тахмина с побледневшим лицом взглянула на него.

— Неужели, неужели Его Величество…

— Нет, Ваше Величество, насколько мне удалось увидеть, Его Величество не обезглавили. Господин эран Вахриз, а также марзбаны Манучурф, Хаир… — Речь Саама сменилась скрежетом зубов. После того как ему показали отрубленные головы людей, с которыми он когда-то скакал верхом на поле боя и выпивал, его сердце не могло оставаться спокойным.

— Саам, тебе следует открыть ворота замка и выступить. Зачем нам нужны всадники? Мы больше не можем позволять лузитанским варварам творить, что им вздумается, — заявил марзбан Гаршасф.

— Нельзя паниковать. В крепости находится сто тысяч солдат и полно провианта и оружия. Если удержать крепость до прихода поддержки с восточных границ, действовать согласованно с ней и взять лузитанскую армию в клещи со стороны крепостной стены и с тыла, можно будет за короткое время разбить их наголову. Есть ли необходимость решительно выступать?

Несущие главную ответственность в военном аспекте дворцовой жизни, Гаршасф и Саам нередко расходились во мнениях. Гаршасф предлагал молниеносную войну, Саам же настаивал на выжидании. Более того, когда лузитанская армия начала призывать гулямов к освобождению и восстанию, Гаршасф пытался удержать вторых силой, но Саам воспротивился и сказал, что такие действия только вызовут в гулямах отвращение и, напротив, усилят тревогу.

— Я повторю: нельзя паниковать. У нас есть Кешвад. И Бахман. Они обязательно придут во главе с солдатами.

— Когда придут? — Контрвопрос Гаршасфа был коротким, но злым. Саам тоже не мог на него ответить. Даже если бы Кешвад и Бахман, которые защищали восточные границы, получили известие о поражении на Атропатене и бросились на помощь королевской столице, ожидание могло занять месяц. Кроме того, перед Саамом и остальными стоял серьёзный вопрос за пределами военной сферы.

— Неизвестно, что с Его Величеством и наследным принцем. Кого же нам лучше провозгласить лидером и продолжить войну? — спросил Гаршасф.

— Если вдруг с ними что-то случилось, что будет с королевством Парс?

— В таком случае остаётся только короновать королеву Тахмину, чтобы она правила нашим государством.

— Тц… — щёлкнул языком Гаршасф.

— Если произойдёт такое, жители павшего Бадахшана, наверное, обрадуются. Бывшая княгиня Бадахшана станет королевой! Не получится ли тогда так, что в итоге победил Бадахшан?

— Не погрязай в прошлом. Оставим давние времена, сейчас она — точно королева нашего государства. Разве нам ещё есть на кого положиться?

Пока они разговаривали, наступление лузитанской армии продолжалось. В частности, призывы к гулямам в замке становились всё пламеннее.

— О притесняемые люди в замке, гулямов не должно существовать на свете. У бога Иалдабота все люди равны. И короли, и рыцари, и крестьяне — все веруют в единого бога. Сколько вы ещё будете страдать от тирании? Разрывайте ваши цепи и вставайте, чтобы защитить своё достоинство!

— Что ты несёшь? Разве это не вы нас притесняете? — с неприязнью прошептал Гаршасф, которому пришло срочное сообщение.

— Гулямы из верховного храма устроили пожар. Они насмерть забили цепями священников, открыли западные ворота замка и пытаются ввести лузитанскую армию.

В это время Гаршасф командовал обороной на северных воротах, но он передал это место подчинённым и, на ходу вскочив на лошадь, в одиночку поскакал к западным воротам. В пелене чёрного дыма между собой ссорились толпы гулямов и всадников.

— Защищайте западные ворота! Не дайте их открыть!

Когда Гаршасф пригнал лошадь к воротам замка, гулямы, у которых были факелы и палки, начали разбегаться, но, увидев, что он совершенно один, толпой подошли к нему. Они попытались стащить Гаршасфа с лошади.

Тот замахал мечом, который засверкал белым светом то справа, то слева, отчего в воздух взметнулись брызги алой крови — и трупы гулямов устлали землю. Когда раздались крики и гулямы в этот раз попытались по-настоящему разбежаться, их окружили Саам и возглавляемые им всадники. Ворота замка еле-еле удалось защитить.

— Гаршасф, ты возгордишься тем, что убил гулямов? — неприязненно бросил Саам, и Гаршасф возмутился:

— Они не гулямы, а мятежники.

— Вооружённые одними палками?

— В душе они держали мечи.

От пронзительного ответа Саам закрыл рот, но, увидев, как гулямов, избивая кнутом, уводят, повторил:

— Посмотри в их глаза. Ты убил десяток мятежников, но так ты породишь им на смену тысячу новых.

Предсказание Саама сбылось.

На следующий день поблизости от северных ворот замка гулямы, запертые в хижине, устроили восстание.

Очаги восстания гулямов возникали один за другим, и марзбан Саам, который не мог этого стерпеть, попросил встречи с королевой Тахминой и обстоятельно описал ей свои предложения по улучшению ситуации.

— У нас не осталось других способов. Ваше Величество, пожалуйста, освободите всех гулямов в замке и сделайте их азатами, дайте им плату и оружие. Иначе неприступность замка останется только на картинах.

На тонких нахмуренных бровях королевы отразилась её растерянность.

— Я понимаю, о чём вы говорите, господин Саам, но система сословий: васпухран, вазурганы, азатаны, азаты, гулямы — это фундамент общества в Парсе, и, когда Его Величество изволит вернуться, невозможно будет оправдать перед ним то, что мы пошатнули опору государства ради временной безопасности.

Упрямство королевы заставило Саама вздохнуть.

— Прошу меня простить, Ваше Величество, но на данный момент этот фундамент подвергает столицу опасности. Кто станет сражаться за страну, будучи на цепи? Враг, который осадил столицу, обещает гулямам то, чего мы не можем им дать. Этим обещаниям не стоит верить, но с точки зрения гулямов, поскольку у них теперь нет надежды, неудивительно, что таким обещаниям хочется верить.

— Хорошо. Я подумаю, — только и пообещала королева, и Сааму ничего не оставалось, кроме как уйти.

Ситуация неуклонно ухудшалась.

Музыкант Гив, которому отвели покои во дворце, спокойно предавался лени и поеданию изысканной пищи, считая, что пожар войны и паника его не касаются, но однажды вечером его вызвал премьер-министр Хусраб, и он отправился в его кабинет.

Премьер-министр, как будто от несварения желудка исхудавший, словно нищий, состроил перед молодым музыкантом льстивую улыбку.

— Я посчитал вас выдающимся не только по владению луком, но и по уму, однако так ли это?

— Мне с детства так говорят, — Гив беззастенчиво принял лесть, и Хусраб, затрудняясь ответить, пробежался взглядом по миниатюрам на стене. Затем, будто опомнившись, предложил Гиву стул. Понимая, что он находится в сильной позиции, молодой музыкант без всякого стеснения сел.

— Итак, у меня к вам разговор. Для этого я должен довериться вашему уму, нельзя ли вас попросить?

Гив не ответил сразу, а уставился на лицо премьер-министра и полностью сосредоточился на разведывании обстановки вокруг. Он чувствовал присутствие металла — меча, шлема и доспехов. Откажи он премьер-министру — и ему пришлось бы иметь дело не с одним рыцарем в полном вооружении. Причём сейчас он был с пустыми руками. Можно было бы в случае чего использовать премьер-министра в качестве щита, но этот исхудавший сановник выглядел на удивление прытким.

— Ну так что, согласитесь?

— Да… Если будут надлежащие причины и справедливое вознаграждение, а также возможность добиться успеха, я соглашусь.

— Причина заключается в надобности сохранить королевство Парс — и только в этом. Я достойно вас награжу.

— Если вы, Ваше превосходительство, так изволите говорить, я сделаю всё, что в моих слабых силах.

Хусраб удовлетворённо кивнул.

— Ясно, Её Величество тоже соизволит обрадоваться, узнав об этом.

— Её Величество?!

— Я позвал вас сюда не по своему усмотрению. Таково было желание Её Величества. Это потому, что она вам доверяет.

— Ну и ну, такой странствующий музыкант, как я, удостоился даже такого доверия, не могу унять трепет.

Они оба были недостаточно искренними. Лести влиятельного человека поверил бы только слабоумный, как свинья.

— Другими словами, Гив, я бы хотел, чтобы вы через тайный ход проводили Её Величество в безопасное место за пределами замка.

— Её Величество покидает столицу?

— Да.

— Королевская столица называется так именно потому, что там находятся король и королева. Если никого из них там не будет, Экбатана перестанет заслуживать названия столицы.

Сарказм был высказан красивым, приятно звучащим голосом, поэтому премьер-министр, судя по всему, не уловил его.

— Если Её Величество покинет столицу и в безопасной земле вместе с Его Величеством докажет власть монарха Парса, мы сосредоточим верных командиров и солдат там. Незачем упорно держаться Экбатаны.

Его слова были кстати.

— В стенах крепости Экбатаны находится миллион горожан. Что будет с ними?

Замечание Гива в мгновение ока привело Хусраба в неудовольствие. Это был не сарказм, а порицание, чего нельзя было не заметить.

— Вас это не касается. Важно защитить королевский дворец, мы не можем беспокоиться о простом народе.

— …Вот. Именно из-за этого добропорядочные люди должны защищать себя сами, как я.

Премьер-министр не обладал сверхъестественными силами и не мог прочитать мысли Гива. Он смог благополучно прослужить премьер-министром шестнадцать лет, потому что вёл дела при дворе, искусно предугадывая намерения всемогущего короля Андрагора и не портя ему настроения.

Всё решал Андрагор. Хусраб лишь приводил его постановления в исполнение. Он нередко набивал свой карман, но по сравнению со многими аристократами и священниками несильно увлекался этим; для сановника должно было быть естественно пользоваться своей должностью, а для народа — подчиняться властителю. У него не было никаких причин выслушивать похвальбу от бедного бродячего музыканта.

Гиву протянули сотню денаров. Гив с почтительным видом принял её. Не было необходимости отказываться от того, что дают.

IV

Гив шёл по длинному и просторному водному пути, ведущему за пределы замка. Он был укреплён камнями и кирпичами, там-сям были зажжены факелы, а высота текущей воды достигала колен. Гив и женщина в чёрной вуали, которую он вёл, шли по тёмному проходу уже около часа.

О том, что этот водный путь использовался для побегов королевской семьи в моменты, когда ситуация требовала спешки, Гив узнал от премьер-министра. Так было всегда и везде. Проход для побегов использовался только для королевской семьи и сановников, простому народу не разрешалось им пользоваться. О его существовании даже невозможно было сообщить. Пока вражеские солдаты убивали простолюдинов и возводили стены из трупов, король и его семья убегали в безопасное место. Но разве дело обстоит не наоборот? Если страны не станет, в беде окажется король, а не народ.

— И всё же, я вас недооценил.

Гив насмехался и над собой, и над премьер-министром. Королева не могла вверить свою участь странствующему музыканту, не взяв прислуживать себе ни одного вассала и ни одной придворной дамы. Такое могло всплыть только в дикой фантазии менестреля.

— Вы, должно быть, устали, не отдохнёте ли немного?

Женщина в чёрной вуали безмолвно кивнула. Она явно была не уверена, что по голосу она похожа на королеву так же, как по силуэту.

— Можешь не прыгать выше головы. Даже просто притворяться Её Величеством — это тяжело.

Долгое молчание прервал примирившийся с судьбой голос. Это всё-таки был другой человек.

— Как вы догадались?

— По запаху.

Гив приставил палец к красивой формы носу и улыбнулся.

— У вас с Её Величеством по-разному пахнет кожа. Даже если вы используете одни и те же духи.

Женщина промолчала.

— План, поди, состоял в том, чтобы сделать тебя приманкой и в это время дать сбежать королеве-лгунье.

Придворная дама продолжала молчать.

— Таковы высокопоставленные лица. Думают, это естественно, что другие им служат. Считают, что даже если другие пожертвуют собой ради них — это само собой разумеется, и чувство благодарности им неведомо. Беззаботные люди.

— Я не позволю вам очернять Её Величество.

— Ну и ну…

— О чём бы ни изволили думать Её Величество и господин премьер-министр, я лишь верно подчиняюсь их приказам и исполняю свои обязанности.

— Это называется раболепие, — уж очень безжалостно отрезал Гив. — Из-за того, что существуют такие самоотверженные люди, как ты, группа высокопоставленных лиц слишком много себе позволяет. Вы их балуете, а в итоге от этого страдают твои товарищи. Увольте меня от таких обязанностей.

— Значит, вы не можете вести меня дальше?

— Итак, я подрядился охранять королеву, а не придворную даму, переодетую королевой. Если я сейчас уйду, меня будет не за что упрекнуть.

Неожиданно Гив откинулся назад и увернулся от удара акинаком, выхваченным придворной дамой. Легко избежав последовавшего второго удара, он горько усмехнулся:

— Эй, прекрати. Я вероломный человек, но мне неохота направлять оружие на красавицу.

Эта горькая усмешка вмиг рассеялась как туман. Одновременно со вторым ударом акинака придворная дама изо всей силы ударила Гива коленом промеж ног.

Пока даже Гив был не в состоянии оставить за собой последнее слово, придворная дама, шлёпая по воде, бросилась бежать. Она собиралась вернуться во дворец и доложить о ситуации. Гив попытался сказать ей, что нужно в другую сторону, но лишился голоса.

Пробежав некоторое время, придворная дама заблудилась и замерла под светом факелов. Вскоре она издала вопль, поскольку заметила поблизости от себя странную фигуру.

— Ну и ну, прославленная королева Парса намерена сбежать, позабыв о тяготах простого народа? — Свет факелов отражался на серебряной маске и волнами отскакивал от неё. — Должен сказать, у Андрагора супруга под стать. Один сбегает с поля боя, бросив солдат, другая ныряет под землю, бросив столицу и народ. Как говорится, где ваша ответственность восседателей на троне?

Во тьме позади зловещей серебряной маски затаилось несколько десятков человеческих фигур. Придворная дама в условиях страха вспомнила о своей обязанности.

— Кто вы?

Обычный, но серьёзный вопрос был парирован с холодной усмешкой сквозь серебряную маску:

— Тот, кто стремится установить в Парсе истинную справедливость. — Его голос прогремел эхом от стен и воды и растаял во мраке.

Он холодно усмехался, но в его голосе не звучало поддразнивания. Как минимум, сам мужчина в серебряной маске не сомневался в своей правоте.

Съёживаясь от страха, придворная дама всё же попыталась убежать и подняла брызги воды под ногами. Её взгляд пробежался по знакомому лицу, и она широко раскрыла глаза, будто в крике.

— Достопочтенный марзбан Каран! Как вы оказались в подобном месте?

— «Достопочтенный Каран»? — Окликнувший её мужчина в серебряной маске мигом сменил сомнение на убеждённость. — Это не королева!

Рука мужчины сорвала вуаль, и из-под неё показалось лицо молодой женщины — с правильными чертами, но не шедшее ни в какое сравнение с королевой Тахминой. Пронзив взглядом лицо, от страха окрашенное бледностью, мужчина в серебряной маске явно всё понял.

— Что тот старый дурак Вахриз, что эта… Всякий разыгрывает верность и мешает мне.

Когда из тонких уст мужчины в серебряной маске донёсся зубовный скрежет, рыцари вокруг него, содрогнувшись, втянули головы в плечи.

Лицо придворной дамы свело судорогой от страха, и затем его, в попытках подавить судороги, охватила боль. Мужчина в серебряной маске с беспощадной силой сжал руками шею женщины. Сквозь тонкие щели в области глаз прорвался красный свет, на который трудно было смотреть.

Мужчина в серебряной маске продолжал усиливать хватку даже после того, как руки придворной дамы, раздиравшие воздух, свободно повисли. Когда шейные позвонки с глухим звуком сломались, он наконец отпустил несчастную придворную даму.

Тело придворной дамы, словно палка, упало в неглубокую воду, и взметнувшиеся брызги оставили несколько капель на серебряной маске.

Мужчина в серебряной маске, ничего не говоря, попытался выйти из воды. Казалось также, будто вместе с придворной дамой он отправил в резервуар гнев, ненависть и разочарование.

— Стой! — Резкий голос остановил мужчину в серебряной маске. Оттуда, куда все повернулись, в свете факелов к ним приближался молодой человек выдающейся красоты.

— Как можно убивать красавицу, пусть и не непревзойдённую? Она могла бы раскаяться и оказывать мне поддержку деньгами, если бы осталась жива.

Эти слова мог сказать только «бродячий музыкант», он же Гив. Под недружелюбное молчание он совершенно спокойно подошёл к ним навстречу и набросил свой плащ на труп придворной дамы, более чем наполовину поглощённый водой.

— Как насчёт показать лицо, любимец женщин? — В ответ последовало молчание. — Или у тебя по сосудам вместо крови течёт ртуть, и поэтому твоё лицо стало таким?

— Раздавите этого надоедливого комара. А я догоню настоящую королеву, — как только высокий мужчина в серебряной маске бросил это, он развернулся. Каран последовал за ним, а пять рыцарей преградили путь Гиву. Друг за другом звякнули пять ножен, и пять вспышек мечей нарисовали перед Гивом ловчую сетку. Гив, за спиной которого находилась стена фарватера, можно сказать, изо всей силы избегал того, чтобы его окружили со всех сторон. Когда он выхватил свой меч, первый удар клинка прорезал воздух. Стены и потолок водного пути отражали звон мечей с отдачей в двойном-тройном объёме. Брызги воды высотой по голени пересекались между собой и добавляли свету факелов несчастливый оттенок.

— Один! — Вместе с отсчитывающим возгласом в воздух взметнулись ещё более крупные брызги, к которым примешался красный цвет.

Каждый раз, когда свет факелов отбрасывал отблеск на мече Гива, кровь и вода создавали перевёрнутый вверх ногами водопад. Будь там мужчина в серебряной маске, он, вероятно, не смог бы проигнорировать мастерство Гива в искусстве фехтования. И всё равно Гив, когда он взмахом меча уложил пятого человека, успел израсходовать довольно много времени и сил. Противники были непростые.

— Итак, пойти спасать королеву-лгунью или ограничиться работой, которая достойна полученной суммы денаров?

Гив поразмышлял, поглаживая подбородок, и решил пойти третьей дорогой: вернуться во дворец через подземный водный путь и, воспользовавшись смятением, взять часть сокровищ. Он был уверен, что в одиночку сможет уцелеть каким-нибудь образом.

Зашагав, Гив остановился. Обыскав тела лузитанских всадников, которых только что зарубил, он забрал несколько шерстяных мешочков. Открыв мешочки и убедившись, что в них лежит лузитанская валюта, Гив дерзко сделал благодарственный жест.

— Мертвецам это не нужно. Я использую их эффективно, будьте благодарны.

Разумеется, мертвецы ему не ответили, а Гив, даже не обратив на это внимания, переступил через трупы и отправился по тёмному подземному водному пути обратно, в замок Экбатана.

V

Когда во дворце случилось неприятное происшествие, марзбан Саам на воротах замка командовал обороной. Этим вечером лузитанская армия атаковала гораздо ожесточённее и карабкалась по лестницам на крепостные стены, а, сколько бы её ни рассеивали дождём из стрел, каждый раз она подступала, реорганизуя боевой порядок.

Разумеется, эта атака была скоординирована со вторжением мужчины в серебряной маске и его спутников. Они не давали парсианской армии и передышки.

Это было настолько ужасающе, что трупы лузитанских солдат валились в кучу под крепостными стенами, а лестницы набрасывались поверх них, и по ним взбирались вверх.

Когда во дворце вспыхнул огонь, было уже за полночь. Саам, который в этот момент находился на крепостной стене, отдал подчинённым приказ вести оборону, спустился с крепостной стены и погнал лошадь во дворец.

Дворец был объят дымом, там-сям слышался лязг скрещиваемых мечей. Саам, зарубивший аж двоих противников, которые, соскочив с лошади, напали на него, не смог не изумиться, когда встретил третьего.

— Т-ты — Каран!..

Саам, с окровавленным мечом в руке, ошеломлённо смотрел на старого друга. Но это продлилось всего миг. Ведь солдаты, которые вернулись полуживыми с поля боя на Атропатене, говорили, что их войска были разбиты наголову, поскольку Каран перешёл на сторону противника. Тогда Саам не поверил, но ответ, кто был прав: доложивший или тот, кому доложили, — находился здесь!

Взмах запястья Саама поднял порыв ветра.

Клинки столкнулись, в полутьме вспыхнули искры. В следующий миг оба поменялись местами.

На втором ударе Каран оказался быстрее. Удар прорезал ночной воздух, но был парирован мечом Саама и не достал до его шеи.

Посреди тонкого дыма и криков придворных продолжалась поразительная битва на мечах. Шлем Карана раскололся, а по доспехам Саама побежали трещины. Клинки зацепились друг за друга с невероятной скоростью, оба пронзили друг друга взглядами на ближайшем расстоянии. К тому моменту никто из них уже не помнил, сколько раз они успели скрестить мечи.

— Каран, почему ты продал страну?

— Тому были причины, тебе не понять.

— О-о, разумеется, как я могу понять!

Лезвия разъединились, и оба отскочили друг от друга. Саама поразило то, что он оказался со всех сторон окружён группой приспешников Карана. Но он не заметил мужчину в серебряной маске. В отличие от Саама, Каран сохранял спокойствие.

— Сдавайся, Саам, если уверуешь в Иалдабота, я гарантирую тебе и жизнь, и положение.

— Пёс что-то говорит о положении человека — это просто смешно, — бросил презрительную насмешку Саам и выставил меч, целясь в голову Карана. Каран, согнувшись, уклонился от него. Ни на миг не открывая слабых мест, Саам бежал в его сторону. Когда он даже без скрещивания мечей поверг всадника, который пытался загородить ему путь, впереди не осталось человеческих фигур. Казалось, что Саам успешно вырвался из окружения.

Именно в этот момент мужчина в серебряной маске бросил метательное копьё. Тяжёлое и длинное копьё пробило доспехи и вонзилось Сааму в грудь со спины. Туда, где Саам безмолвно откинулся назад, подбежали два всадника и вонзили в него мечи.

Саам, чьё туловище пронзили копьё и два меча, ещё какое-то время стоял на месте, но вскоре с торжественным звоном доспехов рухнул на замощённую камнями землю.

— …Какая жалость.

Шёпот мужчины в серебряной маске поглотила ночная тишина, и его никто не должен был слышать, но Каран кивнул — должно быть, потому, что и сам так считал. Взглянув на старого друга, он довольно-таки изменился в лице, опустился на одно колено и проверил пульс Саама.

— Боже мой, он ещё жив.

Лузитанская армия вторглась через ворота замка, которые открыл Каран. Всадники, топча копытами в спешке бросившихся бежать горожан Экбатаны и на скаку разбивая им головы, втыкали в них со спины копья. Не щадили ни женщин, ни детей. Убив одного иноверца, можно было на шаг приблизиться к раю.

Тем, кто всё ещё прилагал усилия к тому, чтобы сдержать этот мощный поток людей и лошадей, был Гаршасф. Командуя готовыми к бегству подчинёнными, он занёс над головой меч и остановил лошадь перед вторгающейся армией, загородив путь.

Однако в этот момент копьё, которым нанёс удар лузитанский солдат, проткнуло хрящ на передней ноге лошади. Лошадь громко заржала и повалилась, сбросив всадника с седла. Когда Гаршасф, сбитый на землю, с трудом приподнялся, мечи лузитанских солдат проткнули его с пяти сторон: сверху, слева, справа, спереди и сзади. Марзбан Гаршасф превратился в окровавленный кусок плоти.

На рассвете на улицах Экбатаны подул ветер, разнося дурной запах крови.

Лузитанские солдаты шатались вокруг, опьянённые кровью и выпивкой, волоча одной рукой за собой женские тела и переступая через трупы горожан.

Мужчина в серебряной маске взирал на город, испачканный кровью и бесчестием, с одного из углов замка.

— Можете возгордиться сегодняшней победой, лузитанские варвары, — прошипел он, даже не пытаясь скрыть презрения к тем, кто, предположительно, являлся его союзниками. — Чем шире вы будете устраивать празднества абсурда и кровопролития, тем больше народ Парса станет жаждать Спасителя. Он будет просить о герое, который изгонит вас и восстановит страну. И тогда вы искупите сегодняшний грех.

Под его ногами пробежала ещё одна группа лузитанских солдат. Она собиралась ограбить верховный храм. Эти солдаты не боялись власти монарха Парса, не боялись власти и бога Парса. У них был великий моральный долг разбить цитадель идолопоклонства во имя своего бога. С огромным трудом разбив двери верховного храма, они ворвались туда.

Справа и слева от них в ряд стояли статуи богов из парсианской мифологии. Богиня Анахита с золотым венцом на голове и в одеянии из бобровой шкуры была богиней плодородия. Белая лошадь с золотой гривой воплощала бога дождей Тиштрию. Бог победы Веретрагна держал в руках гигантское крыло ворона. Богиня красоты и удачи, блистательная Аши также была заступницей девушек.

Бог договорённостей и верности Митра имел тысячу ушей и десять тысяч глаз и знал всё, что происходит на небесах и в мире людей. Ему поклонялись также как богу войны.

Лузитанские солдаты с криками столпились у статуй богов и дружно начали стаскивать их с пьедесталов. Статуи были сделаны не из одинакового материала: были статуи как из мрамора, так и медные, покрытые сусальным золотом.

Мраморные статуи, брошенные на пол, разбились. С медных статуй толпящиеся лузитанские солдаты руками и кончиками мечей сдирали сусальное золото. Озвучивая основополагающие принципы своей веры: «Поганые боги иноверцев!», «Злые дьяволы!», — они запихивали содранное золото себе в карманы и плевали на лица богов.

— Свиньи ведут себя как свиньи. — Хладнокровная насмешка резко остановила их. Между лежащими статуями появилась фигура молодого парсианца. — Ваши души что, не способны восхищаться красотой, раз вы пытаетесь безжалостно сломать статую такой прекрасной богини? Разве это не доказывает, что вы варвары?

Лузитанские солдаты переглянулись. Те, кто знал парсианский — служебный язык Континентальной Дороги, — начали громко ругаться в ответ:

— Что ты несёшь? Поклоняешься идолам, еретик. Когда наступит конец света и единый бог Иалдабот соизволит сойти на эту землю, вы, идолопоклонники, будете навечно низвергнуты в ад. И тогда вы будете кусать локти!

— Да кто захочет отправиться в рай, которым вы, лузитанские свиньи, так кичитесь? — Молодой человек — Гив, — выпуская ядовитые стрелы слов, принял позу, позволявшую в любой момент вытащить меч. Лузитанские солдаты начали выстраивать вокруг него кольцо из мечей, количество которых было равно количеству их владельцев.

— О прекрасная богиня удачи Аши, богиня, что защищает источники и изволит увлажнять землю, — будто воспевая красавицу, Гив взглянул на небо. — Самого красивого мужа среди твоих последователей собираются убить грязноватые лузитанские свиньи. Если у тебя есть сердце, спаси и сохрани!

Те, кто понимал парсианский язык, страшно разгневались, а в тех, кто не понимал, проснулось недовольство. Солдат, похожий на командира отряда, занёс над головой меч с широким клинком.

Меч Гива, отразив лунный свет, описал серебряную дугу и отбросил меч командира лузитанских солдат высоко в ночное небо. Пока командир отряда, очень уж легко потерпевший поражение, не оправился от изумления, Гив подскочил вплотную к нему.

Он выкрутил левой рукой правую руку командира, а правой вытянул длинный меч горизонтально и, угрожая им лузитанским солдатам, стал спускаться с каменной лестницы на две-три ступеньки.

Лузитанские солдаты, обмениваясь растерянными и тревожными взглядами, ошеломлённо попятились. Молодой человек, обладавший одновременно чрезвычайно красивой внешностью и легкомысленным поведением, дал им понять, что является поразительно выдающимся мечником. Возможно, чувство поражения у солдат было бы слабее, если бы их командир оказался вмиг убит.

— Ни с места, проклятые варвары, — нараспев пригрозил Гив лузитанским солдатам. — Если сдвинетесь хотя бы на шаг, рост вашему командиру придётся считать в высоту до плеч. Кто знает человеческий язык, переведите это остальным свиньям. — Он говорил всё, что приходило в голову. — Итак, о прекрасная богиня Аши. Я, хоть и немного, отомстил за то, что тебя обидели. Теперь я намерен заставить этих свиней сделать для искупления своей вины добровольные пожертвования. Пожалуйста, прими благосклонно то, что было отнято у мирного народа и королевского дворца Парса. — Гив повысил голос: — Эй, свинья, снимай плащ. И собери у товарищей всё награбленное. Если же не захочешь, ваш командир...

Лузитанский солдат, несомненно, не хотел, но, вконец оробевший, он не пытался сопротивляться.

Пять минут спустя Гив, взвалив плащ с награбленными вещами на командира отряда, вышел на подземный водный путь. Лузитанские солдаты за толстыми дверями, будто опомнившись, подняли шум, но это его ничуть не беспокоило.

Гив, ударив командира отряда по голове рукоятью меча, лишил его сознания и прислонил к стене, после чего, связав и взвалив на себя награбленное, вышел на землю в лесу за стенами замка. В противоположной стороне от королевского замка поднимался дым.

Должно быть, лузитанская армия снова где-то подожгла селения и занялась грабежом и зверскими убийствами. Когда наступит утро, к стенам замка будут брошены сотни голов иноверцев, насаженных на кончики копий.

— Совершенно жалкий конец.

Взвалив на спину своё имущество, Гив двинулся в путь, думая о том, что надо бы где-то достать лошадь.

— …Тако воссел на престол золотой

Сам Кей-Хосров, героичный король.

Пали цари пред ним без исключенья

И принесли клятву повиновенья –

Создано было засим в месте том

Парс-государство в единстве своём… –

тихо запел Гив стих из эпоса об основании государства. Его глаза утратили оживление, которое было даже лицемерным, и теперь блестели твёрдо и пронзительно — словно меч, отражающий звёздный свет.

Падение Парса было неизбежно. Эта страна сама по себе была возведена в пепле других государств и, рождённая из пепла, всего лишь возвращалась в пепел. Но Гиву не хотелось по этой причине с весельем в душе наблюдать, как лузитанские варвары топчут земли Парса на своих лошадях и вдоволь убивают и грабят. Он сам поимел с этого небольшую выгоду, но то, что творили лузитанцы, было совсем другое дело. Когда-нибудь он даст им понять это.

Прежде чем окончательно наступил рассвет, Гив оставил королевскую столицу позади и скрылся под последним покровом ночи.

VI

Теперь королевский дворец превратился в охотничье угодье для хищников в доспехах.

— Ищите королеву! Схватите королеву!

Крики и шаги вторгшихся лузитанских солдат грубо проносились по мозаичной плитке. Поймать королеву Тахмину было целью, объявленной публично; с другой стороны, они удовлетворяли свою собственную жажду. Изнасиловав не знавших, куда бежать, придворных дам, убив их, а затем забрав у них ожерелья и кольца, солдаты могли удовлетворить три страстных желания за раз.

Бог Иалдабот прощал любые зверства по отношению к иноверцам. Епископы ручались за это. Чем больше иноверцев верующие угнетали, тем лучше они могли, оправдывая божьи ожидания, исполнить свой долг. Причин колебаться не было. Тем более если можно было дать волю своим животным инстинктам…

И так дворец переполняли дикий хохот победителей и крики побеждённых. Грандиозное мраморное здание, которое до того, как король Андрагор отправился на фронт, сияло великолепием и роскошью, превратилось в болото крови и позора.

Мужчина в серебряной маске в одиночку обходил покои во дворце, но не с той же целью, что у лузитанских солдат. Его не волновало ни то, что его кожаные высокие сапоги были запачканы кровью, ни то, что он переступал через разрубленные человеческие тела. За маской звучал шёпот, не слышный никому:

— Та женщина не думала, что Экбатана падёт так быстро. Должно быть, она собиралась подсунуть фальшивку, отвлечь внимание лузитанской армии на неё и сбежать, когда бдительность будет ослаблена. Если так, то где-то должна быть потайная комната или другой проход…

Мужчина в серебряной маске остановился. Плотный занавес, разрубленный посредине пополам, шевелился, словно за ним копошились гусеницы. Убедившись, что вокруг не наблюдается лузитанских солдат, с которыми пришлось бы состязаться за успех, мужчина в серебряной маске большими шагами подошёл к занавесу, поднял его и обнаружил сидящую на корточках фигуру.

Это был мужчина средних лет в одеянии магбата [✱]Магбат — верховный жрец.. Яркая ряса золотого и фиолетового цветов подчёркивала не набожность, а скорее жадность этого толстяка.

— Я обращусь! Я обращусь! — распростёршись на земле, завопил магбат, прежде чем мужчина в серебряной маске успел открыть рот. — Я, негодный, и своих учеников заставлю обратиться. Нет, я заставлю жрецов по всей стране присягнуть в верности Иалдаботу. Потому, пожалуйста, помогите мне!

Мужчина в серебряной маске попытался пройти мимо, будто игнорируя рёв свиньи, но магбат повысил голос, в котором удивительным образом смешались раболепие и коварство:

— На самом деле я знаю, где скрывается королева Тахмина. — Пятясь под устрашающим взглядом человека в серебряной маске, бесстыжий магбат продолжал упорствовать: — Я расскажу вам, а вы поступайте с обращением и помощью, как найдёте нужным.

— …Хорошо, говори.

И вот так магбат, который получил разные милости и привилегии, продал королеву Тахмину вражеской стране.

Когда королеву вместе с несколькими придворными дамами вытащили из потайной комнаты под полом винного погреба, она не стала трусить и пристально посмотрела прямо в лицо мужчины в серебряной маске. Похоже, тот смотрел на неё в ответ.

— Да, вот эта женщина. Королева из Бадахшана, к которой привязался Андрагор… — Этот тон словно доставал давно застоявшуюся воду со дна глубокого колодца памяти. Тахмина нисколько не переменилась в лице, но её щёки заметно побледнели. — Ничуть не изменилась с тех пор. Такой красивой оставаться можно, питаясь жизнями и судьбами многих мужчин, чудовище!

От глубины ненависти, вложенной в эту насмешку, волосы вставали дыбом.

Над крепостными стенами Экбатаны развевались два флага: государственный флаг Лузитании и флаг бога Иалдабота. Они отличались только фонами, а рисунок на них был совершенно одинаковый. На рисунке изображался герб в виде двух коротких горизонтальных и одной длинной вертикальной линии серебряного цвета, обрамление тоже было серебряным. У государственного флага был красный фон, у флага бога — чёрный. Красный цвет означал власть на земле, а чёрный выражал славу небес.

Глядя на эти флаги, лузитанские полководцы вели беседу:

— Говорят, человек в серебряной маске смог поймать королеву Тахмину.

— О, значит, он в одиночку смог поймать супругу короля? Это большой подвиг.

— Тот человек всё же искренне верен нашей Лузитании?

— Хм, если так, то почему же он всё ещё не огласил парсианцам, что король Парса схвачен? — Голос, в котором смешались недоверие, подозрение и отвращение, прозвучал очень громко. — Если парсианские иноверцы узнают, что их король схвачен, это наверняка лишит их воли к сопротивлению. И этот замок давным-давно пал бы, так почему он так не поступил? То же самое с тайным проходом на подземном водном пути: сам он пошёл со своими спутниками туда, а нам поручил нападение.

— Наверно, он хотел присвоить все заслуги себе. Неприятно, но я понимаю его чувства.

— Ну да, может быть. Но тут невольно задумаешься, не собирается ли он подстроить что-нибудь.

…Мужчина в серебряной маске не слышал их голоса, а даже если бы и услышал, то наверняка не стал бы принимать их во внимание. Он привёл схваченную королеву Тахмину к королю Лузитании, Иннокентию VII. В большом зале, который использовался для аудиенций, только что торопливо смыли кровь и убрали трупы.

Король Лузитании, Иннокентий VII, не походил ни на могущественного завоевателя, ни на жестокого захватчика. Он был высоким и крепким, но бледным, и его коже недоставало жизненной энергии. Его глаза были полны страсти, но эта страсть была устремлена не на землю.

Иннокентия VII называли образцовым последователем Иалдабота. Он не пил алкоголя, не ел мяса и по три раза в день совершал молитву, в течение тридцати лет не пропустив ни дня. В десять лет он тяжело заболел, поклялся не жениться, пока не разрушит великие иноверские державы и не воздвигнет в их столицах храмы, посвящённые богу Иалдаботу, — и по сей день оставался холост в сорок лет.

«Сжечь все непотребные книги, противоречащие учению Священного Писания, стереть каждого иноверца с лица земли» — это был его идеал, созданию которого он посвятил всю свою жизнь. Он правил уже пятнадцать лет и за это время убил 3 000 000 иноверцев — включая младенцев — и сжёг около миллиона книг о колдовстве, атеизме и иноземной культуре. Учёные, выдвигавшие теорию о том, что бога нет, лишались языка, а мужчины и женщины, которые тайно встречались в храмах и отлынивали от молитв, на докрасна раскалённых вертелах «становились одной плотью».

Если такой фанатичный король и мог каким-либо образом обращаться с королевой иноверского государства, то он бы только устроил ей самую жестокую казнь — так, казалось бы, должно было случиться. Но ожидания его вассалов не сбылись.

Лузитанский король, увидевший королеву Тахмину, некоторое время оставался безмолвным. На его лице потихоньку отразилась вся глубина потрясения, и вскоре он мелко задрожал.

Несколько вассалов переглянулись. Несчастливая тень легла на их души, и они, храня молчание, смотрели на своего короля и королеву уничтоженного вражеского государства.