Лицо и изнанка
Обычный, ничем не примечательный пейзаж спального района в сумерках.
Среди него... Мидзухито и юная разрушительница проклятий Сиико направлялись к дому Канумы.
В итоге им так и не удалось вычислить того, кто наслал проклятие на Миюки Кануму. Катагири из баскетбольной секции оказался ни при чём. Напавшие хулиганы — ни при чём. Девушки, подговорившие их — тоже ни при чём.
Целый день потрачен впустую. Никаких результатов.
…………
Тяжесть напрасных усилий давила на затылок Мидзухито.
Да, у них ещё оставалось время, но с такими темпами он начинал сомневаться, смогут ли они спасти Миюки. Чем ближе они подходили к её дому, тем сильнее грудь сжимало чувство вины.
А вот Сиико, которая по идее должна была паниковать ещё сильнее, не выказывала ни малейших признаков тревоги или раздражения. Не то чтобы она относилась к делу несерьёзно — скорее всего, она просто старалась не примешивать эмоции к работе.
Как ни крути, несмотря на детское личико, миниатюрность и лёгкий налёт лоли-стиля, внутри она настоящий профи.
Пока Мидзухито предавался этим слегка непочтительным размышлениям...
— О, — он увидел дом Канумы.
И не только дом — у входа стояла мать Миюки. Она о чём-то разговаривала с двумя женщинами примерно её возраста. Судя по всему, соседками. На одной из них даже был фартук — явно не одежда для выхода в свет.
По мере того как Мидзухито и Сиико приближались, до них начали доноситься обрывки разговора.
— Как там Миюки-тян? Она ведь так давно не ходит в школу...
— Говорят, ей нездоровится... но не слишком ли это затянулось?
— Да... но она понемногу поправляется.
— Правда?
— Да. Она с детства была слабенькой... я всегда за ней ухаживала. Всё будет хорошо.
Мать Миюки произнесла это с мягкой улыбкой.
«...Поразительно».
Подумал Мидзухито.
Так вот она какая, родительская любовь. Мидзухито тоже рос в полноценной семье, но редко когда отчётливо ощущал, что его «любят». Не сказать, что им пренебрегали, просто такая любовь обычно не бросается в глаза.
«Наверное, это тоже к разговору о том, как трудно облечь чувства в форму».
Всё в этом мире как-то взаимосвязано, подумал Мидзухито.
— Вот и друзья её навещают, — заметив их, мать Миюки поклонилась в знак приветствия.
Это движение привлекло внимание соседок, и они тоже обернулись.
— Друзья Миюки-тян?
— Да.
Но на вопрос соседок ответил не Мидзухито, а Сиико.
Молниеносная реакция, перехватившая инициативу, — Мидзухито скосил глаза на Сиико, и она, как и в прошлый раз, ответила ему взглядом: «Молчи и подыгрывай».
— Мы её одноклассники, — не моргнув глазом, соврала Сиико.
Наверное... это было сделано для защиты Миюки. Само понятие «разрушитель проклятий» отсылает к оккультизму, экзорцистам и религии... и в этой сфере полно мошенников, которые, не имея ни способностей, ни знаний, ни навыков, втираются в доверие к людям, сломленным горем, и выманивают у них деньги. Так называемые «духовные аферы». Известен случай, когда одна религиозная секта, позже обвинённая в мошенничестве, вербовала адептов прямо в залах ожидания больниц.
Естественно, если станет известно, что семья Канума обратилась за помощью к кому-то вроде Сиико, тут же найдутся любители распускать слухи.
Конечно, учитывая, что она разгуливала здесь в своём чёрно-белом наряде жрицы, возможно, прятаться было уже поздно... но с другой стороны, столь вопиющая подозрительность могла отвести подозрения в мошенничестве.
— Но ты молодец. Ни на шаг от неё не отходишь, всё время ухаживаешь.
— Что вы, я ничего особенного не делаю. Это же моя дочь, заботиться о ней — мой долг.
— И всё же. Далеко не каждая способна на такую самоотверженную и нежную заботу. Не знаю, уместно ли так говорить, но... твоей дочери повезло с такой матерью.
— Ну что вы... правда...
Выслушав похвалу от соседок, мать Миюки скромно покачала головой.
Но на её лице промелькнула тень радости.
— Если что-то понадобится — обращайся.
— Мы всегда готовы помочь. Договорились?
— Спасибо вам.
Поклонившись соседкам, мать Миюки направилась к двери, чтобы впустить гостей. Мидзухито и Сиико тоже слегка поклонились женщинам и прошли мимо.
— Наверное, ей так тяжело...
— И при этом она всегда улыбается...
Донеслись до них сочувственные перешёптывания соседок.
Мидзухито был с ними абсолютно согласен. Мать Миюки действительно поразительна.
Видеть дочь в таком состоянии невыносимо. А учитывая, что причина кроется в проклятии, с которым они сами ничего не могут поделать, её чувство беспомощности и отчаяния наверняка превосходит то, что сейчас испытывает Мидзухито. Они заплатили деньги и наняли Сиико, но, по сути, это означает «полностью довериться специалисту» и просто ждать. До спокойствия здесь далеко.
Найти в себе силы улыбаться соседям в такой ситуации... Мидзухито бы точно не смог.
— Проходите, — улыбнулась мать Миюки, приглашая их внутрь.
Мидзухито и Сиико поклонились и вошли в дом.
●
Они решили обсудить дальнейшие планы в комнате Миюки.
«У меня есть к ней пара вопросов», — пояснила Сиико.
Итак...
— Над тобой когда-нибудь издевались или что-то в этом роде?
— ...Нет... ничего такого...
Миюки полулежала в постели, приподнявшись.
Сиико сидела на стуле у письменного стола.
А Мидзухито сидел на полу... и почему-то смотрел в стену.
Точнее говоря, он сидел спиной к Миюки.
Таково было её желание.
Хотя развитие проклятия остановилось, симптомы — опухоли и язвы — никуда не исчезли, поэтому половина лица Миюки была скрыта бинтами. К тому же из-за болезни она не могла нормально ухаживать за волосами и кожей, и поэтому не хотела, чтобы Мидзухито смотрел прямо на неё...
— Есть кто-нибудь, кто мог бы затаить на тебя злобу?
— Злобу... на меня?
— Завидовать, ревновать... что-то в этом духе.
— М-м... даже не знаю...
Тон Сиико напоминал допрос полицейского, и Миюки отвечала с заметной робостью. Учитывая её мягкий характер и тревогу из-за проклятия, её неуверенность была вполне понятна.
— А-а...
Краем глаза Мидзухито заметил, как Сиико нахмурилась, скрестила руки на груди и недовольно промычала.
Даже сидя спиной, Мидзухито понимал: этот допрос заходит в тупик.
Не может быть, чтобы никто не завидовал Миюки и не ревновал к ней. Ведь они с Сиико своими глазами видели людей, которые испытывали к ней подобные чувства — пусть и не такие сильные. Но сама Миюки, похоже, совершенно об этом не догадывалась.
Она не скрывала это, а просто не осознавала.
Так что спрашивать её было бесполезно.
Может быть, именно это... её неведение... и бесило тех девушек, которые питали к ней неприязнь. Иногда излишняя доброта и невинность только провоцируют враждебность. Такие люди словно зеркало, в котором отражается всё уродство и грязь тех, кто стоит перед ними...
— Ну… сам ведь не узнаешь, кто как к тебе относится, — с горькой усмешкой произнёс Мидзухито.
Он сказал это просто так, чтобы хоть как-то поддержать Сиико, но...
— Нет.
Отреагировала на это сама Миюки.
В её обычно мягком голосе проскользнула едва уловимая нотка самоиронии.
— Никто бы не стал завидовать такой, как я.
— Э...?
От удивления Мидзухито едва не обернулся, но вовремя остановился.
Насколько он знал, Миюки никогда не была о себе высокого мнения. Но сейчас в её словах звучало не просто самоуничижение... это звучало так, словно она вообще ставила на себе крест.
— Я же ничего из себя не представляю...
— Что ты имеешь в виду?
Миюки очень популярна в классе, можно сказать — мадонна.
Конечно, были те, кто её недолюбливал и распускал сплетни, но в общей массе их было подавляющее меньшинство. Почти все ученики отзывались о ней исключительно положительно. О её внешности и говорить нечего, к тому же она отличница, у неё добрый и отзывчивый характер, и при этом она совершенно не задирает нос.
Мидзухито считал её настолько идеальной, что к ней даже подойти было страшно.
Но...
— ...Просто... я такая слабая, всё время доставляю всем столько проблем... — тихо пробормотала Миюки. — И в итоге... даже осталась на второй год...
— Нет. Это же...
Это совершенно неважно... Вряд ли кто-то сочтёт её «ничего не представляющей из себя» только по этой причине. Да и не она виновата в том, что у неё слабое здоровье.
Но сама Миюки, видимо, так не считала.
— Особенно... маме с папой... я столько хлопот доставила...
С этими словами Миюки издала сухой, горький смешок.
Мидзухито... честно говоря, ему было больно слушать её слова.
И поэтому, когда Миюки вдруг, словно что-то вспомнив, добавила:
— А... и тебе, Фудзиномия-кун... тоже столько проблем... я ведь сама попросила тебя приходить, а теперь... заставляю сидеть спиной... прости... ладно? Если... если я тебя напрягаю, можешь... не приходить каждый день...
— ...Да кто тебе такое сказал?!
Мидзухито импульсивно обернулся и выкрикнул это.
— ...!?
Миюки вздрогнула на кровати.
А Мидзухито, подползая к ней на коленях, заговорил:
— Напрягаешь?! Кого? Кто кого напрягает? Скажу прямо: я не настолько терпелив, чтобы таскаться к тебе домой, если бы меня это напрягало!
— Э? Но... это же твоя работа...
Ах да, Миюки ведь знала, что Мидзухито помогает Сиико, поэтому вполне могла решить, что он приходит сюда исключительно по «работе».
— Мне за это не платят! Я просто беспокоюсь за тебя...
Он выпалил это на эмоциях, не подумав о последствиях. И только тут...
— Беспокоюсь... поэтому... э-э...
К Мидзухито вернулось осознание, и его голос резко угас.
«Я просто беспокоюсь за тебя!» — как же стыдно!
От одной только мысли об этой фразе у него чесалась спина, хотелось кататься по полу и выть.
Но...
— ............В-вот... как? — прошептала густо покрасневшая Миюки. — Вот как... вот... как...
Смущённо. Но радостно.
Между ними повисло странное молчание.
Но оно не было неприятным...
— Кхм-кхм.
Которое было прервано нарочито громким покашливанием.
Сиико.
— ...!
— ...!
Миюки отшатнулась, словно ошпаренная, а Мидзухито торопливо отвернулся.
Посмотрев на них полуприкрытыми глазами...
— В общем, — Сиико силой вернула разговор в прежнее русло. — Спрошу ещё раз. Ты уверена, что в школе нет никого, кто мог бы тебе завидовать? Вообще никого?
Те девушки, что натравили на них хулиганов, действительно перешли к активным действиям... но это была лишь реакция на то, что Мидзухито и Сиико начали вынюхивать информацию. Они не совершали никаких конкретных действий из ненависти к самой Миюки.
Значит... если кто-то испытывал к ней настолько сильные эмоции, что готов был проклясть, даже такая недогадливая Миюки должна была бы это заметить, рассудила Сиико.
Но...
— ...Да я вообще... не особо вписываюсь в класс... так что... кому мне завидовать...
— Чего?
Из горла Мидзухито вырвался нелепый звук.
О чём она вообще говорит?
— Но ты же популярна в классе, Канума-сан!
— Э...? С чего ты взял? — искренне удивилась Миюки.
Похоже, она и впрямь не осознавала, как к ней относятся окружающие.
— С чего взял... да со всего...
— Но у меня ведь... нет друзей, с которыми я ходила бы вместе в школу... или заходила куда-нибудь после уроков... ни одного...
— А.
И тут до Мидзухито дошло.
Да, Миюки — мадонна класса. Можно даже сказать, идол.
Но... если задуматься, кто её «лучшая подруга»? Мидзухито не мог вспомнить ни одного имени. Она всегда была «рядом» с классом, но никогда не была «внутри». Именно поэтому она казалась всем такой «особенной».
Точно. Как и сам Мидзухито, считавший, что к ней «даже подойти страшно».
Она была слишком идеальной, лишённой недостатков... и это не позволяло людям переступить последнюю черту и стать с ней по-настоящему близкими.
Хотя, если бы сама Миюки захотела эту черту переступить, всё бы разрешилось в два счёта...
…………
Внезапно Мидзухито вспомнил всё, что Миюки говорила до этого.
То, как она принижала себя.
«Я же ничего из себя не представляю...»
То есть...
— ...Комплекс неполноценности?
Эти слова сорвались не с губ Мидзухито, а с губ Сиико.
Мидзухито вздрогнул и обернулся к ней. Ему показалось, будто Сиико прочитала его мысли.
— Миюки-сан?
Сиико положила локти на колени и, наклонившись вперёд, подпёрла щёку рукой.
Она оказалась на одном уровне с глазами Миюки и посмотрела ей прямо в лицо.
— Ты ведь всё это время только и делаешь, что принижаешь себя.
…………
— Слабое здоровье, доставляла всем проблемы. Осталась на второй год. Поэтому не можешь вписаться в класс. В довершение всего сказала Мидзутти: «Если напрягаю, можешь не приходить». И как это понимать?
— Э-э, я же сказал, что меня это не напрягает!
Услышав, как Сиико внезапно начала отчитывать Миюки, Мидзухито в панике вмешался.
Сиико лишь мельком взглянула на него... и тут же снова перевела взгляд на Миюки.
— Тебе ведь признавались парни? Но ты отказывала. Может, тоже из-за того, что «я ничего из себя не представляю» или вроде того? Для тех, кому ты отказывала, это, наверное, было обидно вдвойне.
…………
Миюки, казалось, сжалась ещё сильнее.
В тоне Сиико не было враждебности или колючести. Скорее, это был спокойный тон человека, уставшего от чужой глупости, без тени гнева или раздражения. Но поскольку её слова били в самую точку... слушать их было, пожалуй, тяжелее, чем если бы она кричала.
— Превращать свои чувства в форму — переводить их в действия... это не так-то просто. Это для всех сложно. Поэтому, если кто-то проявляет к тебе симпатию, мне кажется, стоит принимать её с благодарностью.
…………
Миюки ничего не ответила... видимо, не могла.
Сиико несколько мгновений молча смотрела на неё...
— Пойду, нос припудрю.
Она встала со стула, бросила на Мидзухито многозначительный взгляд и вышла из комнаты.
«...?»
Мидзухито не совсем понял значение её взгляда.
Конечно, он не задавался глупым вопросом вроде «что значит припудрить носик?» — он прекрасно знал, что это старое выражение, означающее «сходить в туалет». Он просто не понял, что Сиико хотела сказать ему этим взглядом.
В любом случае, Мидзухито по-прежнему сидел спиной к Миюки.
Он не знал, какое у неё сейчас выражение лица, но...
— ...Слушай...
Ему показалось, что он должен что-то сказать.
Отчасти потому, что ему самому было невыносимо это гнетущее молчание.
— Знаешь, поначалу я думал... что мы с тобой, Канума-сан... живём в разных мирах.
— Э...?
От неожиданности Миюки издала удивлённый звук.
Почувствовав спиной, как она шевельнулась, Мидзухито продолжил:
— Ты добрая, заботливая, отличница, да ещё и... ну, красивая.
…………
— И при этом совсем не задираешь нос. В общем... идеальная, без единого изъяна, к тебе просто не подступиться... вот так я думал...
Она — мадонна класса.
А он — обычный скрытый отаку, увлекающийся фигурками.
Они были как небо и земля.
— И поэтому... тогда, после уроков... в последний день первого семестра. Когда ты со мной заговорила. Помнишь?
— ...Да.
Тихий голос.
— Помню... мы говорили про кукол...
— Я тогда был так удивлён. Думал: «С чего бы такой девушке заговаривать с таким, как я?».
— Что ты! Почему ты так себя...
Миюки, видимо, сама поняла, что хотела сказать, и осеклась.
Ведь то, что она собиралась сказать Мидзухито, было применимо и к ней самой.
— Но знаешь... послушав тебя сейчас... моё мнение изменилось.
Какое сейчас у Миюки лицо?
Сгорая от нетерпения обернуться, но сдерживая себя, Мидзухито подбирал слова и медленно произносил их одно за другим:
— Я понял, что ты, Канума-сан, такая же, как я.
— Такая же...
— У тебя тоже есть комплексы, которые другие не понимают. Ты из-за них переживаешь, не уверена в себе.
— ...Угу.
— Хочешь, чтобы тебя поняли, но не знаешь как. Стыдишься своих комплексов, поэтому стараешься хотя бы не выделяться, чтобы тебя не возненавидели, играешь роль «безопасного» человека...
— ...Угу.
Для Мидзухито это выражалось в том, что он скрывал своё увлечение фигурками и лепкой, а для Миюки — в том, что она играла роль идеальной ученицы, к которой невозможно придраться.
— Для меня это было неожиданностью. Но из-за этой неожиданности... я даже почувствовал к тебе симпатию... или что-то вроде того.
«Эй-эй, притормози», — одёрнул себя Мидзухито.
Это уже звучит как-то слишком двусмысленно, как будто я её клею...
— ...Фудзиномия-кун, ты помнишь?
Тихо спросила Миюки.
С облегчением выдохнув оттого, что не успел наговорить лишнего, Мидзухито сосредоточился на её словах.
— Как я просила... сделать мою фигурку.
— Конечно помню.
Ведь именно работа над ней и втянула его во всё это дело.
— Я... я так боялась, что обо мне забудут...
— Забудут?
Повторив её слова, как эхо, Мидзухито вспомнил.
«Мне казалось, будто меня оставили позади и... просто забыли».
«Поэтому... когда я узнала, что ты пришёл меня проведать, я была так рада. Словно ты сказал мне: “Я тебя помню”».
Слабое здоровье, частые пропуски занятий.
Естественно, она редко оставляла след в памяти одноклассников.
«Она», живущая в сердцах других, постепенно тускнела.
И когда-нибудь исчезнет совсем — все забудут её и будут спрашивать: «А кто это вообще?».
А если она так и умрёт?
Зачем она вообще появилась на этот свет? В чём её смысл?
Маленькая Миюки страдала от этого страха и тревоги.
— Поэтому... — продолжила Миюки, — я хотела оставить хоть какое-то доказательство того, что я была здесь, что я родилась и жила...
— ...Канума-сан.
Её просьба сделать фигурку не была просто спонтанной прихотью, чтобы поддержать разговор с Мидзухито. За ней скрывалось куда более глубокое, отчаянное желание девушки, порождённое её комплексом неполноценности.
Если бы она сказала об этом прямо, было бы проще.
Но Мидзухито понимал: учитывая её характер, она просто постеснялась высказать свои истинные чувства.
— Я была рада, когда мне признавались в любви... говорили, что хотят встречаться... но...
Голос Миюки дрогнул от неуверенности.
— Я думала: если они узнают, насколько я слабая, они меня точно возненавидят...
— Э? С чего бы это?!
Да, слабое здоровье — не повод для гордости.
Но ведь это не её вина, так почему её должны за это ненавидеть?
— Потому что, — Миюки сказала это так, словно обиженный ребёнок, — у меня часто бывает анемия...
— И что тут такого необычного?
— У меня чувствительная кожа, сразу раздражение начинается...
— Разве это не признак утончённости?
— Даже если бы мы встречались... например, поехали бы на море... я бы, наверное, только мешалась... и со мной было бы скучно...
По словам Миюки... когда она была маленькой, они с родителями поехали на море, и она так увлеклась игрой на пляже, что потеряла сознание. Её увезли в больницу, и отдых был испорчен. Её отец — очень занятой человек, он с трудом выкроил три дня на отпуск, но в итоге провёл всё это время в больнице с Миюки.
Это навсегда отпечаталось в её памяти.
Она боялась, что если куда-то пойдёт, то из-за слабого здоровья станет обузой. Будет доставлять неприятности. И из-за этого её возненавидят.
Вот чего она боялась.
— Ты слишком много об этом думаешь! — чуть ли не выкрикнул Мидзухито.
— Э? Но...
— Свидание — это же не только поездка на море!
— Ну... в парке аттракционов мне на американские горки нельзя...
— А кто сказал, что нужно обязательно кататься на американских горках?
— А разве на свиданиях не так принято?
— Нет!
Куда приятнее, например, прокатиться вместе на колесе обозрения и полюбоваться закатом — для парня это точно было бы куда романтичнее. Конечно, прокатиться на американских горках, когда девушка визжит и цепляется за тебя — тоже неплохо, но дело не в самих горках, а в физическом контакте...
— Если просто поплавать — есть крытые бассейны, да мало ли мест. И вообще, этот Катагири... парни бывают не только спортсменами. Полно домоседов.
Можно пойти в музей. Или в кино.
Это тоже отличные варианты для свидания.
Правда, в случае Мидзухито... он мог нечаянно затащить девушку в магазин масштабных моделей или в строительный гипермаркет.
— Но в кино... я фильмы ужасов, наверное, тоже не смогу...
— Да почему обязательно фильмы ужасов?!
— А разве на свиданиях не их смотрят?
— Давай лучше романтику посмотрим!!
Хотя пойти вместе на ужастик, чтобы она визжала и… вцепилась в тебя от страха — тоже вариант, но…
Похоже, у Миюки сложилось весьма однобокое представление о свиданиях. Мидзухито принялся последовательно разрушать все её пессимистичные стереотипы.
И вот...
— Фудзиномия-кун, ты ведь пришёл меня проведать, — с ноткой радости в голосе произнесла Миюки. — Несмотря на то, что я такая слабая, никчёмная, да ещё и проклятая... ты всё равно пришёл.
— Да говорю же: всё это не имеет значения. И не только для меня.
Может, кого-то это и оттолкнуло бы, но точно так же найдутся и те, кому это будет неважно.
— Возможно... но только ты пришёл ко мне. Только ты сказал, что моё слабое здоровье не делает меня обузой, что это неважно.
— ...А...
В памяти всплыли слова Сиико:
«На самом деле это довольно сложно».
«Воплотить свои чувства в действия, высказать их вслух... одно только это уже многого стоит».
Наверняка есть много людей, которых не смущает слабое здоровье Миюки.
Но никто из них не сказал ей этого вслух.
И сама Миюки никому не рассказывала о своих комплексах.
Поэтому ни Катагири, ни остальные отвергнутые парни не могли догадаться об истинных причинах.
Говорить вслух. Действовать.
Не просто копить чувства внутри, а придавать им форму.
Вроде бы любой может это сделать, если захочет.
Но, в конечном счёте... может быть, именно это и есть самое важное.
Ведь никто не умеет читать чужие мысли.
— Поэтому, — сказала Миюки, — я правда была очень рада. Спасибо тебе, Фудзиномия-кун.
— А... да нет...
Всё.
Дальше терпеть это смущение было невозможно.
Его уши и шея наверняка полыхали красным — вдруг Миюки это увидит?
— К-кстати, что-то Сиико задерживается! — пискляво выпалил Мидзухито, вскакивая на ноги.
— ...Фудзиномия-кун, ты называешь Сандзукаву-сан просто «Сиико»?
— А, ну, «Сандзукава» выговаривать трудно, да и привлекает лишнее внимание... нет, дело не в этом, короче, я пойду посмотрю, где она!
С этими словами Мидзухито буквально выбежал из комнаты Миюки.
Закрыв дверь и прислонившись спиной к стене в коридоре, он облегчённо вздохнул.
Сердце бешено колотилось. И парочкой глубоких вдохов тут явно было не обойтись.
— Фу-ух...
— А-а, какая романтика. Прямо сладко-кисло, — раздался голос совсем рядом.
— Ува-а?!
От неожиданности Мидзухито вскрикнул и съёжился.
Оказалось, что Сиико всё это время тоже стояла, прислонившись к стене, скрестив руки на груди.
— Ну просто до неприличия добрый, или, точнее сказать, слишком потакает девчонкам... — протянула она с сарказмом.
— ...Погоди. Ты всё слышала?
— Ага, — кивнула Сиико.
Судя по всему, в туалет она и не собиралась. Она стояла здесь всё это время и слушала их разговор.
— Что значит «добрый»?
— Ну, вообще-то ты имел полное право разозлиться. Я-то на работе, а вот ты пришёл сюда просто потому, что волновался за неё, так? А она решила, что это...
— Да брось, это неважно...
На этом слове Мидзухито вдруг осенило.
— Подожди-ка, Сиико.
— Что?
— «Если кто-то проявляет к тебе симпатию, стоит принимать её с благодарностью»... это ты про меня говорила?
Мидзухито думал, что она имела в виду Катагири.
…………
Сиико продолжала стоять со скрещенными руками и молчала.
Но её молчание говорило само за себя — как минимум, она подразумевала и Мидзухито тоже.
— Ты тоже добрая, Сиико, — с горькой усмешкой заметил Мидзухито.
— ...Э? — Сиико удивлённо заморгала.
Когда у этой девушки было такое выражение лица — учитывая её обычную невозмутимость, контраст делал её невероятно милой.
— Ты специально сказала всё это в резкой форме, чтобы защитить меня, а потом тактично вышла, чтобы мы с Канумой-сан могли спокойно поговорить, так ведь?
— ...Э-это...
— Спасибо.
Мидзухито сказал это от чистого сердца.
Брать на себя роль злодея, чтобы помочь кому-то другому, — дорогого стоит.
— !?
Вздрогнув, Сиико отстранилась от стены и обернулась к нему.
Несколько секунд она, красная как рак, сверлила его взглядом, а затем...
— Да что ж ты такой... а, ладно, проехали, — вздохнула она.
— Неважно. Завтра мы снова будем проверять твою школу. Но на этот раз изменим подход — пройдёмся по всем основательно. Если и это не даст результатов, значит, будем искать за пределами школы.
— Понял.
Сегодня, когда он возвращался из школы, у него было препаршивое настроение... но сейчас в нём проснулся энтузиазм. Ради Миюки и ради Сиико, которая так старается, он во что бы то ни стало должен найти того, кто насылает проклятие.
Мидзухито принял твёрдое решение.
●
А потом настал... следующий день.
— ...Что я такого сделал...
Решимость Мидзухито улетучилась в мгновение ока.
Более того, он уже жалел, что вообще ввязался в помощь Сиико.
А всё потому, что...
…………
…………
Ученики проходили мимо, пялясь на него во все глаза.
У них были разные выражения лиц, но в основном это была смесь недоумения и шока. Проще говоря, было видно, как у них в головах крутится мысль: «Что за придурок?».
Оно и понятно.
Парень стоял у школьных ворот, держа на груди огромную, распечатанную в формате А4 фотографию Миюки. При этом он непрерывно звонил в колокольчик: динь-динь, динь-динь... А на плече у него сидел ворон. Он ничего не кричал и не требовал, просто стоял, как монах, просящий подаяние... Но, если говорить откровенно, сейчас Мидзухито выглядел как подозрительный тип.
Даже знакомые одноклассники боялись к нему подойти.
— Уж лучше бы пальцем показывали и смеялись... — пробормотал он.
Это было бы лучше, чем ловить на себе эти взгляды, полные жалости.
Пока Мидзухито размышлял об этом...
— Ой? Фудзиномия-кун? — раздался удивлённый голос.
Он обернулся и увидел Харуку.
— Ты что делаешь? С самого утра, — спросила она с явным интересом и весельем.
Она склонила голову, рассматривая фотографию, которую держал Мидзухито.
— О? Это же та девушка, про которую ты вчера спрашивал? Миюки Канума, кажется.
— Э-э... ну да.
— И зачем ты стоишь с её огромной фотографией?
— Хе-хе-хе. Как вы думаете... — обречённо усмехнулся Мидзухито.
Он покосился на столб школьных ворот.
За ним прятались чёрная кошка (справа) и чёрная змея (слева). Они так ловко укрылись, что ни один проходящий ученик их не замечал. Естественно, никто не догадывался, что ворон на плече Мидзухито, кошка и змея образуют идеальный равносторонний треугольник.
— Публичное признание в любви? — заглянув ему в лицо, с любопытством спросила Харука.
Её глаза за очками прямо-таки светились от предвкушения.
— Как вы вообще пришли к такому выводу?
— Ну, ты же типа кричишь на всю школу: «Я люблю Кануму-сан!» — всем своим видом.
— Нет.
— И то правда. Если уж признаваться, то кричать надо с крыши! Собрать всю школу! Если надумаешь, позови меня, ладно?
— Не надумаю.
Мидзухито почти простонал это, но Харука, пропустив его слова мимо ушей, задумчиво произнесла:
— Но ведь Канума-сан уже давно не ходит в школу, да?
— Э-э, ну да...
Разумеется, он знал это лучше кого-либо.
— Хм-м. Это так по-рок-н-ролльному!
— Что здесь рок-н-ролльного?!
Столкнувшись с Харукой, которая откровенно развлекалась, комментируя чужой позор, Мидзухито захотелось разрыдаться.
●
— Значит... никаких результатов.
После уроков.
Место действия — задний двор школы.
Сиико, склонив голову, смотрела на обессиленного от морального истощения Мидзухито.
Перед ней в ряд сидели все три сикигами.
— Ну, я так и предполагала, в принципе...
— ...Слышь, ты, — Мидзухито метнул на неё злобный взгляд и простонал: — А мои страдания ради чего...
— Какие страдания? Ты же просто стоял с фоткой и звонил в колокольчик.
— Это морально истощает, причём чудовищно!!
Вспомнив эти взгляды, полные жалости, страха и шока почти от всей школы, Мидзухито был готов биться в конвульсиях прямо на месте.
— Ты же сам сказал, что поможешь.
— Да, сказал, но!
Если бы он знал, каким именно будет метод, он бы как минимум поставил условие: «Только если это не будет позором».
Разумеется, у того, что Мидзухито стоял с фотографией у ворот, была причина.
На самом деле три фамильяра Сиико развернули особый барьер. Они измеряли душевные «колебания» любого, кто в него входил. Логика была проста: если человек ненавидит Миюки настолько, чтобы её проклясть, то при виде её фотографии его эмоции должны были резко подскочить.
Колокольчик был нужен лишь для того, чтобы привлечь внимание проходящих и заставить их посмотреть на фото.
Конечно, было бы проще напрямую измерить силу или направление проклятия, но, как объяснила Сиико, проклятие не всегда исходит от самого человека (например, оно может исходить от соломенной куклы), поэтому этот метод не слишком надёжен.
В итоге, пожертвовав репутацией и нервами Мидзухито, они выяснили следующее: «Подозреваемых нет».
Конечно, многие пугались или удивлялись самому поведению Мидзухито, но сикигами не зафиксировали никаких эмоций, связанных с ненавистью или злобой.
— Выходит, среди учеников нет никого, кто злился бы на Миюки-сан, ненавидел её или завидовал ей настолько сильно, чтобы навести проклятие, — Сиико скрестила руки на груди.
— Ну, если не считать тех, кто мог вообще не прийти в школу...
— И тех, кто опоздал и прошёл мимо нашего «контрольно-пропускного пункта».
— Хм-м...
Стоит ли им копать дальше в школе?
Или пора переключаться на тех, кто не связан со школой?
Конечно, проверять родственников Миюки или её старых знакомых из средней и младшей школы силами одного лишь Мидзухито будет трудновато. Да и остаётся вопрос: почему старые знакомые или родственники решили проклясть её именно сейчас, а не раньше?
— Похоже... — Сиико, склонив голову, начала расхаживать туда-сюда. — Мы могли допустить одну принципиальную ошибку.
— Ошибку? Принципиальную?
— Например...
Сиико засунула руку за пазуху своей мешковатой формы... и что-то достала.
Её белые пальцы сжимали... щётку из кокосового волокна.
— Возьмём того же парня, которому отказала Миюки-сан. Ведь изначально она ему нравилась, верно?
— Ну, да...
Какое отношение щётка имеет к этому?
— И что?
— Но когда ему отказали, это чувство разом обернулось ненавистью.
— ...Допустим.
— В конечном счёте, и любовь, и ненависть — это как две стороны одной и той же монет...
И тут Сиико...
— ...Ой.
...посмотрела на щётку в своей руке и издала нелепый звук.
Похоже, она собиралась достать монетку, чтобы продемонстрировать пример, но по ошибке вытащила щётку. И, увлёкшись разговором, даже не заметила этого.
— Э-э. Не то, не то. Это не то.
Она торопливо засунула щётку обратно под форму и снова начала рыться.
И тут что-то пошло не так... «дзынь-дзынь» — из-под подола её формы посыпались монетки.
— Ой...?
Она поспешно присела на корточки и принялась их собирать.
«Неужели эта девушка на самом деле невероятно неуклюжая...?»
Подумал Мидзухито, но решил пока не озвучивать свои подозрения.
— Так-с. О чём я говорила?
— О том, что это как две стороны одной монетки.
— Ах, да. Ну так вот.
Сиико положила монетку на сжатый кулак.
Это была 10-центовая монета[✱]Имеется в виду именно американская монета в 10 центов, не японские в 10 сэн (давно выведена из оборота) или 10 иен.. В следующую секунду она подкинула её большим пальцем, и та, сверкая, взмыла в воздух.
— Перевернулась — и вот результат.
Поймав упавшую монету между тыльной стороной левой ладони и правой ладонью, Сиико посмотрела Мидзухито прямо в глаза. Видимо, ей очень хотелось подкрепить свои слова этим трюком, раз она так упорно искала монетку.
— Сильная любовь легко может перерасти в сильную ненависть. Если говорить прямо, и любовь, и ненависть исходят из одного и того же человеческого желания — желания быть счастливым.
— Счастливым?
Это слово показалось Мидзухито неожиданным.
Понятно, что любовь исходит из желания счастья, но...
— Тебя опозорили. Или ты не можешь получить человека или вещь, которые нужны тебе для счастья. И тогда ты начинаешь ненавидеть. Если бы человек был полностью удовлетворен, ему не было бы нужды кого-то ненавидеть или проклинать. Следовательно, ему не хватает счастья.
Она убрала ладонь: монета лежала орлом вверх.
— Иными словами, это лишь реакция или следствие стремления к счастью. В самом этом стремлении нет ничего хорошего или плохого.
Сиико взяла монету пальцами, посмотрела на неё пару секунд... и бросила Мидзухито.
— Опа...
Мидзухито рефлекторно поймал её обеими руками.
Когда он разжал ладони, монета лежала... решкой вверх.
…………
Орёл или решка — это всё та же монета. То же самое.
Симпатия и ненависть исходят из одного источника. Просто результат... сторона монеты — выпадает разная.
Значит...
— ...Сиико.
— Что?
— Знаешь, ты...
Мидзухито пристально посмотрел на неё.
— ...потрясающая.
— Э? С... с чего вдруг?
Сиико удивлённо заморгала.
— Рассуждаешь как взрослый человек...
Её взгляд на вещи кардинально отличался от взглядов Мидзухито.
Скорее всего, это результат её опыта — работы разрушительницей проклятий, где ей приходилось сталкиваться с самыми разными формами человеческой любви и ненависти. Слушая её, Мидзухито чувствовал себя наивным ребёнком. И тот факт, что внешне Сиико выглядела совсем юной, только усиливал этот контраст.
— Взрослый? Э-это что, сарказм?
— Э? С чего бы это был сарказм?
— Ну, мне никогда не говорили, что я кажусь взрослой, да и вообще, я же не выгляжу на свои восемнадцать...
— Погоди-ка. Я только что услышал нечто невероятное!?
Восемнадцать!?
Она старше него, старше Миюки... старше даже Харуки-сэмпай!?
«Н-не может быть...!»
Да она же выглядит от силы на ученицу средней школы!
— Что такое?!
— Да нет, я просто...
Под её суровым взглядом Мидзухито поспешил сменить тему.
Видимо, тема её детской внешности была для неё больным местом.
— Я имел в виду, что твои мысли звучат очень по-взрослому. Я про твоё внутреннее состояние. Как вчера, когда на нас наехали эти хулиганы — ты смотрела на всё словно со стороны. Обычно люди...
Обычно, когда находишься в самом центре конфликта, твои собственные эмоции — гнев, радость, печаль — неизбежно берут верх.
А Сиико сохраняла поразительно нейтральную позицию — оставалась предельно хладнокровной.
— А-а...
Сиико со вздохом кивнула.
— Говорят же, тяжёлая жизнь старит. В моей работе столько всего навидаешься. Поневоле повзрослеешь.
— Ясно...
— ...Ну что за человек, — пробормотала она себе под нос. — Почему ты всегда бьёшь... в самые больные места.
— Э? Что?
— Ничего.
Она надула губки, что совершенно не вязалось с её восемнадцатью годами.
— В общем...! — Сиико резко повысила голос, возвращаясь к теме разговора. — В нашей работе нельзя злиться или грустить вместе с клиентами и их окружением. Это только мешает. Затянет на их сторону. Поэтому... я предпочитаю ненавидеть само проклятие, а не того, кто его наложил.
— ...Логично.
— Так, вернёмся к нашим баранам... На чём мы остановились?
— На том, что любовь и ненависть — это две стороны одной монеты, и обе проистекают из желания счастья.
— А, точно. Так вот, когда человек пытается урвать больше счастья, чем ему положено, возникает искажение. И это искажение, по сути, и есть проклятие. Поэтому иногда люди могут проклинать кого-то совершенно неосознанно, думая, что действуют из добрых побуждений.
— Это...
Жутко звучит.
Мидзухито выпрямился, внимательно слушая Сиико.
— В конце концов, магия — это всего лишь искусство придавать воле форму с максимальной эффективностью. И если желание достаточно сильно, при определённых обстоятельствах оно запросто может обратиться в проклятие.
Сиико указала на Мидзухито пальцем.
— Твоя кукла — отличный пример.
— Э...?
Мидзухито удивлённо заморгал.
Он никак не ожидал, что речь зайдёт о его фигурке.
— Именно потому, что ты вырезал её с такими сильными чувствами, она стала магическим предметом и смогла вмешаться в поток проклятия. Обычно такие мощные артефакты так просто не получаются.
— ...Эм, это ты меня сейчас хвалишь?
— Как сказать, — ответила Сиико. — В этот раз всё обернулось хорошо, но могло получиться и с точностью до наоборот.
…………
То есть... один неверный шаг — точнее, даже полшага — и эта самая фигурка могла бы стать источником проклятия, которое терзало бы Миюки? Раз сильные эмоции имеют такое мощное влияние, независимо от того, хорошие они или плохие, то, перейдя черту и став конкретным действием, они зависят лишь от сложившихся условий...
— Две стороны одной монеты.
Видя, как Мидзухито скривился, представляя, что его творение могло стать проклятой куклой... Сиико тихо произнесла это, словно наставляя его.
●
В итоге... они решили сменить тактику расследования.
Они поняли, что копаться дальше в школе нет смысла: здесь они вряд ли найдут источник проклятия. Так что публичный позор Мидзухито всё же принёс свою пользу.
Мидзухито и Сиико вернулись в дом Канумы.
Если это не кто-то из школы, то... кого подозревать в первую очередь? Родственников?
Или старых знакомых из средней школы?
В любом случае, нужно было с чего-то начать. Чтобы изучить родственные связи и прошлый круг общения, Мидзухито и Сиико, с разрешения матери Миюки, принялись тщательно прочёсывать её вещи.
— Начнём, пожалуй, с фотографий... с фотоальбомов, — предложила Сиико.
Они уселись на пол в гостиной, обложились позаимствованными альбомами и стали методично их просматривать.
Но это... оказалось на удивление тяжёлым трудом.
Родители Миюки, судя по всему, обожали фотографировать: количество альбомов — и фотографий в них — было просто невероятным. Даже если брать только те, где была Миюки, набиралось больше двадцати томов. И если рассматривать каждую фотографию внимательно... Мидзухито сомневался, что они управятся за один день.
— Э-эх...
Мидзухито вздохнул.
Казалось бы, просто фотографии. Но всматриваться в каждую деталь, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, — занятие изматывающее. От постоянного напряжения глаза высохли и болели.
Мидзухито искоса взглянул на Сиико.
Она не отрываясь изучала выпускной альбом Миюки из средней школы.
Мидзухито снова вернулся к просмотру фотографий. На самом деле всё это было похоже на попытку поймать облако. Нет никакой гарантии, что человек, наложивший проклятие, вообще есть на этих снимках.
Оставалось лишь полагаться на интуицию и продолжать поиски.
Но...
«А... какая же она милая».
Листая альбом, Мидзухито поймал себя на этой мысли.
Естественно, он думал о Миюки на фотографиях.
Видимо, это снимки из начальной школы. У неё и тогда были такие же правильные, красивые черты лица, но, как она сама и говорила, в ней чувствовалась какая-то хрупкость... очень тонкая, болезненная аура. Однако именно это придавало ей образ «трагичной красавицы», делая её невероятно фотогеничной.
— ...О?
Вдруг Мидзухито заметил картонную коробку рядом со стопкой альбомов — ту самую, в которой они и лежали. На дне лежало что-то ещё не тронутое.
— ...Тетрадь?
Мидзухито достал её.
Обычная общая тетрадь в простой обложке, такие продаются на каждом шагу.
Не ожидая ничего особенного, он перелистнул страницу.
И...
— ...Ого.
У него вырвался невольный вздох.
Это были... записи о болезни Миюки в раннем детстве. Судя по почерку, их вела мать.
В тетради с пугающей тщательностью фиксировались все данные о здоровье девушки.
Рост, вес, результаты всех больничных анализов — всё было занесено сюда. И к этому прилагались личные наблюдения и мысли матери.
Когда появилась сыпь. Когда была рвота. Когда ей стало лучше. Чем её кормили и как это повлияло. И так далее, и так далее — здесь было записано абсолютно всё, что касалось болезни Миюки.
По сути, это был дневник борьбы с болезнью, который вели мать и дочь.
Кое-где были вклеены фотографии: маленькая Миюки с беззаботной улыбкой и молодая мать, улыбающаяся ей в ответ. Если не обращать внимания на то, что это снято в больнице, то это были просто трогательные кадры счастливой семьи.
«Как же её любили и берегли...»
Рассматривая фотографии, подумал Мидзухито.
— ...Надо постараться.
Ради Миюки.
Ради её мамы.
Нужно как можно скорее снять проклятие и избавить их от этих мучений.
Мидзухито с силой потянулся, разминая затёкшие мышцы, и снова погрузился в изучение фотоальбомов.
●
С тех пор как Мидзухито начал помогать Сиико, он часто возвращался домой поздно.
Он предупредил родителей, что будет ужинать с друзьями, и поскольку те придерживались политики «делай что хочешь, главное, не забрасывай основные обязанности», проблем с этим не возникло.
Поэтому Мидзухито немного расслабился.
Точнее сказать, совершенно и напрочь обо всём забыл.
— Я до...
— Извращенец!
Не успел он войти в дом и даже договорить «дома», как в него полетело жёсткое оскорбление.
Сняв обувь и подняв голову, он увидел Сумико. Она стояла уперев руки в бока, широко расставив ноги, словно статуя божества-хранителя Нио. И не просто стояла с надменным видом, а излучала такую мощную ауру «Я в ярости!», что это можно было почувствовать кожей.
— ...Чего?
Мидзухито тупо уставился на сестру.
Его часто называли «отаку» или «придурком», это было делом привычным... Но чтобы так прямо и чётко назвали «извращенцем» — это было впервые. И, судя по всему... Сумико специально дожидалась его возвращения, чтобы сказать именно это.
— С чего вдруг?
Последние несколько дней он даже фигурки не лепил, так что поводов для ругани, по его мнению, не давал...
…………
Сумико, надув щёки, молча сверлила его взглядом.
Похоже, она не собиралась объяснять причину своего внезапного выпада.
— Я что-то сделал?
— В том-то и проблема, что ты ничего не сделал!
— ...А?
Поразмыслив несколько секунд...
До Мидзухито наконец дошло.
— Ах...!
Точно, брелок для её подруги.
Он пообещал починить его... но так и забросил это дело.
— Брелок, да?
…………
Сумико продолжала молча сверлить его взглядом.
Да, он сам согласился помочь и забыл об этом — вина полностью на нём.
— Извини. Но «извращенец» — это как-то чересчур, не находишь?
— Если не извращенец, то сластолюбец.
— ...Сластолюбец... ну ты даёшь...
Слово не из тех, что часто услышишь в повседневной речи.
Видимо, у Сумико неплохие оценки по литературе. Хотя вряд ли знание слова «сластолюбец» как-то с этим связано.
— Или конченный похабник.
— Сумико.
…………
— Тебе не кажется, что все твои ругательства как-то подозрительно сосредоточены на одной конкретной теме...?
…………
— Да что с тобой такое.
Честно говоря, он был измотан.
Сил на то, чтобы терпеть бессмысленные нападки сестры, у него не было.
В конце концов, ремонт брелока — дело не такое уж сложное, он вполне может по-быстрому закончить его перед сном. С такими мыслями Мидзухито прошёл мимо Сумико, которая так и стояла, надув губы.
И тут...
— ...Подруги мне рассказывали, — негромко произнесла Сумико.
— Говорят, ты в последнее время всё время таскаешься с какой-то странной девчонкой.
— Со странной девчонкой?
Мидзухито остановился и обернулся.
Неужели слухи о его сегодняшнем позоре у школьных ворот уже дошли до средней школы его сестры?! Вот это скорость! — инстинктивно подумал он.
Но «всё время таскаешься» вряд ли относилось к Миюки.
А значит...
— А.
Это о Сиико.
— И об этом ходят слухи.
— ...Случайно не про девушку, которая ходит в мешковатой школьной форме или в странном чёрно-белом наряде жрицы?
— Что? Их две, что ли? — прищурившись, спросила Сумико.
— Нет. Это один и тот же человек.
Он проводил с ней всё время и уже привык, но... объективно говоря, внешность Сиико была невероятно странной.
И дело не только в наряде жрицы, но и в этой школьной форме Миюки, которая была ей не по размеру. Честно говоря, школьная форма вообще не очень ей подходила.
Если бы его спросили, что бы ей пошло больше, он бы и сам не знал, что ответить.
— Говорят, ты постоянно с ней шепчешься и о чём-то секретничаешь.
— ...А-а...
То, как они вынюхивали информацию вокруг Миюки, со стороны действительно могло выглядеть как «секретничанье»... и казаться весьма подозрительным. Впрочем, Мидзухито и сам подумал так же, когда впервые увидел Сиико, так что реакция окружающих была вполне закономерной.
Но...
— Ну, она, конечно, странная, да. Но странная у неё только одежда.
Мидзухито решил сказать пару слов в защиту Сиико.
— И этому есть причина. Она хорошая девчонка, правда.
…………
Он думал, что развеял недоразумение, но... взгляд Сумико стал лишь ещё более суровым и подозрительным. Она явно была не в духе. Мидзухито совершенно не понимал, что происходит.
Сумико, сверля его недовольным взглядом, спросила:
— Это твоя девушка?
— А? Нет, нет, нет, нет!
Мидзухито поспешно замотал головой.
Быть такого не может. Да, они с Сиико стали кем-то вроде «напарников», но... это лишь на время, пока не решится проблема Миюки.
— Нет, конечно. У нас просто есть общее дело, так сказать, наши интересы совпали, вот мы и действуем вместе.
— ...То есть не девушка? — выражение лица Сумико слегка смягчилось.
— Вообще ни разу.
— Вот как. Хм.
Сумико кивнула, будто бы поняв что-то для себя.
Смотря на сестру, Мидзухито спросил:
— И к чему всё это? Даже если бы я встречался с Сиико — ну, с этой девчонкой — какое тебе до этого дело?
— Д-да... естественно, мне нет дела! — лицо Сумико залилось краской, и она выкрикнула: — Мне вообще плевать, с кем ты встречаешься!
— Ну вот и отлично.
— Просто... просто ты чёртов отаку! Для такого, как ты, завести девушку — это уже наглость! Ты же каждый вечер лапаешь свои непристойные фигурки и пускаешь слюни: «О, моя вайфу, ах-ах!».
— Да не говорю я такого!!
И откуда эта малявка вообще набралась таких штампов?
— К тому же, если пойдут слухи, что мой брат встречается со странной девчонкой, на меня тоже начнут косо смотреть! Это просто бесит! Понял?! Только из-за этого!
Выпалив всё это на одном дыхании... Сумико отвернулась и зашагала в сторону гостиной.
Глядя ей вслед... Мидзухито едва сдержал смех.
— Какая классическая цундэрэ.
То, что он всегда говорил то, что думал, было одновременно и его сильной, и слабой стороной.
— Кто тут цундэрэ?! — развернувшись, рявкнула Сумико, словно готовая его укусить.
— Ты дурак, что ли? Фу, мерзко!
Выпалив это, словно бросив ему в лицо, она, на этот раз уже не оглядываясь, ушла в гостиную.
Мидзухито, оставшись один в коридоре, какое-то время лишь криво усмехался.
— Ничего не меняется… — пробормотал он.
В детстве Сумико была очень привязана к старшему брату — по крайней мере, ему казалось, что она всегда хвостиком ходила за ним. А когда Мидзухито собирался пойти погулять с кем-то другим, она часто плакала и капризничала. Видимо, думала, что брата у неё «отберут».
Наверное, для неё это было сродни тому, как если бы у неё отбирали любимую игрушку или питомца.
Возможно, где-то в глубине души это чувство сохранилось до сих пор... иногда она обращала внимание на слова и поступки Мидзухито в самых неожиданных ситуациях.
Скорее всего, она считает его кем-то вроде «никчёмного старшего брата, за которым нужен глаз да глаз». Вот и сейчас, ситуация с Сиико, вероятно, вызвала у неё своё, специфическое беспокойство.
— Вечно всё выворачивает… С таким характером она сама себе парня никогда не найдёт, — пробормотал он, поднимаясь по лестнице, чтобы наконец пойти в свою комнату.
Могла бы выражать своё беспокойство как-то понятнее и искреннее, думал он. Конечно, он понимал её смущение, но... у Мидзухито далеко не всегда находилось время и желание угадывать: «А, это она так свои цундэрэ-замашки проявляет».
— ...Цундэрэ?
Внезапно зацепившись за эту мысль, Мидзухито замер посреди лестницы.
Само собой, термин «цундэрэ» — это сленг отаку, сокращение от «цун-цун дэрэ-дэрэ». Так называют персонажей с довольно специфическим поведением: они до беспамятства влюблены в кого-то, но из-за оглядки на чужое мнение и собственного стеснения ведут себя с объектом симпатии резко и грубо.
Изначально это понятие применялось к романтическим отношениям, но то, как вела себя Сумико с Мидзухито, было проявлением родственных чувств. Значит, это поведение не обязательно ограничивается только любовью.
— Не обязательно только любовью...
Пробормотав это вслух, он почувствовал, как что-то не даёт ему покоя.
«Принципиальная ошибка».
«Две стороны одной монеты».
Поведение, противоречащее истинным чувствам.
Точно... а не существует ли чего-то прямо противоположного «цундэрэ»?
«Никто бы не стал завидовать такой, как я».
Вспомнились слова Миюки.
Она совершенно не была уверена в себе. Комплексы. Из-за слабого здоровья она не могла полюбить саму себя.
Осознавать разочарование и отвращение к самому себе — это, должно быть, очень тяжело.
А значит...
— ...Неужели.
Мидзухито всё это время думал, что проклятие на Миюки наслал кто-то чужой.
Но разве нет вероятности, что Миюки, сама того не осознавая, проклинает саму себя?
Кажется, Сиико говорила, что «иногда люди делают это неосознанно»?
— Да быть того не может...
Нет. Это всего лишь предположение. Хотя это уже просто паранойя какая-то.
И всё же... возможно, именно это и означает «принципиальная ошибка».
Есть вещи, которые невозможно заметить, пока не поставишь под сомнение саму базовую предпосылку происходящего.
…………
Надо немного отдохнуть... а потом на свежую голову всё обдумать.
С этими мыслями Мидзухито возобновил подъём по лестнице, чтобы наконец бросить сумку у себя в комнате.