Глава 1: Битва при Атропатене

I

Солнце уже давно должно было показаться на востоке, но оно не могло пронзить вуаль скрывавшего равнину тумана. Шла вторая декада десятого месяца. Солнце светило слабо, ветра совсем не было. Необычайный для парсианского климата густой туман не предвещал ясной погоды.

Сын короля Парса Андрагора III, Арслан, легонько похлопал ладонью по шее явно встревоженной лошади. Он и сам был взбудоражен в ожидании своей первой битвы, но нужно было успокоить лошадь, иначе могло не получиться ни боя, ничего.

И что же это всё-таки за туман? Не было видно ни равнины, сочетавшей в себе несметное множество подъёмов и спусков, ни покрытых тысячелетним снегом гор, которые должны были затуманиться далеко на севере.

Справа донеслись звуки лошадиных копыт, и появился вооружённый старый всадник — эран королевства Парс, Вахриз. Ему было уже шестьдесят пять лет, но его тело, закалённое в боях, охоте и верховой езде, оставалось крепким.

— Ваше Высочество, вот вы где. Не отъезжайте далеко от главной ставки Его Величества. Будет ужасно, если вы потеряете дорогу в таком тумане.

— Вахриз, разве этот туман не невыгоден союзникам? — спросил у всадника Арслан, сверкнув из-под шлема глазами цвета ясного ночного неба.

— Да будь это хоть туман, хоть ночная тьма… — отшутился Вахриз. — Или будь это метель, натиск конников Парса она не сможет остановить. Не беспокойтесь. Вы же знаете, что с тех пор, как батюшка Вашего Высочества взошёл на престол, наша армия непобедима.

Четырнадцатилетний принц не был так уверен, как этот пожилой человек. Тот ведь сам только что сказал: если потерять дорогу, будет ужасно. Лошадь Арслана тоже была встревожена туманом. Если из-за него задержать атаку, конное войско потеряет преимущество.

— Ох-ох, Ваше Высочество, вы куда беспокойнее меня. Все восемьдесят пять тысяч всадников Парса полностью знают рельеф Атропатены. Зато туземные племена Лузитании, которые пройдут путь в четыреста фарсангов[✱]≈2000 км (Прим. авт.), не разбираются в его рельефе. Похоже, они нарочно пришли вырыть себе могилу в далёкой стране.

Арслан поигрывал рукояткой акинака[✱]акинак — короткий (40-60 см) железный меч, применявшийся скифами во второй половине 1-го тысячелетия до н. э., висевшего справа на поясе, однако остановился и спросил:

— Но ведь недавно королевство Марьям разрушили лузитанцы. Разве Марьям располагался так уж далеко от Лузитании?

Когда старик уже хотел ответить на очень логичное возражение принца, из тумана появился ещё один всадник и заговорил с ними.

— Господин эран Вахриз, извольте немедленно вернуться в главную ставку.

— Уже скоро выступаем, господин Каран?

Всадник средних лет решительно помотал головой в шлеме, украшенном красной кистью.

— Нет. Ваш племянник устроил ссору.

— Дариун? — спросил принц Арслан, а старик, взявшись пальцами за белую, как тысячелетний снег, бороду, продолжал ждать.

— Да, он, Ваше Высочество. Его Величество очень рассердился и приказал снять господина Дариуна с должности марзбана[✱]марзбан — наместник. Таких смельчаков, как господин Дариун, в нашей стране можно по пальцам перечесть…

— Мард-э мардан[✱]«Воин из воинов». Знаю.

— Такое происшествие перед битвой угрожает воинскому духу всей армии. Великий полководец, я хотел бы, чтобы вы поехали в главную ставку и успокоили Его Величество.

— Ну что за проблемный парень этот Дариун! — изрёк старик, но в его голосе прозвучала плохо скрываемая любовь к племяннику. Следуя за Караном, Арслан и Вахриз погнали лошадей в главную ставку короля Андрагораса.

Шао Парса Андрагор III, сорока четырёх лет, с красивой чёрной бородой и острой чистотой глаз, излучал ауру военного, который мог гордиться непобедимостью по прошествии шестнадцати лет со вступления на престол. Он был высок, широк в плечах и груди. В тринадцать лет он победил льва и получил титул ширгира[✱]Ширгир — «Охотник на львов», а в четырнадцать, выйдя на поле боя, стал полноправным марданом[✱]мардан — воин. Это был мужчина, достойный командовать армией Парса в 125 000 всадников и 300 000 пехотинцев.

Сейчас король сидел в роскошном шёлковом шатре главной ставки и дрожал от гнева. Перед ним стоял на коленях вооружённый молодой человек. Это был племянник великого полководца Вахриза и самый молодой среди всех марзбанов, коих было только двенадцать, — Дариун.

Марзбанами называли полководцев, командующих десятью тысячами всадников. Армия Парса традиционно ценила всадников и не придавала значения пехоте. Офицерами конных войск были азатаны[✱]азатаны — рыцари, а солдатами — азаты[✱]азаты — свободный народ, тогда как в пехоте офицерами становились азаты, а солдатами — гулямы[✱]гулямы — рабы. Статус наместника был вторым в армии после членов васпухрана[✱]васпухран — королевская семья.

В свои двадцать семь Дариун стал таким наместником. Можно было только догадываться, насколько же он был отважен.

— Дариун, я ошибался в тебе! — рявкнул король и ударил кнутом по колонне шатра. Продемонстрированная при этом сила повергла его окружение в ужас. — С каких пор ты, чья слава прогремела аж в Туране и Мисре, одержим призраком труса? Подумать только, чтоб я услышал от тебя слова об отступлении. Причём ещё до начала битвы…

— Ваше Величество, я сказал это не из трусости, — впервые подал голос Дариун. Вся его одежда — от кисти на шлеме и доспехов до армейских сапог — была чёрной. Лишь подкладка его плаща, будто окрашенная каплями заходящего солнца, была красной. Черты загорелого юного лица в напряжении были заострены, и его можно было назвать красавцем, но доспехи были ему к лицу гораздо больше шелков и драгоценностей.

— Воины уклоняются от битвы. Что значит — не из трусости?

— Ваше Величество, подумайте, пожалуйста: другим странам известна сила всадников нашей армии. И всё же, почему лузитанская армия ждёт нас, разбив лагерь на поле, выгодном для боя всадников?

— …

— Кажется, они готовят нам западню. Я не говорю уже о тумане. Мы даже не сможем разобрать движения наших союзников. Я же говорю, что стоит на время отступить и разместить армию перед столицей, почему вы изволите называть это трусостью?

Король Андрагор ухмыльнулся, будто нарочно желая ранить юношу в самое сердце:

— А ты незаметно стал владеть языком искуснее лука и меча, Дариун. Какую ловушку могут нам устроить лузитанские варвары, которые не разбираются в этой местности?

— Этого я не знаю. Но если в лузитанской армии есть люди из нашей страны, нельзя утверждать, что они не разбираются.

Король сердито воззрился на молодого марзбана. В его взгляде была такая сила, что люди вокруг задрожали, но Дариун смело посмотрел на него в ответ.

— Наши люди оказывают поддержку лузитанским варварам? Быть такого не может.

— Нет, Вы правы, Ваше Величество, но осмелюсь возразить: такое не исключено. Возможно, гулямы, страдавшие от жестокого обращения, сбежали и начали помогать лузитанской армии, чтобы отомстить.

Неожиданно кнут короля с жужжанием ударил по нагрудному доспеху Дариуна. Люди в окружении затаили дыхание.

— Что рабы сделали, говоришь?! Похоже, ты захотел сказать что-нибудь умное, а этот тип Нарсас и внушил тебе бестолковые мысли. Ты забыл, что я выгнал этого безумца из королевских чиновников и запретил ему общаться с моими военными, министрами и их слугами?!

— Я не забыл, Ваше Величество, за эти три года я ни разу не виделся с Нарсасом. Но он мой друг…

— Этот безумец — твой друг. Смело сказано, — король стиснул зубы. Похоже, гнев свёл на нет его благоразумие, присущее ему как правителю страны. Король отбросил кнут и вытащил меч, украшенный драгоценностями. В окружении кто-то трусливый издал слабый вопль. Казалось, Дариуна сейчас зарубят, но король не поднял меч. Он вытянул оружие перед собой и остриём клинка откинул маленькую золотую медаль, висевшую на левой половине нагрудного доспеха Дариуна. Она была в форме головы льва, и честь носить такую медаль предоставлялась эранам и марзбанам.

— Ты снят с должности наместника! Я не стану отнимать у тебя звания мардана и ширгира, но пусть это будет тебе уроком.

Дариун ничего не ответил. Он опустил взгляд на рисунок ковра, лежавшего в шатре, но даже не скрывал гнев за несправедливо задетую воинскую честь: его плечи под доспехами дрожали. Король Андрагор вложил меч в ножны и с отвращением указал пальцем на выход из шатра:

— Иди и больше не показывайся передо мной.

Дариун ещё не сдвинулся с места, когда дверной проём чуть качнулся. Палец короля оказался уставленным на троих вошедших — принца Арслана и его спутников.

II

При взгляде на вошедших принца и эрана лицо короля стало ещё грознее. Потому что тот вмиг понял причину визита своего сына и высшего сановника.

— Отец… — позвал Арслан, но его слова будто отскочили от невидимой стены, да ещё и с громкостью, увеличенной в десять раз:

— Я тебя не звал, зачем пришёл? Уж тебе не следует совать сюда нос. Не лезь не в своё дело и думай только о своих боевых подвигах!

От слов, не просто укорявших, а скорее даже отталкивавших, в Арслане вскипело отвращение. Он полагал, что его царственный отец говорил правильно. И всё-таки оставалось тайной, почему тот позволил себе высказаться таким образом. К королеве Тахмине, матери Арслана, отец был не просто добр, а даже мягок.

В армии Парса королю Андрагору III и эрану Вахризу подчинялись двенадцать марзбанов: Саам, Кубад, Шапур, Гаршасф, Каран, Кешвад, Манучурф, Бахман, Кшаэта, Курп, Хаир и Дариун. Кешвад и Бахман несли гарнизонную службу на восточных границах, Саам и Гаршасф охраняли столицу Экбатану, а остальные восемь вместе с королём и великим полководцем участвовали в сражении на Атропатене. Эти восьмеро командовали десятью тысячами всадников каждый, а у короля в охране было ещё пять тысяч всадников, прозванных «Атанатами»[✱]«Атанаты» — «Бессмертные» — итого восемьдесят пять тысяч всадников вместе с пехотинцами расположились на поле Атропатена.

Получалось, что Арслан, как наследный принц, став королём, будет всеобщим предводителем. Но социальный статус и законное право — вещи разные, поэтому он был не более чем офицером низкого ранга, командующим сотней всадников. Конечно, в силу того, что это была первая битва, вести за собой подчинённых было уже трудно, и тех стоило назвать скорее руководителями. Но всё же его можно было бы и выслушать хоть немного…

На смену Арслану, потерявшему дар речи, пришёл Вахриз. Более того, он для начала предпочёл словам действия. Он решительно подошёл к племяннику и внезапно нанёс ладонью по его щеке лёгкий, но всё же ощутимый удар.

— Ах ты нахал! Как ты посмел перечить Его Величеству, который стольким тебя облагодетельствовал? Знай своё место!

— Дядюшка, я ничего…

Возразив и получив ещё один удар по губам, Дариун глубоко вздохнул и без всяких слов глубоко склонил голову перед королём. Эран Вахриз тоже встал на колени и поклонился королю:

— Ваше Величество, я, старая развалина, прошу прощения за моего бестолкового племянника. Прошу вас, будьте так милостивы, простите племяннику его проступок.

— Достаточно, Вахриз, — ответил король старику, но в его голосе и выражении лица была неприкрытая неприязнь. Он не замечал, что тот, хоть и сделал племяннику выговор, на самом деле искусно за него заступался. Разумеется, тем самым Вахриз также защищал и честь короля Андрагора. Возможно, если бы оба они начали высказываться на повышенных тонах, наступила бы невообразимая катастрофа.

— Дариун! — без всякого дружелюбия обратился король Андрагор к молодому всаднику, опустившему взгляд. — Я лишил тебя звания марзбана и не изменю своим словам. Но я дам тебе шанс восстановиться в должности. Выступи в грядущей битве как рыцарь. Ты можешь искупить свою вину боевыми подвигами.

— …Я не нахожу слов, чтобы выразить мою благодарность.

Даже не глядя на Дариуна, который отвечал с явным трудом, король уже собрался уйти в глубь шатра, но остановился и бросил ледяной взгляд на Арслана:

— Что, ты ещё здесь?

— Не извольте беспокоиться, я уже ухожу.

Арслан тут же вышел из шатра, как и обещал. Отцу было неприятно, но и ему тоже. О Вахризе король Андрагор побеспокоился, а разве не стоило бы проявить хоть немного сострадания, обращаясь к нему, принцу?

Долговязый Дариун, догнав его, со смущённым видом согнулся в поклоне:

— Я причинил вам хлопоты. Прошу прощения.

— Ничего страшного, ты же говорил правильно. Так ведь?

— Да, господин Каран считает так же. Ну, я вовсе не пытаюсь разделить вину с кем-то, но именно господин Каран сказал мне, что стоит дать такой совет.

Арслан с понимающим видом кивнул, но его мысли были обращены к другому человеку, который не присутствовал на этом поле битвы.

— Дариун, что за человек этот Нарсас?

— Это мой друг, и, насколько я знаю, нет другого мужчины, такого же изобретательного, как он.

— Ты что, он же упрямец, — старый великий полководец Вахриз решительно возразил словам племянника.

Дариун устремил на него протестующий взгляд:

— Дядюшка, разве вы сами не признали, что Нарсас по мудрости не имеет себе равных во всей стране? Это был обман?

— Я говорю о характере. Не о разуме.

Глядя на переговаривавшихся дядю и племянника, Арслан ощутил, как грудь пронзила лёгкая зависть. Он задумался, что было бы, будь он и его отец друзьями, которые разговаривают друг с другом прямо, но с теплотой. Решив, что вмешиваться не следует, Арслан повернул лошадь назад.

Поклонившись вслед уходившему принцу, великий полководец снова принялся бранить племянника на чём свет стоит:

— Дариун, даже для того, чтобы отговаривать, есть подходящее время. Его Величество наконец признал твои заслуги и талант и сделал тебя марзбаном, и своими руками разрушить карьеру — это опрометчиво.

— Да. Для отговоров есть подходящее время. После поражения это делать поздно.

Перед королём и принцем Дариун должен был быть сдержан, но перед дядей он таким не был.

— Ну, дядюшка, я не обязательно доживу до конца битвы. А я не настолько ловок, чтобы уметь отговаривать, став призраком…

Старый великий полководец засопел.

— Ты говоришь оскорбительные вещи. Нарсас тоже был таким. Он думал, что прав, и поэтому не выносил, если ему говорили что-то против.

Дариун хотел было что-то сказать, но подумал, что дядя найдёт, что возразить, и промолчал. Старик внезапно сменил тему разговора.

— С тех пор, как мне присвоили титул эрана, прошло уже шестнадцать лет.

— Когда я родился, вы уже были марзбаном.

— Да, прошло не так уж мало времени. И борода моя вся побелела.

— Но голос у вас всё ещё громкий.

— Льстить ты не умеешь. Ну да ладно, я думаю, что мне стоит скоро уступить место кому-нибудь помоложе.

Дариун моргнул. Дядя менял наобум темы разговора, и он никак не мог уловить его мысль. Не обращая внимания на замешательство племянника, старик очень спокойно произнёс:

— Следующий великий полководец королевства Парс — ты. Я сказал об этом госпоже королеве, которая защищает столицу, пока я на фронте.

Дариун в шоке смотрел на дядю.

— Я благодарю вас, но на то должна быть воля Его Величества короля. Тем более, после того, что случилось сегодня, Его Величество наверняка не будет вас слушать, сколько бы вы к нему ни обращались.

— Что ты, он послушает. Его Величество довольно хорошо осведомлён о твоих способностях.

Старик слегка зевнул.

— Кстати, Дариун.

— А?

Дариун приготовился, раздумывая, что сейчас скажет дядя.

— Что ты подумал о чертах лица принца Арслана, когда увидел Его Высочество спустя долгое время?

— У него красивые черты лица. Ещё два-три года — и столичные барышни наверняка засуетятся. Но, дядюшка…

— Как ты думаешь, на кого он больше похож: на короля или королеву?

Дядя наседал с вопросами на Дариуна, отчего тот растерялся. Красота или уродство лица ничего не значили для того, чтобы быть королём, так почему же дядя уделил этому так много внимания?

— Ну что ж, вынужден сказать, что больше на королеву, пожалуй.

Точнее говоря, Дариун думал, что на отца Андрагора он вовсе не похож, но его верноподданнические чувства не дали ему сказать это прямо.

— Ясно, значит, на короля он не похож? — кивнул великий полководец, представив себе чувства племянника. Если бы принц походил на отца, он бы имел более грубые черты лица, показывающие твёрдую мощь и отвагу. После кивка великий полководец продолжил: — А не поклянешься ли ты принцу Арслану в верности, Дариун?

И молодой воин, недавно бывший марзбаном, удивлённо посмотрел на дядю в ответ. В таком поведении дяди перед битвой, на которую он привёл армию, явно был немалый смысл.

— Я постоянно предан королевской семье Парса. Смысл клясться сейчас…

— Принцу лично, Дариун.

— Хорошо, если вы того желаете, дядюшка.

— Поклянёшься на мече?

— На мече, — проговорил Дариун, и на его напряжённом лице проступила горькая усмешка. Ему показалось, что дядино упрямство несколько вышло за рамки. — Может, давайте я тогда письменную клятву дам, дядюшка?

— Нет, просто поклянись — и хватит, — не выказав и слабой улыбки, торжественно сказал Вахриз с серьёзным видом, и у Дариуна пропало желание иронизировать. — Только тебе я хочу предложить стать союзником Его Высочества. Думаю, ты один можешь превзойти тысячу рыцарей.

— Дядюшка… — Дариун не выдержал и повысил голос. Поскольку так сказал любимый и уважаемый дядя, он согласился, но имел право сомневаться даже в его словах.

В этот миг по их ушам ударил звук горна, прорезавший туман. Начиналась битва. Вахриз с силой, которую нельзя было заподозрить у человека столь пожилого, погнал лошадь в главную ставку, и Дариун так и не смог спросить о намерениях дяди.

III

Король Андрагор вышел из шатра и направил лошадь вперёд всей армии. Короля, настолько преисполненного достоинства и силы характера, не было в других странах, и окружавшие его вассалы не могли думать о нём без гордости. Будучи правителем большого королевства Парс, этот мужчина как непобедимый полководец внушал страх королям других стран.

Вахриз низко поклонился и доложил:

— Восемьдесят пять тысяч всадников и сто тридцать восемь тысяч пехотинцев полностью готовы сражаться.

— Каковы силы врага?

Старый эран дал знак Карану, и уполномоченный по разведке марзбан почтительно ответил на вопрос короля.

— По конечным подсчётам можно предположить, что всадников у них двадцать пять — тридцать тысяч, а пехоты — восемьдесят — девяносто тысяч. На момент разрушения королевства Марьям их силы были в таком составе.

— В битвах число должно было постепенно немного уменьшиться.

— Возможно, с пришедшим с родины подкреплением оно, наоборот, увеличилось.

Хмыкнув, король кивнул, но довольно неохотно. Он всё ещё надеялся на более точный и эффективный отчёт. Сперва Каран сам вызвался быть разведчиком на передовой позиции, и он довольно хорошо исполнял свою миссию. Поэтому и на этот раз ему были поручены все права разведчика, но Каран, будучи обычно осмотрительнее и надёжнее Дариуна и Вахриза, сейчас демонстрировал крайне активную позицию перед королём.

— И всё равно из-за этого тумана мы не можем видеть расположение вражеской армии.

— Не беспокойтесь, Ваше Величество: враги, разумеется, тоже не могут видеть наше расположение. Вы же знаете, что при равных условиях в победе нашей армии сомнений нет, — громко произнёс Каран, и король Андрагор кивнул. Вахриз, остановивший лошадь на расстоянии 20 газов[✱]≈20 м (Прим. авт.), бросил на них обеспокоенный взгляд, но тихий разговор не долетел до его ушей.

— Впереди враг! — крик издалека постепенно донёсся до главной ставки. Рыцарь-ординарец пригнал лошадь и доложил: войска переднего фронта неподвижно стоят на расстоянии хаамарджа[✱]≈2000 м (Прим. авт.).

— Впереди нас — гора Башр. Похоже, нас охраняет дух героического короля Кей-Хосрова, ведь в этом направлении нет ни разлома, ни низины. Сколь густым ни будет туман, на лошадях мы сможем проехать по прямому пути, — заявил Каран, и король Андрагор принял довольный вид. Он от природы был храбрым военачальником, предпочитавшим агрессивное наступление, и решительно отказался от осмотрительного предложения Дариуна. Он жаждал ожесточённого наступления по прямой линии. Будь там Дариун, он бы недоумевал: а не подстрекает ли, так сказать, Каран короля?

Подул ветер, и туман поплыл. Арслану подумалось, что это добрый знак. Как только туман рассеялся, он окинул взглядом всю равнину Атропатена. Большая армия со всадниками в качестве главной силы должна была победить.

Но туман был тяжёлым. Невозможно было отступить с поля. Принца впечатлило чёрное посреди белого тумана одеяние Дариуна, одиноко стоявшего в отдалении от главной ставки, без подчинённых.

Голос короля Андрагора звонко пробился сквозь вуаль тумана:

— О поколение правителей Парса! О мудрый король Джамшид, о героический король Кей-Хосров, о души других королей, даруйте защиту нашей армии!

— …Даруйте защиту нашей армии! — повторили в гармонии с королём всадники, и их голоса с шумом разнеслись ещё дальше, по всем войскам. Король поднял мускулистую правую руку, махнул ею — и армия Парса с боевым кличем начала атаку.

Атаковали восемьдесят тысяч всадников. Казалось, от грохота лошадиных копыт земная ось буквально затряслась.

Туман поплыл по обе стороны от мчавшихся людей и лошадей. Звенели доспехи, блестели поднятые мечи и копья, орошённые каплями тумана.

При взгляде на это наступление отряда всадников, противники Парса, уже перед битвой охваченные страхом и чувством поражения, падали легче травы под мечами и копьями нахлынувшей парсианской армии. Даже туман не мог скрыть грохота копыт, и невидимые фигуры должны были, напротив, нагонять страх.

Армия Парса видела за туманом победу. Но эта иллюзия внезапно оказалась разбита наголову. Рыцари на передовом фронте армии заметили, что земля ушла из-под копыт лошадей. Послышался робкий крик. Запоздало сжав поводья, они взмыли с обрыва в воздух и упали.

Второй ряд столкнул первый, а на второй налетел третий. Неясно было, кто кричал громче — люди или лошади.

Перед ними разверз уста гигантский разлом. Это был самый большой из них во всей Атропатене. Он достигал больше фарсанга[✱]≈5 км (Прим. авт.) в длину, 3 газов[✱]≈30 м (Прим. авт.) в ширину и 5 газов[✱]≈50 м в глубину. Сильные люди и лошади валились в этот природный ров один за другим, поднимая грязные брызги. Туда, где они корчились даже с переломанными костями, сверху падали новые жертвы и придавливали тех, кто лежал ниже. Безумство обуяло армию Парса. Учуяв зловоние, те, кто с большим трудом поднялся, поняли, что его источник — вязкая грязь, достигавшая колен. Трепет объял их.

— Осторожнее! Это масло, они решили сжечь нас!

Под нестихаемые крики в пространство взметнулась огненная стена. Её породила зажигательная стрела. В заранее разлитом по всему полю масле вмиг загорелся огонь, и армию Парса окутали языки пламени.

В тумане пламя образовало сотни кругов. Каждый из этих кругов забирал пару сотен рыцарей Парса. Отряд из более чем восьмидесяти тысяч рыцарей потерял свободу и координацию действий и разделился. Затем языки пламени рассеяли жаркую вуаль тумана, и оказалось, что всадники Парса находилась прямо перед армией Лузитании. Это всё произошло мгновенно.

— Тпру! Тпру!

Всадники Парса изо всех сил старались успокоить своих лошадей, ржавших от испуга. К смешавшимся крикам лошадей, сбивчивому шуму копыт и гневным воплям рыцарей добавился новый звук.

Это был свист бесчисленных стрел, поваливших как из ведра.

Руководители армии Парса прокричали приказ уклоняться от них. Но выполнить этот приказ оказалось невозможным. Огромная стена огня длиной более фарсанга мешала движению вперёд. В остальных трёх сторонах свободу действий отняли кольца пламени, тянувшиеся, казалось, бесконечно. Из-за стены огня слышались, пульсируя в ушах, крики людей и лошадей, сжигаемых заживо.

Армия Лузитании подготовила также сотни осадных башен высотой в пять раз больше человеческого роста, и лучники стреляли с них как бог на душу положит, целясь в кольца пламени на земле. На противника, лишённого свободы действий, с высоты сыпались стрелы. Лузитанским воинам было даже приятно попадать в цель. Развернулась десятитысячная бойня, и траву покрыли военные формы Парса, окрашенные в красный отблесками огня и кровью.

Но через некоторое время перед лузитанской армией, пробившись через занавес огня, дыма и тумана, появились фигуры всадников Парса. Рыцари, готовые умереть при любом исходе… с помощью мастерства верховой езды перепрыгнули стену пламени. Потерпевшие неудачу упали прямо в огонь и заживо превратились в горящую кучку. Многие из тех, кому удалось, тоже получили ожоги. Было много таких, кто, став горящей кучкой, пошатывался и, потеряв силы, вскоре падал.

Всадники Парса, гордившиеся тем, что не имели равных в округе, один за другим падали на землю — прямо как толпа грязных кукол, сражённых ливнем с грозой. Десятки тысяч жизней, десятки тысяч гордостей и история одного государства под дождём стрел и белым туманом возвращались в землю. Арслан сбил ударами рук огонь с рукавов и плаща и закричал, сильно закашлявшись от дыма:

— Отец! Дариун! Вахриз!

Никто не отозвался.

Прорвавшие сеть огненной осады всадники Парса снова подняли мечи и с запылавшими плащами устремились вперёд. Армия Лузитании нанесла встречный удар.

Удар с фронта повлёк огромные последствия. По верховой езде и по умению сражаться на мечах верхом лузитанская армия была не ровня парсианцам. Лузитанцы, обагрившие своей кровью клинки парсианских войск, оказывались в буквальном смысле скошены. Они один за другим падали на саваны парсианцев.

— Что это за сила у армии Парса? Если бы мы сражались честно, в конце концов не победили бы, — проворчал генерал Монферрат, находившийся в лагере лузитанской армии, который был защищён тройной изгородью и рвом. Стоявший рядом с ним генерал Балдуин кивнул. Отчего-то холодное выражение лиц этих мужчин, приближавшихся к победе, поколебалось.

На их глазах парсианские войска валили трупы один за другим. Разбросав и зарубив всадников Лузитании и добравшись до лагеря, они не могли прорваться через тройную изгородь и ров. Застыв на одном месте и оказавшись под дождём стрел, летевших с башни, люди и кони кувыркались и испускали дух.

Когда показалось, что нагромождение трупов достигает высоты изгороди, горн лузитанской армии загудел что было силы. Это был сигнал для всего сопротивления. Ворота изгороди распахнулись, и на поле хлынул поток доспехов целой и невредимой главной силы лузитанской армии.

— Где Каран?! — взревел король Андрагор, чьё лицо свело судорогой от гнева и тревоги. Как обычно, он был переполнен уверенностью и храбростью на поле битвы, и это не изменилось с тех пор, как Андрагор, будучи эраном при предыдущем короле, разгромил Бадахшан. Но это лезвие непреклонности сегодня впервые сломалось. И из-за того, что он не знал поражений, ему было особенно страшно.

От яростного крика короля капитан одного из отрядов, бывших в подчинении у Карана, втянул голову в плечи. Ему было приказано постоянно пребывать в лагере, чтобы поддерживать связь между королём и Караном.

— М-марзбан только что куда-то пропал. Подданные тоже его ищут…

— Бери их и выдвигайся на поиски! И не появляйтесь предо мной, пока не отыщете его!

— …Как пожелаете.

Вздрогнув всем телом от гнева короля, капитан пришпорил любимую лошадь и поскакал. Проводив его взглядом, Андрагор издал гневный стон. Это Каран доложил, что впереди нет разломов, и повёл весь строй. И потому, что все слепо следовали за ним, получилась такая страшная картина.

— Этот урод Каран предал нас?

Услышав сомневающийся шёпот, Вахриз, не отвечая королю, направил лошадь в конец главной ставки. Дариун обернулся. Он немного раздражённо сжимал длинное копьё, висевшее поперёк передней луки седла.

— Пора, Дариун. — Эран чуть сжал руку племянника. — Я буду защищать Его Величество короля. А ты поищи принца Арслана.

— Принца?..

— Он был в передних рядах атаки. Это меня беспокоит. Может, уже поздно, но всё же предоставь ему свою защиту. Гнев короля я возьму на себя.

— Хорошо, дядюшка, увидимся в Экбатане.

Дариун поклонился, легонько похлопал по шее чёрную лошадь и развернулся. Старый великий полководец пристально смотрел, как фигура племянника исчезает по ту сторону густого туманного занавеса.

IV

В тумане мчались сверкающие мечи и копья. Вспышки молнии словно пронзали летний туман. Вновь взвилось пламя, окрасившее всё в красный цвет, и далеко вокруг разнёсся жаркий, пахнущий гарью воздух.

Молодой рыцарь в чёрных доспехах поневоле глубоко сомневался: может, это уже не храбрость, а сумасбродство? На этом громадном поле битвы, где беспорядок дошёл до крайности, он собирался разыскать одного-единственного человека.

— Ваше Высочество Арслан! Где вы?!

Пока Дариун беспрестанно кричал, его доспехи и шлем покрывались пятнами крови лузитанских воинов. Он не помнил, скольких лузитанцев уложил своим копьём с тех пор, как покинул главную ставку короля. Просто на расстоянии километра вокруг не осталось никого, кто мог выстоять перед ним.

Его взгляд, метавшийся вправо-влево, остановился на одной точке. На расстоянии ста газов[✱]≈100 м (Прим. авт.) виднелась знакомая фигура — марзбан Каран. Но выражение его лица было непривычным.

Только Дариун присмотрелся поближе, как тут Каран молча поднял руку — и рыцари вокруг него устремили клинки в сторону Дариуна. Тот понял, что это были не парсианские, а лузитанские солдаты.

— Как это понимать, господин Каран? — спросил он, но тут же усмотрел безмолвный ответ на лице Карана. Каран не перепутал врагов со своими. И не сошёл с ума. Он отдал рыцарям приказ, зная, что Дариун — это Дариун. Тот набрал побольше воздуха в лёгкие и выплюнул: — Ты нас предал, Каран?!

— Я не предал. Я участвую в плане свержения Андрагора с трона, заботясь о настоящем короле Парса.

Каран упомянул короля, даже не употребив титул «Его Величество». В глазах Дариуна промелькнуло полное понимание, и он простонал:

— Вот оно как? Ясно. Я обратился к Его Величеству с предложением отступить перед битвой — и, вызвав его недовольство, лишился звания марзбана… Вот чего ты добивался.

В ответ раздался взрыв смеха.

— Именно так, Дариун. Ты не из тех, про кого говорят: сила есть — ума не надо. Именно поэтому тебе нельзя доверить командование десятью тысячами рыцарей. Как бы ты ни был храбр, ты не можешь контролировать ход битвы в одиночку.

Торжествовавший победу Каран замолчал. Дариун, выставив копьё, пришпорил чёрную лошадь и стремительно ринулся вперёд.

В ответ один из лузитанских всадников, окружавших Карана, заставил подпрыгнуть свою пегую лошадь. И затем наставил на Дариуна длинное и массивное копьё, гарда которого, в отличие от парсианского, находилась в центральной части.

Это было похоже на две схлестнувшиеся вспышки молний. Копьё лузитанца задело шлем Дариуна и устремилось в небо, тогда как копьё Дариуна проткнуло горло противника, и наконечник показался из затылка. Пронзённый всадник упал на землю с копьём в теле.

В тот момент Дариун уже выхватил длинный меч. Тот заблестел белым светом, словно поймав первые лучи солнца в раннее зимнее утро, — и голова лузитанского всадника в шлеме взлетела в небо, оставляя за собой кровавый хвост.

— Ни с места, Каран!

Уложив третьего всадника, Дариун одним ударом, с которым брызнул фонтан крови, скосил с седла четвёртого. Лузитанские рыцари, загубившие в ужасном пожаре королевство Марьям, перед мечом Дариуна оказались бессильны, подобно младенцам. Потерявшие наездников лошади постепенно пришли в бешенство и умчались далеко в туман.

— Ты предал Его Величество короля и обманул меня. Сейчас я заставлю тебя искупить двойной грех!

Будто вторя гневу наездника, чёрная лошадь громко заржала и стремглав понеслась на Карана.

Похвально, что в тот момент оставшиеся в живых лузитанцы решили остановить наступление Дариуна. Но их храбрость требовала взамен их жизни. Это ничуть не снизило скорости Дариуна. Перед Караном пересеклись вспышки мечей, раздался страшный лязг, и на землю пролилась новая кровь. Затем Каран взглянул перед собой. Перед ним уже не было человеческих фигур, а окровавленное длинное копьё, целясь в него, вознеслось ввысь.

Каран тоже считался бывалым храбрецом, но он сам был в смятении от превосходившей все ожидания доблести Дариуна и, пожалуй, от обеспокоенности, охватившей его самого. Внезапно он повернул лошадь и пустился вскачь. Копьё Дариуна взлетело в небо.

Во вьющемся тумане проскакали два всадника: предавший короля и вместе с тем всё ещё марзбан и верный королю, но потерявший место марзбана. Будто схлестнувшись, они пересекли участок равнины. Даже на скаку Каран принял бой, и они скрестили мечи аж десять раз. Никто не мог противостоять Дариуну так долго. Неожиданно лошадь Карана задрала передние ноги и сбросила наездника на землю. Тот выронил меч, вскочил на ноги и, прикрывая руками голову, хрипло закричал Дариуну:

— Стой, Дариун, послушай!

— Уже поздно, что ты хочешь сказать?

— Стой, если бы ты знал ситуацию, вряд ли поступил бы иначе, чем я. Послушай…

Дариун поднял меч на уровне глаз — не для того, чтобы зарубить Карана, а чтобы избежать нескольких стрел, пущенных в него. Когда внезапным дождём хлынули короткие, но яростные стрелы, Дариун посмотрел вслед Карану, который ворвался в шеренгу лучников Лузитании. Там было около пятидесяти всадников, и Дариун, глядя, как враг кладёт на тетивы всё новые стрелы и продвигается вперёд, отказался от мысли догнать Карана и развернул лошадь.

«Ты всегда успеешь его убить», — сказал себе Дариун. У него была ответственная миссия, которую дядя поручил ему. Он должен был выдернуть принца Арслана из суматохи битвы и вместе с ним вернуться в столицу Экбатану. Нельзя было погибнуть здесь, поддавшись минутному порыву.

Вслед поскакавшему прочь Дариуну полетело несколько десятков стрел, но они не попали в цель. Миссия лузитанского отряда лучников уже была выполнена: они спасли Карана из рук мстителя.

V

В отличие от шао, эран Вахриз имел опыт поражений. Старый военный шепнул Андрагору, чьё лицо свело судорогой:

— Ваше Величество, в этом бою мы уже не победим. Прикажите отступать.

Пронзив взглядом великого полководца, король яростно взревел. Разве мог король Парса, покровитель Континентальной Дороги, позволить себе убежать без сопротивления? Он знал, что такое позор для воина!

— Ваше Величество, вы забыли? Когда несколько лет назад вторглась армия Мисра, мы отразили её атаку с крепостной стены Экбатаны. Извольте стерпеть сегодняшний позор, чтобы завтра победить.

В столице Экбатане было двадцать тысяч всадников и сорок пять тысяч пехотинцев, а в каждой области королевства оставалось по двадцать тысяч всадников и по сто двадцать тысяч с лишним пехотинцев. Если добавить к ним потерпевших поражение солдат и провести реорганизацию войск, было ещё вполне возможно дать отпор лузитанской армии.

Как стратег, король Андрагор был вполне согласен с таким расчётом. Но на кону стояла честь не только короля отдельной страны, но и покровителя Континентальной Дороги.

Континентальная Дорога. Торговый путь, который на 800 фарсангов[✱]≈4000 км (Прим. авт.) простирался от центра королевства Парс на восток и на запад, связывая разные края континента. Король Андрагор взял на себя его защиту, и проезжавшие этим путём караваны платили ему дань, за счёт чего Парс процветал. Не было ли это ещё одной заслугой непобедимого и могучего парсианского войска?

Старый полководец продолжал уговаривать короля. Сопротивление Андрагора свелось на нет, когда его слух уловил имя королевы Тахмины. Услышав: «А как же королева, неужели вы отдадите её врагу?», — король решил отступить и так и поступил. Однако армия собралась не вся.

— Король убежал! Андрагор Третий сбежал! — в беспорядке и кровопролитии этот крик, словно ураган, пронёсся по всему полю боя. Подчинённые Карана следили за действиями короля Андрагора. Боевой настрой парсианской армии, которая вела тяжёлую битву, явно упал.

— Подумать только, мы сражаемся ценой своей жизни, а король, командующий нашей армией, сбегает. Знамя Парса втоптано в грязь. И этого не исправить.

Один из марзбанов, Шапур, снял запачканный в грязи и крови шлем и воткнул его в землю. Всё же он не потерял уважения к королю, но были и те, кто откровенно отчаялся.

— Хватит, хватит, за кого мы уже сражаемся? Никто не станет жертвовать жизнью ради повелителя, который убегает и бросает подданных, — рявкнул одноглазый Кубад в сторону подчинённых, размахивая большим мечом и стряхивая с клинка прилипшую человеческую кровь. На лицах подчинённых появились замешательство и тревога.

— Кубад, ты что говоришь? — крикнул Шапур, подъезжая на лошади. — Ты — марзбан, и ты подстрекаешь солдат прекратить битву?! Король — это король, а у нас же есть свой долг.

— Защита страны — это долг прежде всего короля. Поскольку король это делает, у него есть королевский авторитет. А король уже не король, он такой же, как мы. Что до тебя, то разве ты не в гневе бросил свой шлем?

— Нет, это было необдуманно. Если задуматься, король не соизволил убежать. Он наверняка собирается вернуться в столицу Экбатану и ожидать повторной битвы. Если ты, вассал, продолжишь оскорблять короля, я тебя не прощу, хоть я и твой союзник.

— О, интересно, как ты это сделаешь? — Кубад прищурил единственный глаз.

Среди марзбанов Кубад был самым молодым после Дариуна и Кишвада. Ему был тридцать один год. Лицо было изрезано глубокими морщинами, а левая глазница — пугающе рассечена по прямой линии. Нечего и говорить, что это был храбрый воин и мастер стратегии, но кое-где при дворе плохо о нём отзывались, невзирая на его боевые заслуги. При этом у него была привычка бахвалиться, и он утверждал, что потерял свой левый глаз в битве с аждааком[✱]аждаак — трёхглавый дракон, жившим на горе Каф. Зато сам Кубад ранил дракона в один из глаз на каждой из трёх голов и говорил: «И тогда трёхглавый дракон стал трёхглазым», — но среди людей, не понимавших шуток, были и такие, кто хмурил брови со словами: «Какое безрассудство».

Тридцатишестилетний Шапур был полной противоположностью Кубада: чрезвычайно педантичный мужчина. Ходили слухи, что эти люди, будто осознавая это, стояли по разные концы ряда, когда марзбаны выстраивались.

Так или иначе, марзбаны, гордившиеся своей отвагой, схватились за рукояти мечей и теперь злобно смотрели друг на друга. Рыцари Парса ужаснулись, но не успела ярость дойти до критической отметки, как тут послышался крик: «Враг атакует!». Увидев приближавшийся отряд лузитанских всадников, Кубад развернул лошадь.

— Сбежать надумал, Кубад?!

Укорённый, одноглазый марзбан щёлкнул языком.

— Я очень хочу это сделать, но, если мы не расчистим вражескую армию, отступить не получится. Давай поговорю с тобой о долге вассалов как следует после того, как разберусь с ними?

— Отлично, только не говори на следующий день, что ты забыл, — Шапур, бросив на него пронзительный взгляд, поскакал к подчинённым.

— Не забуду, если следующий день для нас наступит, — не то всерьёз, не то в шутку проворчал Кубад и повернулся к своим подчинённым. — Что ж, остаётся ещё тысяча солдат. С ними что-нибудь да получится. Всем безрассудным следовать за мной.

Спутникам короля Андрагора, решившим отступить с поля битвы, осуществить это намерение помешала узкая тропка, располагавшаяся вдоль течения реки Мирбалан. Звучавший позади звон мечей и копий отдалялся, и, когда все подумали, что отступление с поля боя совершилось, прилетевшая стрела вонзилась в лицо одному из всадников. Тот перекувырнулся, свалился с лошади и издал вопль — и, словно по знаку, с шумом летящей стаи саранчи посыпался дождь стрел. Это было сделано по приказу.

Справа и слева от короля и эрана люди и лошади валились подобно каменным колоннам. В короля и великого полководца также вонзались стрелы, пробивая доспехи и втыкаясь в тела.

Когда дождь стрел прекратился, вокруг короля и великого полководца в живых не осталось никого. Один всадник остановил лошадь перед ними. Его форма была не лузитанской, а парсианской, но кое-что привлекло внимание короля и великого полководца.

Это была серебряная маска. Продолговатые дыры зияли только в области глаз и рта. И сквозь щели на обоих глазах просачивался дерзкий ледяной свет.

Посмотрев на это под ярким солнцем, король и великий полководец наверняка расхохотались бы. Серебряная маска производила впечатление бутафории для спектакля и казалась нереальной.

Но светло-серый туман заслонял солнечный свет, и в пейзаже, тёмном, как на картинах тушью из Серики, Страны шёлка, эта маска выглядела так, будто собрала в себе всё зло мира сего и оказалась заморожена.

— Ты, не зная стыда, бросил подчинённых и сбежал, Андрагор? В твоём духе, — из прорези для рта послышались слова парсианского языка. В голосе говорившего звучал холод.

— Король, бегите, я, старик, защищу вас…

С пятью стрелами в теле, Вахриз, вытащив меч из ножен, остановил лошадь перед мужчиной в серебряной маске.

В глазах того сверкнул дикий свет. Это был проблеск гнева и ненависти.

— Дряхлый старик, ты уже проиграл! Не лезь не в своё дело!

Одновременно с резкими словами, походившими на удар молнии, большой меч, блеснув белизной, разбил голову эрана.

Вахриз, невзирая на старость, был парсианским великим полководцем, и он, получив ранение, был сражён одним ударом меча без возможности сопротивления. Это был удар, захватывавший дух.

Король Андрагор, словно оцепенев, смотрел, как тело его старого верного подданного торжественно падает на землю. Рука, державшая меч, не двигалась. Стрела, пронзившая плечо, видимо, ранила мышцу. Утратив средства сопротивления, король бессильно сидел в седле, словно грязная кукла.

— Я не стану убивать.

Голос мужчины в серебряной маске задрожал. Не от гнева, конечно, — это волнение накатывало в его голосе. Оно и в сравнение не шло с тоном, каким мужчина тогда обратился к Вахризу.

— Я не стану убивать. Я ждал этого дня шестнадцать лет. Как я могу так легко успокоиться на этом?

По знаку мужчины пять-шесть всадников стянули короля Андрагора с седла. Сильная боль отдалась в ранах от стрел, но король её вытерпел.

— Кто ты такой?.. — тихо спросил он, пока его доспехи связывали толстыми кожаными ремнями.

— Скоро узнаешь. Рано или поздно я заставлю тебя узнать. Или же, Андрагор, тебя так ненавидят, а ты столько нагрешил, что даже не узнаёшь противника?

В его слова вплёлся неприятный звук трения металла. Это был зубовный скрежет. Мужчина в серебряной маске будто пережёвывал зубами долгие дни, в которые он, затаившись, ждал своего часа.

Заметив, что на лица подчинённых, наблюдавших за этой сценой, накатил озноб, мужчина в серебряной маске молча развернул лошадь. Его спутники, окружив пленного короля Андрагора и даже не оживившись после победы, в угрюмом молчании двинулись по узкой дорожке вдоль реки.

VI

На поле битвы, с которого сбежал король Андрагор, продолжалось кровопролитие. Нигде в долине пламя не ослабевало, и вместе с огнём и возносящимся вверх дымом беспорядочно вился туман, порождая ветер. Парс был землёй, окружённой солнечным светом и прозрачным воздухом, но казалось, что даже привычная погода оставила эту страну.

Лузитанская армия воспользовалась положением и возобновила наступление и резню, и вскоре парсианская армия продолжала сопротивляться не ради короля, а ради своих жизни и чести. Парсианские всадники оставались сильными даже несмотря на то, что их сила была бесполезна. Лузитанцы теряли много крови, продвигаясь к победе. Выйдя из прочных защитных стен и перейдя в наступление, лузитанская армия вскоре понесла большие потери в бою, чем парсианская. Возможно, Дариун в одиночку принимал на себя половину ненависти лузитанской армии. Он встретил в огне и крови отряд под предводительством марзбана Кубада, и оба торопливо выразили радость тому, что оба живы и здоровы.

— Вы не видели принца Арслана, господин Кубад?

— Принца? Не видел, — резко отозвался Кубад и, снова поглядев на молодого всадника, в недоумении склонил голову. — Что с твоим отрядом? Все десять тысяч всадников погибли?

— Сейчас я не марзбан. — Дариун испытывал горечь. Кубад явно хотел что-то сказать, но промолчал и предложил покинуть поле боя вместе с ним. — Сожалею, но у меня уговор с дядюшкой. Я должен отыскать принца Арслана.

— Так, может, возьмешь какую сотню моих всадников?

Отклонив доброе предложение Кубада, Дариун снова поскакал в одиночку. Десять тысяч всадников ещё куда ни шло, а с сотней даже показаться на глаза врагу было бы опасно: бездействие привело бы к смерти солдат.

Сильный ветер начал постепенно разгонять туман, и взгляду открылась картина поля битвы. Между трупами виднелась трава, но и она была обагрена кровью. Дариун заметил, что его обоняние было парализовано запахом крови, дыма и пота, но на его состоянии это никак не отразилось.

И он отнюдь не желал, чтобы на дороге появились пять лузитанских всадников. Он мог бы, не обращая никакого внимания на них, проехать мимо, но они явно заинтересовались Дариуном. Что ни говори, их было пятеро против одного. Очевидно, он показался им удобным объектом насмешек.

— Остатки парсианских неудачников нетерпеливо слоняются вокруг. Видно, не знают, куда податься, так давайте покажем им дорогу.

Дариун не мог понять их, но пятеро всадников, насмешливо пошептавшись между собой на лузитанском языке, выставили копья и погнали лошадей в его сторону.

Для этих лузитанских всадников сей день стал последним злосчастным в их жизни. Меч Дариуна прорубил им самую короткую дорогу на небеса.

Отшатнувшись от брызг крови четвёртого человека, Дариун заметил краем глаза, как последний, выхватив меч, бросился прочь, но он не стал его догонять. Среди лошадей, потерявших всадников и бродивших туда-сюда, была одна, к седлу которой был привязан окровавленный раненый. Это был один из пленённых парсианских всадников.

Подъехав к нему и соскочив с лошади, Дариун перерубил кожаные ремни, связывавшие этого всадника.

Он не знал его имени, но лицо было знакомым. Это был командующий одной тысячей всадников, подчинявшихся марзбану Шапуру. Дариун снял с седла флягу, полил водой на лицо мужчины, выпачканное в крови и грязи, — и тот, тихо простонав, открыл глаза.

Дариун сумел узнать у тяжелораненого, где принц Арслан. Тот сказал, что, пробив окружение из дыма и огня, принц в сопровождении лишь нескольких всадников поскакал на восток. Мужчина тут же, задыхаясь в муках, продолжил:

— Из марзбанов господин Манучурф и господин Хаир погибли в бою. Наш командующий, господин Шапур, был ранен огнём и стрелами, и неизвестно, жив ли он…

Услышав о смерти товарищей, Дариун почувствовал боль на душе, но он ещё не выполнил свой долг. Он усадил мужчину обратно на спину лошади и дал ему поводья в руки.

— Я бы проводил тебя в безопасное место, но по приказу эрана я должен отыскать Его Высочество наследного принца Арслана. Доберись до безопасного места своими силами.

Езда на лошади ужасно истощала раненого. Но и оставаться на поле боя было невозможно. Лузитанские воины зверски убивали всех пленников до единого. Дариун слышал, что так они доказывают свою веру в бога.

Дариун расстался с мужчиной и проехал примерно сто газов, когда его охватило настойчивое желание обернуться. Лошадь мужчины, которая не везла хозяина, с грустью, вытянув длинную шею, тыкала кончиком носа что-то скорчившееся. Дариун вздохнул и, больше не оборачиваясь, продолжил скакать на восток.

Вокруг принца Арслана не было ни одного своего солдата. Король-отец изначально не дал ему много солдат. Было разрешено действовать самостоятельно и атаковать, но во время своего боевого крещения отец возглавлял пять тысяч всадников, а Арслану больше сотни не оставил. Тот решил совершить подвиг и стать способным самостоятельно повести за собой большую армию. Однако в реальности он растерял всех своих подчинённых в стычках и пламени. Половина их пала в бою, половина бросилась врассыпную. В плаще были прожжённые дыры, копьё сломалось, а лошадь устала. Всё тело болело. Было поистине удивительно, что в нём держалась жизнь. Вздохнув, Арслан выбросил копьё.

В этот момент лузитанский всадник, подняв копьё над головой, погнал свою лошадь. Как и подобает принцу, Арслан носил золотой шлем, и тот выглядел в глазах противника как трофей. По телу Арслана пробежало напряжение, он вынул меч и помчался навстречу.

После первого удара лошадь Арслана, лишившись сил, с грохотом рухнула на землю, а с ней — и принц. Арслан перекувырнулся один раз на земле, поднялся и срубил мечом остриё копья, наставленной на него вражеским всадником с лошади. Он сам удивился. Арслан не думал, что способен на подобное, но только что спас себе жизнь.

Всадник отбросил копья, превратившуюся в палку, и вытащил меч.

Из уст его послышался ломаный парсианский. Парсианский язык был официальным языком Континентальной Дороги, и любой образованный человек в какой-то мере мог на нём говорить.

— Хвалю, юнец, ты мог бы через пять лет стать мечником, чьё имя прозвенит на весь Парс. Но, увы, и тебе, и Парсу сегодня пришёл конец. Остальное изучай в вашем иноверском аду!

За насмешкой последовал мощный резкий удар. Арслан кое-как отразил меч, налетевший по наклонной, но отдача, пронзившая его от ладоней до плеч, была немалой. Не давая Арслану опомниться, всадник нанёс второй удар. Клинок меча сверкал то справа, то слева, то справа, то слева, и Арслан отражал его чисто инстинктивно.

Пеший Арслан успешно сражался с противником, восседающим на лошади, и это было всё равно что чудо. Лузитанский всадник, возможно, усомнился в своём боге. Издав откровенно раздражённый возглас, он внезапно заставил лошадь подняться на дыбы: похоже, враг предрекал Арслану погибнуть под копытами.

Как раз в этот момент Арслан увернулся, пошатнувшись, и всадник уверился в своём успехе. В следующий миг лошадь рухнула на землю, а горло всадника оказалось проткнуто брошенным острым мечом Арслана.

Некоторое время Арслан сидел на земле, слушая только своё дыхание. Неожиданно звук приближавшихся лошадиных копыт вернул его в сознание. Тот устремил взгляд в сторону звука, вскочил и отчаянно замахал руками.

— Дариун! Дариун, я здесь!

— О, Ваше Высочество, вы целы!

Фигура, соскочившая с чёрного коня и преклонившая колени, показалась Арслану самой что ни на есть надёжной. Доспехи Дариуна были окрашены засохшей человеческой кровью. С каким же трудом он его искал.

— По приказу эрана я отправился на ваши поиски.

— Спасибо. И всё же, в порядке ли отец?

— Я думаю, что он в сопровождении дядюшки и Атанатов, пожалуй, благополучно скрылся с поля битвы, — подавив собственную тревогу, отвечал Дариун. — Его Величество также волновался о вашем состоянии, — соврал он. К этой уловке необходимо было прибегнуть, чтобы спасти принца. На миг Дариун, на которого уставились глаза цвета ясного ночного неба, в душе немного смутился. — Более находиться на поле боя не имеет смысла. Ради спокойствия Его Величества подумайте, пожалуйста, о собственной безопасности.

— Хорошо. Но, чтобы вернуться в столицу, нам придётся опять пересечь поле боя. Разве это возможно, пусть даже и с твоей храбростью?

На этот случай у Дариуна был план.

— Давайте доверимся моему другу Нарсасу. Он живёт в затворничестве на горе Башр. Полагаю, пока что стоит отправиться к нему и подумать, как при удобном случае вернуться в столицу.

Принц слегка склонил голову набок.

— Но поговаривают, что отец и Нарсас в разладе.

— Скажем, если бы наша армия победила сегодня и вы, как победитель, захотели с ним встретиться, Нарсас вряд ли радостно помчался бы к вам. Но удача — штука таинственная, и мы — жалкие побеждённые.

— Побеждённые… Хм, ну да, — тон Арслана естественным образом помрачнел.

— Именно поэтому он нам не откажет. Ведь, как говорил дядюшка, он упрямый человек. Давайте доверимся ему.

— Но, Дариун… — В голосе и взгляде юноши впервые появилась нервозность. — На поле боя всё ещё остаются наши воины. Мы уйдём и бросим их?

Лицо Дариуна приняло скорбное выражение.

— Сегодня нам больше ничего не остаётся. Давайте позднее нанесём ответный удар. А если останемся живы, то и разгромим врага.

Арслан молча кивнул.

Не желавший рассеиваться туман и быстро опускавшиеся вечерние сумерки боролись за власть над землёй. Благодаря этому Арслан и Дариун смогли уклониться от рук лузитанских войск и исчезнуть в глубоком лесу и долине горы Башр. Даже если бы за ними кто-то упрямо погнался, там, где ступала лошадь Дариуна, появлялось столько трупов, что невольно можно было испугаться. Парсианский всадник в чёрной форме, зарубивший в этот день несметное количество знаменитых воинов Лузитании, стал частью кошмара для лузитанского войска.

Когда полумесяц взошёл и осветил туман, который оставался над чёрной как смоль равниной, битва окончательно завершилась. Лузитанские солдаты ходили по освещённому луной полю и, видя тяжело раненных парсианских воинов, убивали «иноверцев», которые не могли ни сопротивляться, ни бежать. Так поступать лузитанцам велели их бог и духовные лица. Вернее всего иноверцы должны были искупить свой грех перед единым Богом жестокой смертью. Получалось, что те, кто сочувствовал иноверцам, тоже шли против божьей воли и после смерти попадали в ад. Явно опьянённые кровью, лузитанские солдаты, воспевая хвалу своему богу Иалдаботу, перерезали проигравшим горло и протыкали сердца.

В 320 год по парсианскому календарю, на шестнадцатый день десятого месяца на равнине Атропатена в бою погибли 53 000 всадников и 74 000 пехотинцев, в результате чего королевская армия Парса потеряла половину боевой силы. Ставшие победителями лузитанские войска также в конечном счёте потеряли больше 50 000 всадников и пеших; создав выгодную себе обстановку, они попались в полноценную ловушку и задрожали от страха, осознав величину нанесённого им удара. Конечно, погибших достойных людей наверняка расхваливали за то, что те умерли во славу бога.

— Король и духовники, хоть одержимы служением богу, а любят убивать людей, из-за них много народу полегло костьми на чужбине.

— Так не здорово ли? Они могут попасть в рай, а мы, оставшиеся в живых, сможем руководить богатым Парсом. И Континентальной Дорогой, и серебряным рудником, и огромными хлебородными районами.

Балдуин с лицом, испачканным в крови, улыбнулся, Монферрат же с угрюмым видом направил лошадь к шатру их короля, Иннокентия VII. Предсмертные стоны парсианских воинов, которым протыкали сердца, сотрясали ночной воздух, и Монферрат испугался. Ведь до этого в разрушенном ими королевстве Марьям бросили в огонь детей и младенцев. Марьям не был чужой по вере страной, там так же, как в Лузитании, верили в бога Иалдабота, но отказывались признавать церковную власть лузитанского короля, и оттого их посчитали «врагами бога».

— Те крики до сих пор стоят у меня в ушах. Неужели бог благословляет тех, кто убивает младенцев только потому, что они иноверцы?

Но Балдуин его не слушал. Его внимание захватил раздавшийся впереди громкий голос, в котором не было ни капли мрачности Монферрата.

— Мы взяли в плен короля Андрагора!

Крики сотен лузитанских солдат слились, будто в песне.